ГЛАВА 2

АЛИНА

Мы бродили по улицам час или больше. Город выглядел мрачно. Несколько раз мы обходили большие толпы возле лавок без вывески и слышали злой шепот: «Скоро и без заговоров дышать нечем будет!».

— Это за цветами, разумеется увядшими, — объяснил Лирэн. — С тобой гулять опасно: привыкнешь, что цветы не нужны, расстанемся — и не заметишь, как задохнешься.

Я промолчала. Сказать «не гуляй» было бы грубо, а «не расставайся» — глупо. Хотя… Просто так взять и расстаться мне бы не хотелось. Франсю и Луи — кстати, как там бедняга? — были милыми соседями, однако, чтобы мне более-менее понимать лепесточников, с ними надо было бы прожить лет десять, чего я не планировала. Маленький принц — что с тобой сейчас, Нико? — ребенок, за которого я взяла ответственность. Но ребенок — это ребенок. Пусть такой же чудесный, как и лепесточники.

А с этим красавчиком я, пожалуй, смогла бы подружиться и в своем мире. Да, конечно, красавец-мужчина, самый крутой, веселый, наглый — продолжите список. Но внутри этой оболочки, на которую я по самое не могу насмотрелась в обычной жизни, было крепкое ядрышко. За одну наглость в лидеры разбойников не выбирают.

Между тем спутник, не догадывавшийся, что он объект моего рассуждения, остановился.

— Звякалки у меня завсегда с собой, но пополнить запас не помешает.

— Снимешь наличку с банкомата? — спросила я.

Лирэн удивленно взглянул на меня, словно услышав что-то знакомое и при этом непонятное.

— Потом объяснишь, — сказал он, скрываясь в дверях лавки, которую по внешним признакам можно было назвать дорогим магазином.

Я осталась у дверей, вглядываясь в газету. Местный алфавит я так еще и не освоила.

Начал накрапывать дождик. Я уже хотела зайти внутрь, но услышала:

— Уважаемая гражданка, вас потеряли?

Рядом был уже привычный патруль стражи. Вежливый — понятно, сейчас я не лепесточница. Но что-то ответить надо.

Выручил Лирэн, выскочивший из лавки.

— Дорогая, ты, надеюсь, исполнила гражданский долг? — мгновенно сказал он.

— Не успела, — удивленно ответила я, включаясь в игру.

— Уважаемые хранители порядка, я сам вас искал, чтобы спросить. Там на углу какой-то шутник недавно нарисовал тюльпан с короной. Это, что ли, теперь разрешено?

Оба стража, несмотря на оружие и амуницию, превратились в сухие листья и буквально улетели туда, куда указал Лирэн.

— А вот нам — в противоположную сторону. Не бегом, но быстро, — сказал он. — Я снял с этой банкомамы или банкопапы, как там у вас. — Он хлопнул себя по отяжелевшему карману.

— Никого не зарезал? — спросила я.

— Ежегодный налог за спокойный сон. Братство их в этом году еще не навещало, зато явился сам маршал. Пошли, пока не полило. Это можно выкинуть.

Газету я выкидывать не стала, зато соорудила из нее подобие шапки, что восхитило Лирэна. А я обрадовалась дождю. Вообще-то, настоящего ливня в городе я еще не видела, так, морось. Но я не раз наблюдала, как лепесточники умели собирать даже самые скудные водные дары неба. Из этого дождика средней интенсивности они себе уж точно создадут запасы. Да и тюльпанчики не надо поливать.

В очередном проулке Лирэн внезапно звякнул в одинокий колокольчик. В стене открылась дверь, мой спутник туда шагнул, потом вышел и протянул мне изящную белую маску, украшенную цветами.

— Это первое правило посещения салона, — сказал он, натянув на лицо черную маску со скрещенными шпагами. — Без масок сюда нельзя. К тому же, если ты, впав в порок гнева, заколешь обидчика, не снимая маски ни с него, ни с себя, тебя еще могут пустить сюда в следующий раз. А вот сорвать маску с твоего обидчика, даже мертвого, — нельзя.

Мне захотелось снять маску с него самого — понять, смеется он или серьезно. Но Лирэн уже вошел и мне оставалось последовать.

Невзрачный коридор привел нас в достаточно большой зал. Половину занимали столики, почти все пустовавшие. Местный служитель открыл дверь в кабинет. Там, кроме столика и стульев, была софа.

— Изучим меню и начнем с чревоугодия, — сказал Лирэн. — Маску можно бросить на диван.

И я опять не ответила на колкость, так как поняла, что хочу есть. Причем не какой-нибудь сухарь с печенькой на бегу. Нормального супа — вот чего я вожделела эти дни.

Вот только как изучить меню? Строчки, как и в привычном нам шрифте, полагалось читать слева направо, это уже поняла. Что, к сожалению, не помогало усвоить смысл прочитанного.

Придется попросить о помощи кавалера. Раз уж он даму ужинает, пусть ей меню и читает. Или если меню нет, то рассказывает.

— Закажи, пожалуйста, похлебку, — попросила я.

Еще одна проблема коммуникации с местным народом — я разбираю их язык, но там, где не уверена, предпочитаю использовать уже услышанные слова. К тому же освещение нашего кабинета было очень уж скудным: плотные шторы надежно закрывали узкое оконце, а свет настенных свечей позволял предаваться любым порокам, кроме чтения текстов, включая отсутствующее меню.

— Похлебку? — переспросил Лирэн.

— Да, — кивнула я и уточнила: — Горячий отвар из мяса и кореньев, с приправами.

Мой собеседник улыбнулся, потом рассмеялся. Похоже, я выбрала не совсем подходящее слово, что-то вроде «хлёбово» или даже «хрючево». Моя стряпня на пустоши вполне подошла бы под это определение. Чего спорить.

— Лучше заказать суп, — наконец сказал Лирэн. — Если принесут похлебку, мне придется вылить ее на лакея или приказать ему съесть самому.

В эту секунду колокольчик на стене сказал мелодичное «дзынь-зинь». Я заметила, что шнурок через дырку уходил в зал — звон заменял стук в дверь.

— Войди, — распорядился Лирэн. — Славный малый, — усмехнулся он официанту, которых здесь, как я поняла, называли лакеями, — моя дама желает суп «Развратный герцог». Также жаркое «Неумеренный граф», фруктовую корзину и цветник на закуску. Да, большую бутыль вина «Отдых сладострастника»…

— И такую же бутыль фруктовой воды «Похмелье пропойцы-аристократа», — сымпровизировала я.

Лакей-официант взглянул на меня с таким удивлением, будто заговорила софа, накрытая узорным покрывалом. Я тоже с интересом смотрела на него, точнее на расшитую ливрею, только сейчас разглядев сюжет рисунка: на берегу речки сидели пастух и пастушка, правда одетые как жених и невеста, а над ними вместо амурчиков кружили крылатые чертенята.

— Да, — продолжил Лирэн, — и еще корзиночку хлеба «Благородный нахлебник».

Лакей удалился, аккуратно закрыв дверь.

— Суп и жаркое будут готовить, — сказал Лирэн. — Вино и закуски принесут сейчас.

— Я не хочу вина, — ответила я.

— И я не хочу, — с печальной усмешкой вздохнул Лирэн. — Пойми, деточка, в жизни бывают минуты, когда вино само хочет нас.

«Подотри соплю под носом, разболтавшийся философ!» — вспомнила я бабушкину присказку. Но не озвучила. Во-первых, при всей своей наглости он не сопляк. Во-вторых, вспомнила другую мудрость, уже собственную: не мешай другим учить тебя жизни. Просто живи как считаешь нужным и пусть другие болтают что хотят.

Все равно обидно. Чтобы отвлечься, я задумалась, о каком же «цветнике» шла речь? Настоящие срезанные цветы стояли на столе в высокой вазе и выглядели вполне свежо, как за день до утилизации в нашем салоне.

Я начала вспоминать почти забытые трудовые будни. Да так старательно, что почти не слышала болтовни Лирэна, как он, выпив море вина, скрывался от врагов, догонял врагов и побеждал их. Да-да, думала я, мальчики никогда не пьянеют, просто иногда выпьют и им не везет больше, чем если они трезвые! Эту мудрость я, конечно же, не озвучила, а прокрутила в своей голове.

Что такое «цветник», я поняла, когда после нового звона в кабинет явился лакей с огромным подносом. Там было блюдо с волованами и птифурами. Судя по запаху, все закуски были мясными, причем ветчина или паштет изображали головки различных цветов. Лакей также поставил блюдо с небольшими хлебцами, две большие бутыли и два бокала.

Лирэн кивнул. Лакей наполнил бокалы и удалился.

— За удачу, Лина, — улыбнулся мой спутник.

Я улыбнулась тоже и, не успел он понять, почему я отвожу бокал, вылила вино на пол. Кабинет наполнил столь изысканный аромат, что я мысленно назвала свой поступок преступлением. Однако, как говорил Наполеон, это было преступлением, но не ошибкой.

Поэтому я столь же легко и непринужденно поставила бокал на стол, наполнила из второй бутыли и на всякий случай отхлебнула. Или я угадала с названием, или мне сделали коктейль по заказу. В любом случае от такого напитка и правда можно протрезветь. Это было что-то вроде имбиря и лимонного сока. Но главное, в напитке не присутствовал алкоголь.

Смотреть на Лирэна было занятно. Выражение его лица напоминало дракона, который закогтил дерзкую принцессу, взмыл за облака, подбросил, поджарил гневным дыханием, проглотил. Выплюнул, регенерировал, спустил на землю. И так пять раз подряд без остановки.

Потом он резко выбросил руку, схватил мой бокал за ножку, потянул на себя. Мне показалось, что оторвется или моя десница, или стеклянная верхушка, или он перебросит меня на свою сторону стола вместе с сосудом. Поэтому я отпустила бокал. Главное — не вскрикнула.

Сильный, зараза! И что делать, если выльет в лицо? Убивать или убегать?

Лирэн приподнял бокал и вылил в винную лужу на паркете. Аромат в кабинете стал насыщенным.

— Женщина, за удачу можно пить только вино, — наставительно сказал он и потянулся к бутыли.

Умный не всегда уступает — иногда уступать нельзя. Но можно пойти на компромисс, чтобы не рушить наш тандем.

— Я выпью вина за удачу, но столько, сколько налью сама, — сказала я, надеюсь, твердо.

Схватила бутыль — тяжелая, зараза! Отметила, как рука Лирэна потянулась ко мне, но остановилась на полпути. Налила две столовые ложки. Аккуратно поставила на стол бутыль, стерла пальцем каплю, спускавшуюся по стеклу, лизнула и почти незаметно вздохнула — такой напиток пролился!

Лирэн дернул за незамеченный мною шнурок. За стеной, как я поняла, достаточно солидной, тихо звякнул колокольчик.

— Нужно вытереть, — сказал он лакею и пустил по столу монетку на ребре.

Тот подхватил ее быстрее, чем тропический ящер языком зазевавшуюся мушку, и исчез за дверью.

— За удачу, — повторил Лирэн, поднимая бокал.

Я выпила свою скромную порцию и одобрила свою решимость. Два таких бокала, пожалуй, уложили бы меня на софу.

В кабинет вбежали двое мальчишек-лакеев в ливреях попроще, с тряпками и ведром. За пару минут они победили винно-имбирный потоп, получили еще монету и скрылись.

Я съела парочку «цветков». М-м-м, это нечто! Как после них вернуться к лепешкам на пустоши? Может, захватить несколько с собой, в коробочку или корзинку?

Лирэн взял мой бокал, улыбнулся, наполнил его имбирным напитком. Себе налил вина.

— Вот что любопытно, — заметил он, прихлебывая вино и надкусывая корзиночку с розой из ветчины. — Мне нередко встречались дамы, прекрасно понимающие, что им нужно. Но они-то на своем пути к райскому винограду обычно умильные и сговорчивые. А вот дама, неуступчивая в мелочах, — редкий фрукт.

— Понимаю, — улыбнулась я, ругая себя, что доедаю четвертый волован. — Вы предпочитаете женщин особо уступчивых и предупредительных. Они и вам вина нальют, и сами выпьют, и поцелуют вам ручку, и вымоют ножки, и откроют ротик, только когда вы разрешите. Только цели у таких дам бывают интересные. «Да, да, да», а когда вы выпьете этого прекрасного вина на два бокала больше, чем думали…

— Я всегда знаю, сколько пить, — вставил Лирэн, но я предпочла напор поезда, который, как известно, остановить невозможно.

— Выпьете, ляжете спать, а эта дама не только вас разденет и разует, но заодно и отрежет голову. Вот такая у нее была конечная цель. Согласитесь, что и в неуступчивости есть плюсы.

Лирэн удивленно взглянул на меня и расхохотался.

— Да, встречал я и таких девиц. Имел дело. Но, как говорит наш общий друг, «ведь моя голова еще на плечах». Насчет вас у меня сомнений нет — моя голова в безопасности. А есть вот такой интересный вопрос, насчет тебя. Догадываюсь, что ты…

Я внутренне напряглась.

— Что ты на своей Земле, пока там жила, часто командовала мужчинами. Была вдовой хозяина большой мануфактуры или землевладельца. Ведь так?

Блин, ну и фантазии у молодого человека! Я представила себя женой олигарха или барыней-сударыней-помещицей. Интересно, ей полагалось самой ходить с кнутиком по полю, подгонять землеробов, или поручать эту функцию кому-то другому?

От моего фырка несколько капель ароматного бульона полетели на скатерть. Тем временем мозг услужливо прокручивал биографию, выставляя метки на руководящих эпизодах.

Средняя школа, я временный капитан волейбольной команды. Нет, мужчин в подчинении не было.

Вуз, да, была старостой. Тоже ненадолго.

Школа, я уже училка. Тут командовать мужчинами, конечно подросткового формата, пришлось. Не то чтобы работа совсем не понравилась — не понравилось, как платили и что при этом требовали.

Ну, а потом — офисные кабинеты, консультационные столики, даже была тренером. Ну да, иногда и мужчинами командовала.

Но не будешь же рассказывать такие скучные нюансы этому борцу с гусе-лебедем. Хотя он смотрит на тебя с интересом и этот интерес можно назвать искренним.

— Мне иногда приходилось командовать мужчинами в больших лавках, в которых продавали цветы, — наконец ответила я. И тут же задала вопрос, который даже не задумала — он сформировался в голове по своей программе. В ту самую секунду, когда поняла, что нам предстоит совместное путешествие. — А твои ребята, которые очистили большую лавку и заодно прихватили меня, они еще делали такие набеги?

Спросила и замерла, не зная, какой из ответов будет страшнее. Или «это было последний раз, лимит переходов закрыт», или «ходят через день, следующий рейс завтра».

Удержусь ли я от немедленной просьбы: возьмите меня, пожалуйста! Я вам обеспечу контейнер роз и вагон тюльпанов, только верни-и-ите!

А как же Франсю, как же Луи со своей раной? И этот мелкий принц, похоже приручивший меня так надежно, что за спиной незаметно вырос пышный лисий хвост.

— Мои ребята пытались, — неторопливо ответил Лирэн, державший в руке крыло величиной с дамский веер, — но с тех пор удачи не было. Даже Туманный компас ни разу не дернулся. Лина, похоже, ты радостно огорчилась, я прав?

Ух ты, криминальный психолог! Разгадал, зараза, увидел. Как-то даже не очень приятно сидеть напротив чавкающего рентгена!

— Я даже понял, почему мои ребята не смогли сразу найти тебя на пустоши. Лепесточники приняли тебя в семью, а они своих не сдают. А уж малой-то как на тебя смотрел! Это удача в его годы — по приютам помыкаться и встретить такую мамочку.

Последнюю фразу Лирэн сказал с тихой печальной завистью. Мне от этого все равно легче не стало. Захотелось если не испортить ему аппетит, то добавить на рожу немножко задумчивости.

И я вывалила другой вопрос, возникший еще вечером, когда этот герой явился с пистолетом и шпагой защищать нас от гвардейцев Добродетели, да и своих ребят.

— Со мной понятно. А ты почему защищаешь лепесточников?

Ох, Линка, не провоцируй. Еще скажет: «Действительно, с чего бы это?».

Но Лирэн взглянул серьезно, наморщив лоб. Наконец ответил:

— Почему? Ну, во-первых, меня с детства называют Криллэ. Легенду о нем ты тоже не слышала?

— Лепесточникам она явно была не интересна, — ответила я со свирепой кротостью.

— Ну да, эти пустырные ребята действительно далеки от таких историй. Рассказываю. Давным-давно, во времена Эннера Великого, был такой сержант, бастард скромного рыцаря, короче человек не очень-то заметный. Когда король отправился в очередной поход, этот Криллэ командовал отрядом легкой пехоты. Поход не задался, король отступил и велел поставить сержанта в караул то ли на лесной просеке, то ли в горном ущелье с приказом протрубить, когда появится вражеский авангард. Армия разбила лагерь, развела костры, некоторое время спустя услышала трубу. Уже стемнело, король считал, что враги биться ночью не будут, а сколько их, расскажет Криллэ, когда явится. Некоторое время спустя труба прозвучала опять. Потом снова и снова. Потом явился гонец и сказал, что Криллэ сражается в этом узком ущелье. «Господа, на коней, — повелел король. — Вы не можете проявить меньше благородства, чем этот полупростолюдин». Когда подмога явилась в ущелье, враги бежали, а Криллэ обнаружили под горой вражеских трупов. «Ваше величество, вы велели мне трубить, а отступать — не приказывали», — прошептал он.

— Красиво, — заметила я. — Это называется медаль «Слабоумие и отвага».

— А что, в вашем мире такую дают? — спросил Лирэн с таким серьезным интересом, что я еле сдержала смех. — Если такая была бы у нас, я получил бы ее еще в пять лет, когда стая ребят, каждый старше меня, решила бросить щенка в реку.

— И у них не получилось? — спросила я с искренним интересом.

— Щенок остался сухим, зато из речки пришлось выбираться мне, — ответил Лирэн. — В приюте незнакомцы пытались угадать мое имя и иногда думали, что оно — Криллэ. Кстати, тот самый герой выжил и дослужился до маршала. Но так получается не у всех. Ты слышала историю про башню Криллэ?

— До этого вечера я не слышала даже про Криллэ без башни.

— А это совсем недавняя история, не с таким хорошим концом. Был парнишка-простолюдин, получивший это имя в детстве и решивший его оправдать. Пошел в королевские солдаты, заработал офицерские погоны и дворянство, попал в гвардию. В тот год, когда все случилось, он был в чине капитана и охранял королевский арсенал рядом с дворцом. Настал День Свободы, дворец пал, а этот Криллэ все еще удерживал свой объект. Ему предлагали сдаться, он отвечал, что с поста его может снять или маршал гвардии, или король. Маршал благополучно сбежал, а когда ему показали голову короля, Криллэ ответил, что теперь тот точно не может отдать ему приказ, и продолжал сражаться. Когда же у него не осталось людей — они не погибли, а разбежались, — просто взорвал арсенал. Я этот треск запомнил на всю жизнь. Среди прочего рухнула и коронационная башня, в которой принцы становились королями по-настоящему.

— Им подгоняли корону по размеру головы? — уточнила я, слегка поеживаясь от героических картин, промелькнувших в моем сознании.

— Нет, корону надевали в коронационном зале. В этой башне происходило что-то более важное, после чего короли могли выращивать цветы, их не касаясь. Твой мальчишка в этой башне не бывал точно. Ну вот, теперь ты поняла? Я — Криллэ, который делает то, чего от него не требуют. Короче, как ты говоришь — слабоумие и отвага…

— Что не помешало тебе возглавить местных воров, — усмехнулась я.

— Может, и помогло. Я легко дошел до лейтенанта при капитане, узнал, что другой капитан проиграл деньги и хочет свалить вину на мальчишку-гонца. Я при всех назвал его клинок бесчестным, суд приговорил нас к поединку, я его повалил и щекотал ножом, пока он не сказал правду. Потом были выборы, два кандидата крысились друг на друга и подговорили голосовать за меня. Да, славная была история.

— Ну, это «во-первых», — напомнила я, — а во-вторых?

— А во-вторых, — сказал Лирэн с насмешливой улыбкой, — у меня есть для тебя одно интересное предложение.

И он посмотрел на диванчик.

Это что за сюрпризы? «Кто девушку ужинает, тот ее и?..» Пусть выразится ясней, тогда я решу, с чего начать — с короткого вводного словесного курса насчет непристойных предложений или сразу с пощечины.

Между тем Лирэн подошел к диванчику, поднял свою черную маску и протянул мне мою.

— Надень. Без нее здесь можно находиться только в кабинете.

— Мы уходим? — удивленно спросила я.

— Мы же еще не доели. Мы будем танцевать.

— Я не умею, — ответила я, практически не чувствуя себя врушкой.

О местных танцах я не имела даже теоретического представления.

— Здесь не умеют все, — улыбнулся Лирэн. — Мы будем умело делать вид.

Уф-ф, кто девушку ужинает, тот ее всего лишь танцует. Но я пока не сдавалась.

— Разве мы пришли сюда не для того, чтобы спрятаться за дверью, где нас не заметят?

— Когда заперлись мужчины, у них важный деловой разговор, они что-то задумывают на будущее или делят добычу. А вот надолго запереться с женщиной — это всегда немного подозрительно.

Вот свинская мужская зараза!

— Разве с женщиной запираются не для этого? — теперь на диван указала уже я.

Лирэн покачал головой.

— Вот именно «это» происходит быстрее всего. А вот парочка, которая ест, выходит, танцует и возвращается, — наименее подозрительная. Пошли кружиться! Пусть думают, что я шепчу о любви, а я буду рассказывать о лепесточниках.

— Хм… — мой скептицизм рос, как бешеный бамбук в каком-нибудь китайском лесу, — ну, пошли… Только предупреждаю: если оттопчу ноги — не жалуйся.

На самом деле, это было, конечно, преувеличение. Уж что-что, а танцевать я любила и умела. Только вот современные танцы. Менуэты, мазурки или, того хуже, Марлезонский балет — это не ко мне.

Зал, в который мы спустились по узкой лестнице с затейливыми резными перилами, оптимизма не внушал. Такое впечатление, что в борделе попытались устроить Версаль. То есть поверх несколько выцветших бордовых обоев навертели белых занавесей, поставили мраморные статуи по углам, зеркала прилепили на каждое оставшееся пустым место. И завитушки, завитушки с позолотой.

Ну и паркет, натертый до зеркального же блеска. Вот паркет был единственным, что хоть как-то меня утешило — в темном полированном дереве смутно отражались светлые платья вычурно изогнувшихся дам и белые панталоны кавалеров, делая пол похожим на старый пруд с лебедями.

— Я эту тоску точно танцевать не хочу. — Лицо само по себе сморщилось от особенно заунывного пассажа местной скрипки.

М-да? Это называется «развлечения аристократии»? В кино про трех мушкетеров и то веселее выглядело…

— Вам не по душе высокий стиль танца лучших королевских балетмейстеров? — с какой-то стати развеселился Лирэн и так на меня глянул, что с ходу захотелось либо укусить его за нос, чтоб не задирал, либо еще какую каверзу совершить.

— Тоска, — вздохнула я, отчаянно давя в себе мелкую хулиганку.

Не ко времени она проснулась и не к месту. Мы тут прячемся, вообще-то.

— Имеете что предложить? — вдруг хитро сощурился пакостный маршал местных воров.

Ну, точно жулик с Привоза из какой-нибудь колоритной одесской постановки.

— А можно? — Соблазн неожиданно оказался велик.

Ну правда, меня как следует и по маковку задолбала звериная серьезность происходящих вокруг событий. Сдохнуть можно, так все вокруг мрачно, пафосно и вообще паршиво.

— Нужно, — отозвался прожженный преступник, одарив меня клыкастой усмешкой.

Зубы у Лирэна были отличные, белые, ровные, а вот клыки чуть длинноваты, выступали за ровную линию резцов, придавая улыбке слегка диковатый и опасный вид. И почему-то именно этим он выбил мне пробки совсем к фигам тюльпаньим.

— Тогда нам нужна музыка повеселее. Эти заунывные стенания можно как-то поправить? — Я кивнула на спрятанных за драпировкой музыкантов.

Там точно была скрипка, что-то ударное, а также парочка трубачей. И еще кто-то с чем-то незнакомым, но явно музыкальным.

— Были бы деньги, сыграют хоть танец дикарей из-за моря, — заверил Лирэн и ненадолго оставил меня на нижней ступеньке лестницы, скользнув в сторону музыкантов.

— А давай, — шепнула я ему вслед и тихо рассмеялась.

Кажется, вино, которым мы запивали нехитрую закуску, было немного более пьянящим, чем я сначала подумала.

— Серьезно? — Парень обернулся и глянул на меня еще заинтересованнее, хотя, казалось бы, куда уже. — Может, вообще что-то из латинейских колоний за морем? Южных таких? Они горячие ребята.

Быстренькая ревизия слегка хмельного разума высветила где-то в путанице извилин мысль, что это, должно быть, похоже на южноамериканские мотивы типа самбы, румбы и прочей сальсы. А что? Пропадать, так с музыкой. Тем более что пропадать я как раз не собираюсь, я вообще не я, а просто слегка пьяная женщина, решившая устроить оргию в духе прежней династии и «преодолеть соблазн».

А если кто вякнет, что при дворе не танцевали таких разнузданных танцев… ха! Пусть докажут! Может, я бывшая горничная страшно тайного клуба королевы, в котором фрейлины ее величества развлекались ламбадой?

Ну-у-у… ровно через полминуты выяснилось, что я в чем-то была права. Ключевое слово тут «в чем-то». Потому что ни одному латиноамериканцу и в кошмарном сне не приснится то, что заиграли местные виртуозы звуков и нот. А вот про ламбаду — это была пророческая мысль. Если, конечно, бывает ламбада под африканские завывания и барабаны в ритме польки.

— Я видел, как это танцуют! — довольно бодро заявил вернувшийся из-за драпировки Лирэн, с поистине великолепным самообладанием игнорируя возмущенные возгласы остальных танцоров.

Глаза у маршала воров подозрительно блестели и я начала подозревать, что хмельное вино оказалось немножко слишком не для меня одной. Хотя вроде он местный крепкий мужик и наверняка завсегдатай кабаков и прочих злачных мест. С чего бы так разобрало-то?

Но вот на два метра он от меня отскочил совершенно зря. И принял позу токующего павлина с оттопыренным хвостом тоже не слишком удачно. Во всяком случае, я не выдержала и захихикала. А Лирэн в ответ сделал возмущенный прищур котика.

— Куда тебя понесло? — Бесцеремонно подтащив слегка упирающегося мужчину к себе поближе, я сама положила его руки себе на талию и обняла партнера за шею. — Неправильно ты все видел, если так. Ничего, сейчас научу… Стоп! Не прыгай, ты же не горный козел. Просто бедрами надо вот так… Ага! Во-о-от!

— Боюсь, мадам, — глаза маршала воров стали почти круглыми, но я бы не сказала, что он был против моих телодвижений, — что вот этот танец мы не сумеем правильно станцевать, пока не ляжем.

— Ха! — Я откинула голову и тряхнула волосами. — Слабак! Повторяй за мной!

ЛИРЭН

Она сошла с ума, не иначе. Эта женщина… я совершенно не ожидал того, что случилось. Нет, я осознавал, что у розового вина чуть более сладкий вкус, чем положено. Но это было нормально, здешние хозяева всеми силами обеспечивали своим посетителям качественный «соблазн». Подумаешь, несколько травок, чтобы расслабиться и на время отодвинуть реальность, углубившись в возбуждающие фантазии.

Взрослые люди, такие как я и эта пришелица, легко справлялись с розовым, так, чуть-чуть, на короткое время получая свободу от забот.

Если честно, я намеренно не сказал Алине об этой интересной добавке. После ее истерики со слезами и всего остального решил, что женщине не помешает немного расслабиться и отдохнуть.

Ну, и если уж совсем откровенно, я хотел понять, какого черта Этьен все время на нее пялился. Что в ней такого завлекательного? Не молодка, не красотка. Теперь, когда косметическая внешность Филь-Филь окончательно с нее слезла, и вовсе — обычная придорожная травка, даже не с королевской клумбы. Я уже молчу о сравнении с ярким цветком.

А что лучше поможет женщине проявить себя, как не вино со сладким привкусом легкомыслия?

Но такого результата я не ожидал.

Поначалу все шло как обычно. Разве только я несколько раз поймал себя за ставший вдруг слишком болтливым язык. Это было странно — никогда на меня вино со сладостью так не действовало. Да та же горлодеровка повышенной крепости и вонючести не могла сбить мне голову набок! А тут едва успевал мысленно зажимать себе рот.

А на мою невольную спутницу и вовсе подействовало так, что мне окончательно снесло все крепостные стены. То есть сначала она начала улыбаться и отвечать на подколки, потом тоже слегка разоткровенничалась и довольно благосклонно приняла мое предложение укрепить маскировку танцами. А вот дальше…

Неладное я почуял еще на лестнице, но ничего уже не смог поделать ни с ней, ни, что самое ужасное, с собой. Эту женщину я назвал невзрачной пыльной травкой на фоне яркой клумбы? Полно, где были мои глаза? И все остальные чувства?

Глаза у нее, кстати, серые, ничем не примечательные. Пока не загораются вот этой сумасшедшинкой и не мечут искры обжигающего бесшабашного веселья. А как она…

Я думал подшутить. Я рассчитывал смутить. Посмеяться потом вместе — самое большее. А теперь? Кто тут теперь смущается? Кто настолько ошарашен и… очарован?! Я?! Да быть не может!

Как она двигалась. А как светилась вся. И как от нее пахло. У меня голова кругом пошла. И не только от невероятных па и умопомрачительной непристойности танца, но и от всего остального. И от желания сию секунду схватить это невероятное в охапку, бегом утащить по лестнице в самую дальнюю комнату, а там… даже не считая обжигающего вожделения — просто спрятать, чтобы ни один посторонний мужчина не смел видеть этот огонь!

Боги и демоны, что это был за танец. Как шипели все разряженные куклы, в которых превратились ранее казавшиеся красивыми дамы. Как смотрели на нас их кавалеры — за один такой взгляд можно убить.

А эта ненормальная, кажется, уже ничего не замечала. Во всяком случае, улыбалась она так, что возгорелся бы даже мокрый камень в последнем болоте!

А я не камень, дьявол возьми всю добродетель на свете. Поэтому не следует удивляться тому, что поцелуи начались еще в коридоре, когда мы возвращались в свою комнату. Пусть скажут спасибо, что не на лестнице!

Самое главное, Алина вовсе не была против. Она целовалась так, словно хотела меня не просто попробовать, а даже немного съесть. Жарко, голодно и напористо, совершенно не соответствуя сложившемуся образу пусть бойкой, но солидной, взрослой и уже непригодной для романтики матроны.

— По-подожди. — Мы уже добрались до своей двери, провожаемые вполне понимающими взглядами посетителей и слуг. И я попытался взять ситуацию под контроль. Нет, я не был против продолжения! Но! — Подожди. Это все розовое. Когда пройдет его действие, ты пожалеешь и…

— Да что ты говоришь, — незнакомо улыбнулась ненормальная. — Мсье маршал, я слишком взрослая женщина, чтобы не понимать, чего хочу. И детская доза спиртного тут ни при чем, даже если в нее подмешали какой-то афродизиак.

Голос ее звучал абсолютно трезво и уверенно, а глаза сияли все теми же шалыми огнями, которые только стали еще ярче.

Я не выдержал и зарычал:

— Сама напр-р-росилась, женщина!

И снова впился в эти непристойно припухшие губы жадным поцелуем, одновременно яростно дергая шнуровку на ее рубашке. В ответ получил не менее яростный укус и рывок за ворот.

Где эта дверь?! Почему она заперта? Дьявол, она в другую сторону открывается. Сейчас…

— Брат маршал! Брат маршал! Бра-а-ат ма-а-аршал! — Громкое шипение из-за ближайшей драпировки далеко не сразу дошло до моих затуманенных страстью мозгов. Только после того, как шипящий пришел в совершенное отчаяние. — Брат маршал!

— Что?! — Я моргнул, осознал растерзанное декольте своей дамы, едва не взвыл, сдернул полуснятый камзол и накинул Лине на плечи, запахнув поплотнее. — Чего тебе?!

— Брат маршал. — Из-за занавески, скрывающей нишу в глухом конце коридора, высунулась…

— Филь-Филь?! Ты что тут делаешь?! И какого дьявола тебе от меня надо именно сейчас?

— Прости, брат маршал. И ты извини, подруга, — ухмыльнулась белокурая авантюристка, скользя в нашу сторону. — Я не хотела портить вашу борьбу с соблазнами. Но на твоем месте, Лирэн, отложила бы залипушки на полчаса и послушала. Тут у нас такие цветочные поляны пахнут, что тебе по ветру должно быть. Только вот с подружкой твоей я обсуждать не нанималась, мало ли, растреплет. Скажу наедине. Это важно, маршал, зуб даю.

Я прищурился и оглядел бедовую девицу с ног до головы. Задержал внимание на невинном личике и вздохнул. Раньше Филь-Филь всегда была на моей стороне и не раз действительно приносила полезные новости в клювике.

— Алина, подожди меня в комнате. Две минуты.

— Хм, — несколько скептично ответила пришелица и я мысленно взвыл, понимая, что белобрысая вестница порушила нам все настроение и больше за этот вечер приятного ничего не случится.

А вот неприятностей, судя по всему, уже тем самым ветром принесло.

— Две минуты. Пожалуйста, — повторил я, мысленно упрашивая свою спутницу не поддаваться женской мстительности и не устраивать разборок с Филь-Филь за прошлую подставу.

— Ладно. — Дверь за спиной тихонько скрипнула и греющее присутствие самой странной женщины в моей жизни пропало.

— Ну? — Я надвинулся на веселую девицу, заталкивая ее обратно в нишу, из которой она вынырнула.

— Да тут такое дело… — Филь-Филь выглянула из-за моего плеча, убедилась, что в коридоре больше никого не видно, и улыбнулась…

Есть песни, которые я узнаю с первой ноты. Напитки — с первой капли. Вот и эту улыбочку я оценил с первого движения губ. Оценил и прочел.

Она сделала то, что надо. Добилась своего. И очень радовалась чему-то, чего я еще не видел.

Никаких размышлений не было — тело все решило само. За спиной вблизи никто не стоял, опасность могла лишь прилететь. Поэтому тело отскочило в сторону и брошенный кинжал воткнулся в стену. Я рванул обратно, распахнул дверь в комнату и…

Успел увидеть, как серая тень, перекинув через плечо бессознательное тело Алины, выпрыгнула из окна.

ЭТЬЕН

Если ты ничего не можешь сделать, надо спать — эту истину я запомнил с детства, когда болел мотыльковой сыпью. Был такой маленький, что всерьез поверил, будто пятнышки, высыпавшие на коже, напоминают мотыльков. А если не похожи, ты просто не пригляделся. Уже потом, когда выздоровел, узнал настоящий смысл названия: три четверти заболевших ребят живут не дольше мотылька в холодную пору.

Тогда мне первый раз повезло, я оказался в счастливой четверти. Запомнил испуганный голос матери, непритворно озабоченный голос отца и ровную речь доктора:

— Что сделать еще? Я сделал все, что мог. Вам остается молиться всем богам. Ему — спать.

«Как хорошо, что мне не надо молиться, еще пропущу одного из десяти древних богов», — подумал я, засыпая. И проснулся три дня спустя, почти здоровым.

Тогда я болел в кроватке из дорогого дерева, на перине, набитой лебяжьим пухом, под балдахином, стиранным в ароматной воде. Сейчас моим ложем был грубый плед на груде сухих листьев, подушкой — камень, завернутый в рубашку, а между мной и небом со сгущающимися тучами был навес из веток и листьев. То, что единственное доступное мне занятие — это спать, я прекрасно понимал и без врача.

Проснулся только один раз, когда ко мне приблизилась делегация с неожиданной просьбой — доверить им Крошку. На одну секунду меня буквально затопило желание крикнуть «нет!». Я и так лежу тут раненый и несчастный, у меня только один друг, пусть хвостато-мяукающий, а меня хотят лишить и его!

К счастью, мне хватило сил вынырнуть из-под этой волны. Даже не из-за уверенности, что без дополнительного ланцета и пинцета кто-нибудь умрет, я например. Катланки — не вьючные мулы и не почтовые голуби, так что я с самого начала сомневался в успехе предприятия. Но оставаться здесь и ждать, когда наши враги решатся удостовериться своими глазами, жив ли кто-нибудь из нас, пожалуй, опаснее любой экспедиции.

Я не древний варварский герой, которому надо положить в могилу любимого коня. Или любимую кошку, если копать могилу конской величины нет времени. Поэтому пусть лучше станет бродячей кошкой, чем мертвой. Буду этому только рад, даже если не узнаю.

И когда Крошка исчезла, я облегченно вздохнул — на одну привязанность меньше. Вот теперь я окончательно никому не нужен на белом свете. С этой мыслью я уснул, положив здоровую правую руку на рукоять свинцовника — единственного оружия, с которым мог совладать в таком состоянии.

Когда проснулся, то понял, что ничего плохого пока еще не случилось. Доносился только отдаленный шепот лепесточников. Сквозь прорехи крыши отчетливо просматривались тучи, но дождь еще не начался.

Вообще-то, с мыслью о своей полной ненужности я поторопился. Обо мне заботились, причем самым наилучшим образом — без моих просьб и приказов. Сначала я лежал на листьях, но чуть позже мне обеспечили плед, построили шалаш. У изголовья стоял кувшин с достаточно чистой водой, а позже мне дали отхлебнуть вина — полезная штука при кровопотере.

Все это делали лепесточники, тихо и вежливо. Мне казалось, они до сих не могли поверить, что такой знатный вельможа, пусть даже бывший вдвойне, — уже и не аристократ, и разоблаченный народный министр, — явился по своей воле участвовать в их скитаниях. Может быть, они даже считали меня талисманом своего бегства.

Я и не собирался с ними спорить. В голове звучали глупые детские считалки про лепесточников и драконов — известное пророчество, что лепесточники сами по себе талисман всего королевства.

Единственным участником, точнее участницей, нашего пикника на пустоши, не старавшимся блеснуть передо мной вежливостью, была Магали. Она пару раз подходила, щупала лоб, мерила пульс и, что-то недовольно буркнув, удалялась, а когда достаточно рассвело, решила осмотреть рану. Вечерняя повязка уже слегка подсохла, я проявил шутливое мужество, когда она взялась за нее, но не произвел на деву-доктора никакого впечатления.

— У вас золотые паль… ш-ш-ш. И прекрасный глазоме… ш-ш!

— Не дергайтесь! И шипите сколько хочется без прикусывания губ!

— Там все плохо? — спросил я несколько секунд спустя.

— Лучше, чем я ожидала, — ответила Магали после короткой паузы. — Но если Лина не доберется до клиники и не вернется кошка, то вечером мне придется вытаскивать пулю, используя то, что имеется. От золотых пальцев со стальными ногтями я бы не отказалась, а вашу стойкость лучше поберечь до операции.

— С вами приятно иметь дело. — Я почти не улыбнулся. — Вы строите планы на вечер, а я не представляю, что будет через час.

Магали внимательно взглянула на меня, будто подыскивая подходящий ответ. Но, не найдя его, промолчала.

Что-то ткнулось в мою ногу. Что-то привычное и непривычное одновременно. Так тыкалась Крошка… в позапрошлом году.

Я поднял голову, удачно подавив стон. Да, это был катланк, который через два года дорастет до Крошки, если мы все не погибнем на пустоши. Паши, полное имя которого я уже знал, поэтому улыбнулся.

В пяти шагах сидел его хозяин. Поймав мой взгляд, он сделал вид, будто считает нависшие тучи.

— Он ваш ассистент? — спросил я Магали.

— Лина велела ему не отходить от меня и он выполняет приказ, — тихо ответила дева-доктор.

Я закрыл глаза и задумался. Никому не пожелал бы таких приключений, что выпали этому мальчишке. И все же — наверное, страдая от раны, можно позволить себе злые рассуждения — ему немножко повезло.

В самые нежные годы принцы засыпают в колыбелях под баллады о давних войнах. Читают сказки о легендарных героях вроде Криллэ, имени которого нет ни в одной летописи, зато оно есть в десяти песенных сборниках, и поэтому он реальней графа с любой родословной. Притчу о юном принце, который на охоте помог старушке донести хворост до ее хижины, а она на войне укрыла его от врагов. Такие же песни, басни, новеллы, после которых наследник, засыпая, обещает быть самым отважным, самым справедливым, самым благородным королем, чтобы правнукам пели песни и в них звучало его имя.

Но годы идут, принц взрослеет, выпивает первый бокал вина и понемногу узнает, что без благородства можно обойтись. Что если он не выучит урок, то учитель лишь печально вздохнет и не повысит голоса. Что можно сгрести все эклеры и меренги с блюда. Что можно посетить буфет и выпить вина, да не бокал — несколько бутылей. За эту историю высекут пажей, даже тех, кого с ним не было, а его высочеству предложат серебряный таз и похмельное питье. А фрейлин сначала можно сколько угодно дергать за косички, а потом, по совету старших пажей…

Вот потому-то и хочется, чтобы маленьких принцев похищали драконы и лепесточники, пока они не испортились. И возвращали во дворец несколько лет спустя, чтобы они были готовы исполнить свои благородные обеты…

Внезапно до меня донеслись испуганные крики.

Вот как всегда! Как говорила нянюшка: «Если очень сладко, скоро будет гадко». Не то чтобы лежать под навесом и размышлять о принцах очень сладко. Но если сейчас появятся осмелевшие гвардейцы Добродетели, эта гадость будет последней в моей жизни. И не только в моей.

Рука нащупала рукоять свинцовника.

— Не бойся, он уже с добычей, — крикнул кто-то, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно тише.

— Это наша кошка! — согласился другой лепесточник.

И что особенно приятно, донеслось радостное «мьяу!» Паши.

Я повернул голову. Ко мне гордо шествовала Крошка с высоко поднятым хвостом. К ее ошейнику была приторочена небольшая корзинка. Видимо, этого груза моей кошке показалось мало, поэтому в зубах была курица.

Крошка подошла, кинула рядом бездыханную птицу и ткнулась носом мне в руку.

— Спасибо! Все хорошо, она своя, — шептал я, поглаживая серую мордочку, в то время как Магали отвязывала корзинку, ругаясь не столь добрым шепотом насчет узлов своего деда, к которым не привыкнуть.

— Вот удача! — заявила подошедшая незнакомая лепесточница. — Господин вельможа, если они ее кушать не намерены, позвольте я супчик приготовлю! Костерочек мы укроем, ни дымка не поднимется. Вам первая тарелка, а им — косточки, потроха.

— Франсю хорошая повариха, — подтвердил Нико.

Я понял, что лепесточница Франсю столь уважительно говорила о Крошке, и затрясся от смеха, до боли в плече. Потом взял птицу за крыло, приподнял, показал Франсю — возьми.

Моя кошка равнодушно отнеслась к передаче добычи — мол, мое дело принести, а там хоть закопайте.

— Между прочим, она считает тебя своим котенком, — неожиданно сказал Нико. — Катланки не любят влезать в курятники и делают это, лишь когда очень надо.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я, отметив, что впервые вступил в разговор с принцем.

— Я читал в королевской библиотеке «Либрум, о свойствах, повадках, нравах, проживании, прокормлении, брачевании и расплождении катланков повествующий». Ну, на самом деле, мне прочитали, — заявил Нико и я с удовольствием отметил, что он еще не вышел из возраста, когда честность является ценностью для принцев.

— Катланки — это хорошо, — прервала его Магали. — Костер только осторожней разводите, чтоб супостатам не надымить. И перед супом вскипятите котелок для меня. Еда подождет, раны — нет.

С этим спорить никто не стал.

Магали распотрошила корзину, я сам удивился, сколько в нее вместилось медицинского инвентаря и полезных снадобий. Уже скоро я получил кружку дымящегося напитка, в который дева-доктор влила треть склянки некоего болеутоляющего сна — так она сказала.

— Эй, пострел, — обратилась она к несостоявшемуся наследнику престола, — потом повозишься со своим клопоносцем…

— Это Паши. Паршивец, — уточнил маленький принц.

— …со своим Паршивцем. А сейчас мне поможешь. Воду обеспечь, обычную, руки обмыть.

— Мадам, — заметил я, ощущая приближение глубокого сна, — за обеспечение водой, как всегда, взяло ответственность небо.

И это было так. Тучи наконец-то соизволили пролиться. Некоторое время капли просто стучали по листьям навеса, а потом нашли промежутки и упали на лицо. Несколько секунд спустя они превратились в ручейки.

«Давно в Городе не было такого дождя. Повезло всем, особенно лепесточникам на пустоши», — подумал я, окончательно засыпая. Еще успел запомнить, как Нико под сварливым руководством девы-доктора разматывал мою повязку.

Да, ремесло лекаря ему не помешает. А мне полезно поспать.

* * * * *

Когда я очнулся, то не сразу понял, какое время суток. Было темно, и неспроста: заботливые лепесточники превратили куцый шалаш в почти водонепроницаемую походную палатку. Дождь закончился несомненно — по листьям и кожаным лоскутам, отделявшим меня от небес, ничего не барабанило.

— Очнулся? — спросила Магали, отдергивая полог. И его повесили, молодцы. — Очнулись? — поспешила исправиться она, задергивая занавеску.

— Верните небо, — произнес я сонным голосом, — а также можно перейти на «ты». Согласна?

— Согласна, — ответила Магали, распахивая шалаш.

Спал я долго и крепко: не просто дождь прекратился, но и небо практически очистилось и были видны первые вечерние звезды.

— Лепесточники набрали воду?

— Да, хотя, по их словам, они могут добыть ее и из камня. Давайте… в смысле, давай я посмотрю твою рану. Меня немного удивляет…

— «Удивляет» — смягченный вариант слова «тревожит». — Я попробовал изобразить улыбку.

— Нет, именно удивляет твой пульс и цвет лица. Да, кстати, как ты себя чувствуешь?

— Раненый должен сказать, что слабо, но мне хочется сказать, что лишь сонно, — ответил я, после того как и вправду на миг сконцентрировался, чтобы понять свои ощущения.

Магали приступила к осмотру и, размотав бинт, не удержалась от «ого!». Потом велела:

— Пошевели рукой!

Я выполнил приказ, хотя и без особого энтузиазма. И с трудом сдержал восклицание. Боли не было. Моя шуйца казалась ушибленной, и все же за обеденным столом ей можно было бы доверить вилку. А в бою, если уж совсем припечет, — защитный кинжал.

— Рана почти затянулась, — буднично-успокоенным голосом заявила Магали, — почти не опухла и не краснеет. Выглядит так, будто пуля была извлечена дня три назад, а не три часа. Кстати, а вот так?!

Я сдержал стон, причем без особого труда, хотя пальцы Магали сжали плечо, сдавливая каверну, из которой извлекли злосчастную пулю. Если бы она так жамкнула не раненое плечо, эффект был бы таким же.

— Забавно, — задумчиво сказала дева-врач. — Чем безумнее гипотеза, тем быстрее должна быть проверка. — И умчалась из шатра.

А я улыбнулся, вглядываясь в вечернее небо. Может, попробовать сесть? Да, и это получается. Только хочется пить, спасибо, что кувшин не унесли и он не пуст.

Едва я отставил допитый сосуд, как вернулась Магали.

— Дед не поверит, — задумчиво сказала она, — и вообще никто не поверит.

— Ты добежала до библиотеки? — усмехнулся я.

— О, да ты сидишь. Не удивляюсь. Нет, я осмотрела пожилого лепесточника. У него была рана такой же глубины, пулей такого же калибра. Но бедняге еще лежать и лежать, а его рану промывать и промывать, благо твоя замечательная кошка принесла и это средство.

На миг мне стало стыдно. Я приподнялся и выглянул за порог. Да, Крошка лежала у входа в шалаш.

— И я задумалась, — продолжила Магали, — в чем же разница? Одни и те же инструменты, одни и те же лекарства, одни и те же приемы, большинство из которых я могу выполнить с завязанными глазами. Разница лишь в одном…

— В чем? — спросил я, на этот раз без капли сарказма.

— Его супруга не позволила ассистировать юному принцу. Она сказала, что все сделает сама, а он пусть посторожит своего котенка. Еще может принести хвороста. И вот результат. А ведь я считала это легендой.

— О целебных свойствах королевской крови. Точнее, королевских рук.

— Да, — спокойно сказала Магали. — Я верю экспериментальным данным. Он касался тебя, когда лечил, и твоя рана почти зажила. Я настолько откровенна, потому что говорю не при мальчишке.

— Ну да, его здесь нет. Так где же он? А ведь он обещал не отходить от тебя, — заметил я, удачно скрыв беспокойство.

— Его нет, — тихо сказала Магали и вдруг крикнула: — Нико! Нико-о-о!

Ответом было молчание.

АЛИНА

Я сошла с ума. Какая досада.

А как еще можно объяснить эту дикую затею с ламбадой в борделе? Спрятались, называется. Замаскировались. Отсиделись. До темноты!

Главное, если бы можно было обвинить во всем вино и хитрые травки в нем — так нет же. Вовсе не поэтому у меня мозги переклинило так, что я не только сорвалась в штопор, но еще и увлекла за собой трезвого и вроде как крутого парня, попутно и ему вывихнув мозги набекрень. Аж настолько, что мы чуть было не занялись любовью прямо под дверью, не утруждаясь тем, чтобы зайти и запереться.

Ну, нравился он мне чисто внешне, и что? Разве это повод настолько сдуреть? Да щаз-з-з…

А я еще ж помню, как на нас там в зале смотрели. И кавалеры, и дамы. Причем последние поначалу меня очень явственно ненавидели, а под конец я всерьез заподозрила, что местные «аристократы» вообще плевать хотели, какого пола тот соблазн, который они намеревались преодолеть. Ой, мамочки! Да надо быть последним идиотом, чтобы так выпендриться в то время, когда тебя с собаками разыскивают.

Вот и пойди пойми, может, стоит еще сказать спасибо белобрысой аферистке, обломавшей нам всю сексуальную революцию. А то мало ли, вдруг бы мы решили устроить показательные выступления, например, на крыше за трубой? С громким музыкальным сопровождением. Ну, а что? Хватило же мозгов на ламбаду, значит, и от трубы нечего зарекаться.

Уф-ф-ф… Захлопнув дверь и откинувшись на нее спиной, я пару секунд глубоко дышала, пытаясь найти в недрах собственного организма мозг. Ну, не мог же он провалиться настолько глубоко, что даже из пятки не достать? О! Вот, кажется, что-то похожее. Бродит по внутренним органам с заунывными тоскливыми стенаниями: «Лина, ты дура, кто так делает вообще? На тебе ответственность, раненый, старики и ребенок, а ты нашла время танцевать непристойные танцы с малознакомым мужиком, очнись, неверная!».

Почему «неверная», я у зануды уточнять не стала. Чисто так, на всякий случай. Вздохнула, мысленно поймала мозг в районе сжавшегося от нехорошего предчувствия желудка и попыталась водрузить туда, где ему и положено расти: в голову. Ну, куда-то позади глаз.

Кажется, зря я это сделала… потому что, как только нудеж и скулеж сосредоточились в нужном месте, это самое место вдруг взорвалось болезненным фейерверком. А потом наступила темнота.

Но прежде чем она меня накрыла, я еще успела понять, что не просто дура, а дура в квадрате. Потому что, пока я тут предавалась угрызениям совести и розыскным работам по организму, меня тупо шваркнули чем-то тяжелым по голове. И сделал это человек, который даже особо не прятался, просто стоял сбоку от двери за какой-то хиленькой драпировкой. А я, курица слепая и озабоченная, его даже не заметила со своими метаниями в духе «я не такая, я жду трамвая»!

Дождалась, блин!

И Филь-Филь там, в коридоре, не просто так отвлекла Лирэна. Вот же су-у-у… самка собаки. Второй раз мне гадит. Надеюсь, битый жизнью король воров сообразительнее меня. И успеет сбежать…

Про гадину и самку собаки я думала куда-то в пустоту звездного космоса, в который падала сознанием. И надеялась только на одно: мне не проломили голову насмерть, просто вырубили, чтобы удобнее было…

— Ну, и что в ней такого особенного?

Голос возник все из той же темноты и сразу мне не понравился. Вроде мужской и, если слушать объективно, даже местами бархатистый баритон. Но смутно знакомый и противный — аж до мурашек по спине. Или это она у меня затекла потому, что я неудобно лежу?

— Страшненькая. Старая, лет двадцать пять уже точно есть. Точно не девица. Ни сисек ухватистых, ни задницы. Чего вас всех так вздрючило, что уже третий придурок просит разрешения с ней переспать, пока не прибили и добродетельному не отдали?!

Чего?! Что он сейчас сказал?! Мамочки…

— Дык это… Ухо… ты эт просто не видел, значить. А меня Филь-Филь-то вовремя позвала. Как раз прежний-то маршал с ею в зал для танцев спустился и она, значить… тама… ух! Ежели б не это, я б и бил сильнее, добродетельный-то козел, сталбыть, и за дохлую б заплатил. Но рази ж можно такую бабу насмерть? Это ж грех, то исть… противу всех мужиков как есть преступление!

Ы-ы-ы-ы… вот что значит вовремя покрутить задницей. Хоть не убили сразу, и то хлеб. А я еще думала, что дура, нашла время танцы устраивать. Оказывается, нас к тому моменту уже выследили. И только благодаря ламбаде я сейчас рискую получить бурную сексуальную жизнь вместо спокойной и добродетельной смерти. Еще два раза подумать, что хуже, а что лучше…

Интересно, если блондинистая зараза была в доме соблазнов с самого начала, не она ли плеснула нам в вино того сладкого, от которого нам обоим крышу снесло? От души могла плеснуть, а не капельку, как там принято. А впрочем, какая теперь разница? Не о том думаю.

— Этот-то, полумаршал, мертв?

Вот так вот одной фразой как обухом по больной голове… Эти слова заставили сердце провалиться куда-то в желудок. Ведь правда, если на нас обоих готовилось нападение… черт. Почему мне так плохо при одной мысли, что нахальный блондин, с третьего шага вполне сносно подхвативший мою ламбаду, убит? Я о себе должна думать! Ну, еще о Нико, о лепесточниках…

— Нет, брат Ухо. — Говорящий явно втянул голову в плечи, я не видела этого, потому что глаза открывать боялась, но слышала по его голосу. — Верткий, сволочь. Прирезал шлюшку, что его заманила, и погнался за мной, точнее за бабой своей. Насилу ушел, сталбыть, и то потому, что ребята прикрывали.

— А где были остальные бестолочи?! — Братец Ухо, которого я наконец опознала по первому неприятному знакомству, буквально шипел, как прогорклое масло на раскаленной сковородке, так же зло, бессильно и мерзко.

— Троих порешил в борделе и еще двоих на крыше. Он же ж маршал, сталбыть, не просто так.

— Он наглый ублюдок, которому везет на идиотов! Пошли вестника к добродетельному. Пусть забирает девку как можно быстрее!

— Дык это, брат Ухо, а как же это… не убудет с нее!

— Что ты там бормочешь, выкидыш тупой крысы?! Если не отдать девку, Лирэн придет за ней и первым делом отрежет яйца любому, кто тронул его игрушку! А если ее здесь не будет — не будет и доказательств перед Братством. Мало ли с кем связалась белобрысая шлюха Филь-Филь, я ее еще когда хотел в песке высушить, это брат наш маршал пожалел мерзавку. А она ответила черной неблагодарностью, навела на своего спасителя людей добродетельного. Все ясно?!

— Так, сталбыть… понятно, — уныло вздохнул некто. — Жаль, сталбыть… но, может, пока тот добродетельный своих людей не прислал, я ее маленько…

— Пшел вон! — яростно зарычал Ухо и, судя по всему, сопроводил свои слова смачным пинком пониже талии озабоченного сообщника. — Бегом! Сам отправляйся в обитель добродетели и чтобы мухой туда-обратно!

— Есть, — прогундел новоявленный гонец.

Судя по звукам, за ним захлопнулась дверь. А оставшийся в одной со мной комнате Ухо вдруг сказал еще кому-то, хотя я больше никого не засекла:

— Туда дойдет, а обратно вернуться не должен. Кишки выпустить и в канаву.

ЭТЬЕН

— Наверное, стража нас услышала тоже, — спокойным шепотом прокомментировал я крик Магали.

— Ой, прости, — ответила дева-доктор, — я не сдержалась. Доверили ребенка, а он исчез.

— Бежать на поиск я, пожалуй, еще не могу, — столь же неторопливо продолжил я. — К тому же юный принц не соизволил доложить, в которую из четырех сторон направился.

— Да, — еще тише ответила Магали. — И лепесточникам говорить неохота — еще подумают, что сбежал, чтобы нас выдать. Хотя ему попасться опаснее всех.

— Я бы рассказал сейчас только его котенку, — усмехнулся я. — Впрочем, это невозможно. Они неразлучны и сейчас вдвоем.

— Два неразлучных разбойника, — вздохнула Магали. — Кстати… мсье, если ва… если твоя замечательная кошка заменяет посыльную собаку, может, она заменит и розыскную? Даже не надо искать нюхательный предмет — пострел, когда лечили твою руку, сбросил свою куртейку и она так тут и осталась.

Маленькие чудеса этого дня продолжались. Крошка, услышав, что говорят о ней, подошла. Она уже получила куриные потроха, а на второе поймала себе серую крысу и, когда мы вежливо отказались от подарка, потребила ее целиком. Но легко прервала послеобеденный отдых, понюхала куртку, как показалось мне, понимающе кивнула и скрылась в окончательно сгустившемся мраке.

Мы приступили к самому неприятному занятию — ожиданию. В полной тишине слышались некрасивые хриплые звуки.

— То, что они поют, — это хорошо, — прервал я молчание. — Значит, они получили по вечерней бутылке и в ближайшие часы ничего не предпримут.

Магали не ответила. И вдруг спросила:

— Этьен, почему он так тебя не любит?

Я сразу понял вопрос. Притворяться не хотелось: эта женщина только что спасла меня от смерти, а может, смерть отложилась до утра. Тут как-то не до вранья.

— Он умолял забрать его из приюта. Не словами, а взглядом, но так, что не нужно и слов. А я этого не сделал. Можно назвать мой поступок трусостью. Можно — мудростью. Если бы вечером мы оказались в моем доме, то утром обоих не было бы в живых. Но я не смог этого сказать. А он, скорее всего, не понял бы.

— Если ему объяснить теперь, он поймет, он уже почти взрослый, — ответила Магали.

— Только пусть сначала этот почти взрослый найдется, — невесело заметил я.

И замолчал, прислушиваясь вместе с Магали к звукам из темноты. Сначала мы слушали настороженно, потом дружно прикусили рукава, чтобы не рассмеяться.

— Оставь его, слышишь, оставь его! Ну, пожалуйста, отпусти! — ожесточенно шептал Нико, не забывая о конспирации.

В такт его призывам доносилось такое же тихое, конспиративное мяуканье.

Потом на слабо освещенном пятачке показалась Крошка. Она уверенно и аккуратно волокла Паршивца, ухватив за загривок так, чтобы лапы котенка касались земли и переступали. Рядом шел Нико с каким-то странным котелком в руке и умолял большого катланка отпустить добычу.

Подойдя ко мне, Крошка наконец-то освободила Паршивца и тот упал к ногам Магали, громко мяукнув, не столько испуганно, сколько обиженно. Конвоирша села рядом и взглянула на меня, будто докладывая: «Задание выполнено!».

— Ах ты, бедненький, — вздохнула Магали и погладила Паши. — Ты цел, с тобой все в порядке?

Я хотел было уточнить, что моя кошка травмирует, только если захочет, но понял, что это зачин важного педагогического разговора.

— Му-ур, — ответил удивленный котенок, но вырываться не стал.

— Сейчас я тебе шейку помассирую, — продолжила лекарша и погладила Паршивца. — Да, кстати, кое-кому известно, что за уход без разрешения тоже полагается массаж? Очень быстрый и сильный, и совсем не шеи!

— Мы на разведку сходили, — безрадостно пролепетал Нико, понимая, что проблемы Паши закончились, а его — начались. — Она его уже на обратном пути сцапала, мы бы и так скоро вернулись.

— Так разведка на то и разведка, что можно сходить и не вернуться, — ответила Магали грозным шепотом. — И что я тогда сказала бы Алине?

Дева-доктор, не прекращая беспощадного разноса, толкнула меня ногой — адвокат, возражай прокурору!

— А был ли прямой запрет ходить в разведку? — спросил я.

Нико впервые поглядел на меня и взгляд явно был благодарным.

— Напрямую не запрещалось, — после короткой паузы уточнила Магали, — но должен был догадаться. Ведь сказано же было: от меня не отходить ни на шаг!

— Но я сам видел, что он отходил по делам, — продолжил я с незаметной усмешкой. — Ты же сама ему постоянно что-то поручала. А когда поручения закончились, он сам себе поручил сходить в разведку. Теперь это необходимо запретить.

— Ладно, твоя взяла, — притворно вздохнула Магали. — Воспитательный массаж заменяется запретом ходить в разведку, а также на прогулку, на свиданку и вообще куда угодно без разрешения. Ушел бы от цветов демоны ведают куда, упал бы — и как тебя искать?! — закончила Магали педагогическую лекцию грозным вопросом и замолчала, не ожидая ответа.

Зато спросить решил я.

— Как же ты смог далеко отойти от нашей волшебной клумбы?

— Наконец-то кому-то стало интересно, — не без ехидства заметил Нико и продолжил, не замечая грозной гримасы Магали: — Клумба ходила со мной. Вот же она!

И пододвинул свой сосуд к подземному костерку. Я наконец разглядел, что это такое: маленький котелок, наполненный землей. Из него торчал тюльпан.

— Я его вырезал с землей, поставил в запасной котелок, полил на всякий случай. И пошел. Мне приходилось со срезанными цветами ходить — совсем-совсем по-другому себя чувствуешь. Он же живой, он не теплится угольком, а пылает факелом.

— Уж не потому ли нам сейчас так хорошо дышится? — начала ворчливо Магали. Помолчала и добавила: — Да, хорошо.

Я с ней спорить не стал, а мысленно похвалил за честность. Да, его высочество сделал, пожалуй, самое важное и приятное открытие за эти тревожные сутки. Конечно, у несостоявшегося наследника тюльпанного престола могут быть свои отношения с цветами. Надо бы проверить результаты разведки, сходить самому с живым тюльпаном.

Я аккуратно привстал, потряс руками, сел. Пожалуй, еще тарелка супа, ночь сна — и буду бодрым бойцом с обеими руками.

— Молодец, конечно, — Магали возобновила прерванную воркотню, — а если бы попался? Или убежал бы, бросив свою цветоноску? Только не ври, будто с ней бегать можешь. Вот и узнали бы эти, что у нас цветы растут, а мы живы.

— Так я тихо подкрадывался, — начал оправдываться Нико. — Прислушивался, а они громко болтали, будто в кабаке.

— И конечно, видел впереди себя все хрусткие веточки, — продолжила Магали беспощадно-нравоучительным тоном.

— От главного добродетельника сбежать было труднее, — с тихим упрямством пробормотал мальчик.

— Вот что, — сказал я тихо, резко и командно, — выговор закончен, необдуманный поступок не повторится. Доложи нам результаты разведки!

Нико внимательно взглянул на меня — обязан ли он мне подчиняться? Наконец ответил:

— Я расслышал их болтовню. Новости есть, хорошие и плохие. С каких начать?

АЛИНА

Ухо ушел. Но я так и лежала, притворяясь дохлой мышкой. Потому что он ведь с кем-то еще разговаривал, с кем-то, кого я не слышала и никак иначе не чувствовала. Значит, если открою глаза и начну оглядываться, уже выдам себя. Мало ли чем оно тогда кончится.

А осмотреться очень хотелось. И поменять позу — без сознания мне было пофиг, только вот теперь сразу и рука затекла, и спина, и вообще весь организм. Ужасно хотелось почесаться: сначала нос, потом лоб, потом… потом всю Алину почесать бы.

А еще было так страшно, что я сама не знаю, как у меня хватало силы воли не выбивать зубами барабанную дробь. Или вот повыть очень хотелось. Но нельзя.

Может быть, если дальше притворяться, я улучу момент, когда меня потащат к… к кому там? К добродетели? Нет, к добродетельному. Что-то такое мне помнится из рассказов Нико, с перепугу помнится смутно. Но совершенно точно — оно опасное и нехорошее.

Так вот, вдруг мои конвоиры, глядя на бессознательную тушку, потеряют бдительность? И у меня получится укатиться в ближайшую канаву, например.

Увы. Зря я надеялась. Потому что не успела я как следует обдумать эти перспективы, как дверь снова хлопнула, послышались шаги нескольких человек, а потом на мою многострадальную голову обрушилось…

Слава богу, это был не еще один удар тяжелым предметом. Потому что я вовсе не обладаю каменной головой и наверняка отдала бы богу душу от такого обращения. На меня всего лишь накинули какую-то плотную ткань и замотали в нее целиком, как гусеницу в кокон. А сверху, судя по ощущениям, еще и связали веревками. А потом перевернули почему-то вниз головой и куда-то потащили.

Трындец.

В такой упаковке я очень быстро начала задыхаться, а тело, как назло, словно парализовало. Оно даже чесаться прекратило, я его вообще не чувствовала больше. Ну и нечего удивляться новому обмороку. На старые дрожжи, так сказать.

* * * * *

Второй раз я в себя приходила медленнее и мучительнее. Болела голова, рот и нос словно засыпало пустынными барханами. Тело я чувствовала, о чем тут же пожалела. Потому что ему было больно, холодно, жестко и еще как-то очень нехорошо, но определить эти ощущения точнее я не смогла.

Глаза открылись с трудом — какой уже смысл притворяться, когда на шее, щиколотках и запястьях четко ощущается холод железных кандалов и без лишних хитростей понятно, что убежать не получится. Значит, умнее будет оглядеться.

Я оказалась права — вокруг были самые натуральные средневековые застенки, как их рисуют в книгах и показывают в фильмах. Неровная каменная кладка, низкий потолок, едва заметный свет через малюсенькое зарешеченное оконце, сырость, холод.

Вот только запах несколько выбивался из общего антуража. Пахло пивом, хлебом и отчего-то еще свежевыстиранным бельем. Хотя ни того, ни другого, ни третьего поблизости не наблюдалось.

В крохотной камере, отделенной от коридора ржавой решеткой, вообще ничего и никого, кроме меня и цепей, не было. И по коридору никто не ходил. По соседству не стучали другие кандалы и не стонали узники. Хм… куда это меня посадили?

Судя по запахам — вовсе не в тюрьму, а в какой-то погреб. Вполне возможно, под таверной или еще каким местным общепитом. Так, а цепи тогда откуда? Ввинчены в стену намертво и, судя по ржавчине и пыли, давно. М-да, хороший погребок, можно хранить пивко, маринованные грибочки и пленников. Никто не испортится и не сбежит.

Тьфу, что за дурацкие мысли? Это, скорее всего, от нервов.

Самым неудобным в кандалах оказался ошейник. Браслеты на руках и ногах тоже были холодными, тяжелыми и в заусенцах, чуть дернись не так — ранили кожу. Но их, как я убедилась, при желании — очень большом желании — все же можно было снять.

Когда-то в детстве мы с друзьями по летнему лагерю нашли в клубной библиотеке старую брошюрку без обложки, начала и конца. В ней рассказывалось о разных фокусах и в том числе о том, как освобождаются закованные в цепи иллюзионисты, если у них по правде нет ключа. Так вот, подростковый энтузиазм — страшная сила. Мы тогда чуть себе руки-ноги не переломали, но экспериментировали до упора, заменив железные оковы деревяшками с кое-как выпиленными дырками. Потом только я узнала, что такие приспособления придумали задолго до охваченных нездоровым азартом «пионэров» и называются они колодками.

В общем, разодравшись в кровь, с рук и ног цепи я сниму. А вот с шеи — увы. Как правильно складывать голову, чтобы она выскользнула из ошейника, не могла научить даже библиотечная брошюра времен глубокой древности. А без головы я далеко не убегу.

Черт. Одно радует — Лирэн жив. Я не слишком надеюсь, что он бросится меня спасать из-за того, что мы так здорово танцевали и целовались. Хотя, признаться, при одном воспоминании даже сейчас бросает в жар. Но все же я не прекрасная принцесса, а он не благородный рыцарь. Даже несмотря на его прозвище из легенды. Как он там говорил? «Кирилл»? А, нет, «Криллэ». Угу.

Так вот. Спасать меня из романтических побуждений никто не придет. Зато есть надежда, что Лирэн попробует вытащить из соображений чисто практических.

Он видел тюльпаны. И смотрел тогда на мою секретную грядку, а потом на меня саму очень внимательно. Задумчиво так.

Короче, надежда есть. Теперь главное — дожить до того момента, когда она воплотится в реальность.

Увы, спокойное ожидание на цепи надолго не затянулось. Примерно через час, когда я нашла более-менее удобный угол в своей камере и приноровилась раскладывать цепи так, чтобы они не мешали отдыхать, где-то в отдалении хлопнула дверь и я услышала шаги нескольких людей.

Шаги приближались.

Честно говоря, первым моим желанием было наплевать на то, что голова останется в цепях, фиг с ней, бежать, бежать! Совладать с паникой и заставить тело не двигаться оказалось самым большим подвигом за всю мою прошедшую жизнь.

«Дыши, Алинка, дыши. Ме-е-едленно. Вот так. Вдох-два-три-четыре, вы-ы-ыдох-три-четыре… Думай о величии Англии, как рекомендовали невестам в Викторианскую эпоху перед первой брачной ночью. Не, плохая ассоциация. Тогда, может, включить простую соображалку? Убивать тебя сразу не станут, а выпытывать вроде нечего».

— Так вот вы какая, — сказал высокий темноволосый мужик, останавливаясь возле решетки и небрежным жестом приказывая сопровождающим принести еще свечей, а также открыть замок на решетчатой двери. — Интересно, интересно.

ЭТЬЕН

Если я печально вздохнул, то незаметно и тихо. Славно, что есть хоть какие-то хорошие новости.

— Ты себя отправил в разведку, ты был ее командиром, тебе и решать.

Нико тоже вздохнул.

— Им известно, что Алина и этот, бывший главный над ворами, смогли пройти через оцепление. Теперь их ищут по всему городу. А еще они поняли, что в центре пустоши кто-то смог выжить, и решили это проверить. Завтра привезут какую-то ар… арма… не знаю что, и пойдут в центр.

— Одна новость плохая, другая не лучше, — проворчала Магали. — Хорошие-то есть?

— Нет, наверное, — ответил Нико, обдумав свое сообщение. — Они, вообще-то, боятся сюда идти. Говорят, что подрядились охранять, а на пустошь не сунутся ни за какие деньги и цветы.

— Дураки найдутся, — заметила Магали, — а их для злого дела много не надо.

Не хотелось ни спорить, ни соглашаться. Мы молчали, подземный костерок почти не светил. В полутьме было слышно, как Крошка, поддавшись материнскому инстинкту, вылизывает Паршивца.

— Нико, — спросил я, — как ты смог убежать от добродетельника?

Юный принц несколько секунд молчал. Потом, видимо вспомнив мое заступничество, начал рассказ. Старался говорить как можно короче, особенно о своей приютской жизни, но не получилось. Магали задавала вопросы с дотошностью, с какой, наверное, расспрашивала пациентов о симптомах болезней. К тому же делала это без сарказма в голосе, с искренним интересом, и мальчик стал рассказывать подробно.

Историю приютских страданий я слушал безмолвно, зато принялся за расспросы, после того как Нико «умер» и очнулся в башне. Мне были важны не его отношения с добродетельником, хотя, когда принц рассказал, как его хлестали плеткой, чтобы заставить вырастить цветок, я окончательно понял, что мои руки выздоровели для боя, и пожалел, что мерзавца нет рядом. Меня интересовала сама башня. На какие стороны света выходят ее окна? Удалось ли выглянуть и увидеть верхушки соседних башен?

Благодаря моей настырности мальчишка даже вспомнил, в каком месяце произошла его мнимая смерть и в какие часы в башню заглядывало солнце.

— Зачем тебе это? — удивленно спросила Магали. — Нико, расскажи лучше, как ты сбежал.

— Блюститель Добродетели официально живет в скромном доме неподалеку от дворца Совета. Но у него есть несколько тайных резиденций, под охраной личной гвардии. Две мне известны, а вот башня — третья. Судя по описанию Нико, это башня Заката, остатки старого замка, который разобрали, когда строили королевский дворец. Знания о враге никогда лишними не бывают…

— Только сейчас не мы охотимся за врагом, а враг за нами, и преуспеть у него шансов гораздо больше, — прервала Магали мои рассуждения. — Нико, расскажи наконец, как ты вырвался от этого мучителя.

Мы слушали, Магали радостно и испуганно охала, а я безмолвно восхищался. Смог бы я в его возрасте проявить такую инициативу? Вряд ли.

— А потом… Я запомнил только, как провалился, и успел еще подумать: какая злая и насмешливая судьба! Я не погиб, спускаясь с высоты в непроглядный мрак, чтобы тут же рухнуть в подземелье! Там я потерял сознание и пришел в себя, только когда меня нашла Алина. Что было дальше, пусть расскажет она. Когда вернется. А когда она вернется? Когда?!

Последние слова юный принц произнес торопливо и резко, потом отвернулся. Хотя окружавшая нас темнота почти не уступала подземной, я углядел слезинку на его щеке.

— Она вернется! Ты же сам слышал, что ее не поймали, — заговорила Магали. — Ты ведь знаешь, какая она везучая. Уже то, что она из подземелья выбралась, дорогого стоит. Много народу туда шастает, кто за кладом, кто убежища ищет. А обратно ходу почти никому и нет.

— Подземелья надо знать, — заметил я.

— А ты знаешь, что ли?! — взвилась Магали, впрочем, по-прежнему шепотом. — Твои — или уже не твои — мануфактуры, они в подвалах, а не в подземелье.

— Знаю, — ответил я спокойным тоном, каковым всегда полагается реагировать на вспышки женской стервозности. — Был год, когда мне пришлось пройти по подземным коридорам больше, чем по аллеям королевских садов.

— Для чего? — спросил Нико, забыв слезы и тревоги.

— Если позволите, ваше высочество, я расскажу, — начал я.

Нико и Магали внимали с интересом. Похоже, прислушались даже кошки.

— Среди моих ровесников-пажей был Гурбэн, юнец из родовитой семьи, уверенный, что ему простятся любые выходки, на какие не решился бы и я сам. Однажды он переполнил чашу терпения, причем короля и его супруги одновременно. Они поставили его перед выбором: изгнание из дворца или полгода позорной должности — сенешаля-надсмотрщика над канализационной системой королевских апартаментов. Гурбэн подумал, одолжил у нас денег на одеколоны — до этого он в очередной раз проигрался — и начал надзирать над тем, что мы обычно обходим стороной. Немного спустя он обратился ко мне как к самому любознательному другу и сказал, что новая должность оказалась гораздо интереснее, чем ожидалось. Гурбэн выяснил, что достаточно давно все подземные ходы под дворцом и в окрестностях были отданы в канализационное ведомство. Это ведь давным-давно мог начаться всеобщий мятеж, когда скрыться можно лишь в подземелье или король решил бы подослать убийцу к надоевшей фаворитке. Ныне нравы смягчились — фавориток выдают замуж, а большие мятежи остались в истории, — последние слова я произнес с печальной улыбкой.

Нико, внимательно меня слушавший, тоже вздохнул.

— Поэтому подземные ходы, давно соединенные с подземными каменоломнями, стали не нужны. Их отдали под канализацию, но для нее оказалось достаточно лишь малой части подземного пространства. Какой-то предшественник начальника Гурбэна велел замуровать подземелья. «А так как труд плотника дешевле трудов бригады каменщиков, — со смехом сказал Гурбэн, — подземные коридоры заколотили досками. Да еще перед этим составили их чертежи. Я посмотрел: за сто лет с них никто пыль не смахивал. Ты же, Этьен, даже пьяный не ляжешь спать, не почитав древний манускрипт. Бери, изучай и думай, как мы повеселимся. Я сам далеко не заходил, но это гораздо интересней, чем дворцовый подвал, куда мы скрывались с кухни, когда младшими пажами таскали заморскую пастилу».

— И как вы повеселились? — спросила Магали с легким сарказмом, но интерес читался тоже.

— К нам присоединились двое приятелей, — продолжил я. — Мы гуляли в часы, свободные от дежурств. Впрочем, в молодости не спать ночью так же легко, как и днем. В подземных тоннелях оказалось сухо и почти не пахло. Мы, наверное, прошли весь город. Обнаружили древнее подземное кладбище. Тот, кто придет туда сейчас, решит, что посетил место пирушки мертвецов, но пустые бутыли и копченые птичьи кости оставили мы. Однажды я чуть не поссорился с Гурбэном до дуэли: он вылез на берег реки в белом покрывале, собираясь похитить юную прачку, — чтобы думала, будто над ней надругался подземный призрак. Но я успел спугнуть девицу.

— Благородный герой, — заметила Магали.

— Но так как дуэль не состоялась и мы остались живы, — продолжил я, не реагируя на насмешку, — мы не прекратили наши подземные похождения и однажды попали в место, за проникновение в которое, согласно букве закона, рубят головы даже пажам.

— В альков королевы? — спросила Магали.

— Не угадала, — усмехнулся я.

— А я, кажется, понял, — сказал Нико.

АЛИНА

Вот уж не думала, что от четырех свечек, поставленных возле головы, может быть ярко, как от включенной рядом электролампы. И отдельный пакостный прожектор — пристальный взгляд этого клоуна-затейника. А я, в чем состоит дополнительное гадство, его толком не вижу.

Пауза так затянулась, что я решила высказаться:

— Не много ли железа на одну женщину? Наверное, вы охотились на кого-то другого.

Ни смешка, ни другой реакции. Опять молчание, да такое, что слышно, как капля воска упала на пол. Языки у всех отрезаны, что ли?

— Да, это именно она, — наконец сказал гнусный заказчик похищения. — Расковать руки и ноги, отвести в мой кабинет.

«И девушек наших ведут в кабинет», — вспомнила я старую песню. Смеяться и пугаться не стала, говорить «спасибо» за снятые кандалы тем более. В любом случае самое интересное — впереди.

Молчуны в черных масках сноровисто освободили меня от ручных и ножных кандалов. «Э, еще ошейничек, будьте добры, снимите», — хотела добавить я, но воздержалась.

Потом меня поставили на ноги и вывели из камеры. Безликие конвоиры соблюдали вежливость, но я не сомневалась — если остановлюсь, меня понесут как багаж. Такое сегодня уже происходило и я решила поразмять ноги, пусть и на короткой дистанции.

Кабинет оказался этажом выше. Нас оставили вдвоем, впрочем, я не сомневалась, что персонал в коридоре и явится по первому вызову. И потом, я же не боевая ниндзя-попаданка. Драться не умею. Да меня этот товарищ добродетельный при желании без посторонней помощи прибьет.

В полутемном помещении были стулья и кресла, но хозяин сесть не предложил, впрочем, сам не сел тоже. Поэтому я просто облокотилась на край большого письменного стола. Огляделась. Явно деловой кабинет для совещания в узком составе. На стене — единственный портрет. Я с первого взгляда поняла, что это физиономия моего похитителя.

Что же, не пыточный застенок — и на том спасибо.

Добродетельник хмыкнул, но воздержался от замечания. Несколькими быстрыми шагами обошел меня полукругом и спросил:

— Как я понимаю, вы немного удивлены?

Чему он должен удивиться? Тому, что меня ни с кем не спутал?

— Вы узнали меня по портрету?

— Мне не нужны рисунки, — со скупой усмешкой заметил добродетельник. — Мне достаточно было вашей манеры общения. Любая женщина, рожденная в Лутте, оказавшись в моей власти, принялась бы умолять о пощаде. В редком случае — сыпать проклятиями. А вы ведете себя так, будто не знаете, кто я такой. Хотя должны были узнать, едва здесь поселились!

Голос собеседника был громкий, резкий, уверенный. Если бы не пятнадцать лет общения с владельцами мелких бизнесов и чиновниками районных администраций, я бы прониклась и напугалась. А так очень хорошо ощущала, что это — игра на публику. Пусть она и ограничена мною.

Впрочем, я и вправду в его власти. Лучше не злить.

— Простите, я жила в компании, где о вас предпочитали не говорить.

— И я даже догадываюсь в какой, — ответил собеседник, одарив меня очередной скупой усмешкой.

Подошел к столу, передвинул подсвечник. Я разглядела небольшие чашечные весы. Он щелкнул по деревянному футляру, достал оттуда миниатюрную гирьку-разновес.

— Вот что любопытно, — продолжил он. — Вы способны выжить и даже жить в таких условиях, в таком месте, где не способен выжить я. Какой-нибудь бездельник-философ стал бы делать из этого умозаключения о том, что вы значительнее и могущественнее, чем я. Но при этом вы можете не дожить до утра. Дожить можете тоже. Но пока что шансов на первое больше.

И с легкой усмешкой положил гирьку в чашку. Та лениво опустилась, будто ей была дорога моя жизнь.

Блин, вот тут кто настоящий бездельник-философ, упившийся властью. Но сказать придется что-то другое. Мне нужен диалог, мне нужно понять, есть ли лучик надежды на компромисс, до того, как он скажет, что ему надо. А назвать козла козлом никогда не поздно.

— Вы бывший аптекарь? — спросила я без капельки насмешки, с искренностью ребенка, который заглянул в незакрытую кабину пилота и увидел все приборы одновременно.

— Вы все же немного осведомлены. Или в ваши магические способности входит еще и ясновидение?

Чего? Я еще и колдунья? Ладно, этому революционному инквизитору нужно что-то более интересное, чем обвинить меня в гадании, ворожбе и порче домашней скотины.

— Вот именно этим я специально не занималась, — сказала я с загадочной улыбкой. — Так что, я угадала?

— Отчасти, — ответил собеседник. — Я сын аптекаря. Мой отец решил, что весы правосудия выгоднее весов для пилюль и микстур. Поэтому я избрал стезю адвоката, чтобы защищать интересы простых и добродетельных людей, а потом решил защитить весь город от несправедливости и разврата. На это ушли годы тяжелых и опасных трудов. Мне приходилось скрывать свои намерения и мысли. Мне угрожали слуги коронованного тирана. Надо мной смеялись безумцы, уверенные в том, что возможна свобода без добродетели. Но смешки и угрозы остались позади! Теперь я, Жорэн Лош, Хранитель древнего города Лутт, блюститель добродетели его жителей. Судьба города — на этих весах! Всего города и каждого живущего в нем, — добавил Лош, пристально взглянув на меня, будто вспомнив, к чему вообще этот разговор.

С каждой фразой монолога Хранитель преображался. И без того не мелкий, он, как мне показалось, стал выше и шире. Его глаза сверкали в колеблющемся пламени свечей. Голос стал не столько громким, сколько высоким и пронзительным. Хороший голосок, поставленный. Годен, чтобы убеждать деловых партнеров подождать с возвратом долга. И контрольные организации, нагрянувшие с внезапной ревизией: все нарушения устраним, приходите завтра.

Впрочем, нет. Заимодавцев и ревизоров такой тон обычно не убеждает. Это люди ушлые, наслушались всяческого. Зато такие речуги отлично канают на собраниях небольших трудовых коллективов. С повесткой «почему я не повышаю вам зарплату», «почему надо поработать в выходные без премиальных», «почему с завтрашнего дня надо являться в офис на полчаса раньше». С такими начальниками не надо спорить — не переспоришь. Надо просто уходить и устраиваться на работу туда, где нет такого, блин, патетика-демагога.

Проблема в том, что от этого «начальничка» я не могу просто взять и уйти. Сказав на пороге, что все его достижения — никто в городе не может дышать без букетика увядших цветочков. Надо найти подход к этому маньяку. Но какой?

А что, если сделать вот так?

— Поэтому, — продолжил Лош чуть тише, но столь же напряженно и торжественно, — в первую очередь вам следует быть честной.

Ну, честной так честной. Это не так и сложно.

Я сделала несколько шагов по кабинету — размять ноги. Потом подошла к столу. Присмотрелась и со всего маху шлепнула на одну чашу весов здоровенную медную чернильницу.

— Вот настолько честно пойдет?

Эк я поломала сценарий! Мсье Хранитель-сохранитель прямо-таки замер на месте с разинутым ртом.

Пока он не начал использовать его для очередной тирады, я взяла слово сама.

— Да, я забыла представиться. Алина Сергеевна Трофимова, старший менеджер флористической компании «Миллион роз», гражданка Российской Федерации, житель города Санкт-Петербург. Похищена из служебного помещения, насильственно перемещена на территорию города Лутт, — как здорово, что запомнила это слово, — без ведома своего начальства и своего собственного согласия. Это дает мне полное право не подчиняться законам вашего города, пока я не дам согласия стать гражданкой вашего государства. Я вообще могла бы с вами не общаться, пока вы не предоставите мне свободу и не начнете обращаться со мной как с жертвой похищения. Причем двойного: сначала меня насильно доставили в ваш город, а час назад — к вам.

Я говорила громко, уверенно, настойчиво и не сводила взгляда с Лоша.

Добродетельник, надо отдать должное, оправился от секундного шока и сам уставился на меня. Пока я представлялась, его лицо было напряженно-внимательным, казалось, он впитывал информацию, как губка пролитое вино. Когда же я заговорила о правах, появилось подобие насмешки. Причем презрительно-усталой — старая, надоевшая песня. Я приглядывалась к весам.

Мой монолог был прерван стуком в дверь. Лош подошел, выглянул и пару секунд спустя вернулся. Взглянул на меня. Его лицо окончательно стало презрительным, как у школьника в конце урока по нелюбимому предмету.

— Продолжайте, — бесцветным тоном сказал он.

— Поэтому, — указала я на весы, — честно и справедливо было бы в первую очередь обращаться со мной не как с беглой преступницей, а как с гостьей вашего города, причем недобровольной. Извиниться хотя бы за действия ваших людей. И после этого начать разговор на равных. — Я опять шагнула к столу. Вынула из футляра равновесную гирьку, стоявшую напротив опустевшего гнезда, — сестрицу той, что использовал Лош. Сняла чернильницу, заменила ее гирькой и указала на затихавшее колебание весов. — Вот так будет и честно, и справедливо, и добродетельно.

Хранитель города взглянул на весы, потом на меня. Потом улыбнулся широкой, детской, почти не наигранной улыбкой и начал громко аплодировать.

— Восхитительно, — наконец сказал он. — Я понял, что входит в обязанности старшего менеджера: убеждать людей. И вы делаете это успешно. И если бы мы сейчас были в зале суда, мнения присяжных как минимум разделились бы. А может, вас бы и оправдали. Но есть одна проблема.

Лош замахнулся…

За одну секунду я успела понять и как парирую удар, и как увернусь, и главное — если бы он хотел ударить, то ударил бы. Но замах был уж очень медленный и показной. И я не удивилась, когда Хранитель расчетливо не шарахнул по весам со всей дури, а аккуратно смахнул их со стола.

Грохот завершился тихим звоном — гирька, покатившаяся по паркету, ударилась о какой-то металл.

— Проблема, — продолжил он, — в том, что сейчас мы не в зале суда и тем более не в зале Совета. Если бы вы добрались туда и объявили себя похищенной гражданкой другого государства, последовали бы официальные формальности, конечно же, не на моем уровне, а мелких чиновников. Но это — моя личная резиденция. Хранитель города не может выполнить свою работу, действуя исключительно в рамках официальных полномочий. Кстати, вам известно, какую новость я получил пять минут назад?

Я внимательно посмотрела на мсье Лоша: зачем делать из меня дурочку? Или предполагать у меня столь сильное ясновидение.

— Гонец из так называемого Ночного Братства, сообщивший мне о вашей поимке, найден зарезанным в канаве. Он не дожил бы до утра в любом случае, но о нем позаботились свои. Эти милые полезные жулики в очередной раз сделали доброе дело для меня. Причем без моей просьбы. В общем-то, поэтому я их и терплю — пользы больше, чем вреда. Да, как вы познакомились с их бывшим маршалом?

Блин, куда вывернул. «Это душевная тайна моя-а-а», — хотела ответить словами давней воровской песни. Но воздержалась. На фиг ему знать, что у моей души могут быть какие-то тайны.

Поэтому ответила кратко и совершенно честно:

— К этому знакомству я не стремилась. — После чего не удержалась и добавила: — Как и к знакомству с вами.

Лош усмехнулся. Украдкой — но не для меня — бросил взгляд на сброшенные весы. Видать, родители в детстве приучали к порядку и их уроки не забылись.

Потом сказал:

— Забудем об этом неприятном типе, все равно жить ему недолго. Так вот, мы сейчас находимся в моей личной резиденции, под моей личной охраной и я никому не отчитываюсь о ее действиях. Кстати, как вы думаете, за какую награду мне служат люди?

Загадочки гадать? Ну, погадаем. Авось попаду.

— Жизнь?

— Да. Они живы только потому, что без моей протекции каждого из них ждал бы суд — государственный или еще более беспощадный суд их бывших братьев-головорезов. Вы сообразительны и, несомненно, уже догадались, какой подарок я намерен предложить вам.

Я с трудом изобразила усмешку и кивнула.

— Вы догадливы — жизнь. И кстати…

Лош посмотрел на стол. Я готова была поклясться, что он вздохнул о том, что смахнул весы и не может развлечься наглядными фокусами.

— Вы также должны догадаться, что ваша жизнь ничего не стоит. Этим вечером вас похитили разбойники. Куда дели — знает только капитан по кличке Ухо, умный и неболтливый человек, впрочем, сделать его совсем неболтливым нетрудно. Вы просто исчезли. Вас нет. Считайте себя нулем, — договорил он, повысив голос.

Ошейник слегка давил, голова болела от выпитой гадости. Все равно, сдаваться нельзя.

— Я не ноль, я меньше ноля, — ответила я с усмешкой. И обрадовалась, увидев, как пафос опять переходит в удивление. — Вспомните, как позавчера на пустоши меня преследовали и в меня стреляли. Пули пролетали близко, я могла погибнуть уже тогда. Поэтому моя жизнь не так уж и ценна.

— Цену определяю я… — начал Лош, но я его перебила:

— Зато ценны мои знания, неотделимые от моей жизни. А я, как вы правильно заметили в начале разговора, могу жить там, где вы не способны. И если вы способны только отбирать чужие жизни, то я могу и дать другим жизнь, нет, не в женском смысле слова, — тут пришлось повысить голос.

Лош слушал, причем с интересом.

— И что особенно важно, вы не знаете, что я могу знать. Вы не можете угрожать мне пытками — вам неизвестно, что выпытывать, хотя мне есть что сказать. Я могла бы дать жизнь всем, включая вас. Но только если намеки, что моя жизнь ноль, прекратятся.

— Интересно, — заметил Лош, — продолжайте.

— И мое предложение очень простое, — сказала я на последнем дыхании. — Мне мало моей жизни.