ГЛАВА 4

АЛИНА

Естественно, спасение Лирэна пришлось отложить. Это моя душа горела лесным пожаром — от страха, страсти, желания. Бежать, искать, освобождать, да хотя бы просто убедиться, что он жив.

Увы, в любом из миров почти невозможно попасть в чужое настроение. Для Магали, Луи и Франсю мой любимый был, как и для Нико, лишь веселым симпатичным атаманом, который сначала вступился за лепесточников, потом пошел меня проводить. Поправившийся Этьен так вообще предположил, что генерал, или маршал, уже забыла, Ночного Братства при первой возможности удалился к своей братии улаживать отношения. Вот зараза!

От меня требовали подробного повествования о похождениях и не позволяли перейти к самой трагической, финальной, части. Магали, например, интересовала судьба деда-профессора, Головы-на-плечах. Пришлось несколько раз повторить: стража ходит к нему, только чтобы вправить вывихи, ничего ему не угрожает.

Историю с салоном Испытания добродетели я постаралась сократить как могла — понимала, что рассказ о праздничных яствах и танцах никого не обрадует. Про логово мерзавца Лоша пришлось говорить подробно — вопросами засыпал Этьен, а остальные поддерживали. Когда сказала про скелеты в шкафу, бывший министр понимающе усмехнулся, похоже, он что-то знал.

Потому, когда дошла до кульминации — освобождения, бегства и самопожертвования Лирэна, уже порядком устала. Две ночи подряд не поспать — попробуйте. Тем более я пару раз намекнула, что едва закончу рассказ, как мы начнем спасать Лирэна, а никто не захочет — одна пойду.

Коварная Магали, пару раз переглянувшись с Франсю, предложила мне особый укрепляющий отвар. Это она сказала, что укрепляющий и бодрящий, а я, дура, выпила. И поняла, что непременно спасу Лирэна, особенно если вот прямо сейчас прилягу на пятнадцать минут. Вот прямо сейч…

Легла, но заснула на несколько секунд позже, потому что успела расслышать реплику Магали:

— Это все нервы. Она же не баба-истеричка. Проснется и мы ее на здоровую голову убедим никуда не ходить.

«Фиг вам», — хотела я сказать. И рухнула в сон. Правда, коварные усыпители не сообразили, что пожар адреналина так легко не тушится и я пробудилась значительно раньше, чем они планировали. Но все равно уже было темно.

— Тетя Магали, сейчас-то зачем сердиться? — донесся тихий и серьезный голос Нико. — Я же с Этьеном ходил!

— Вот бы обоим всыпать! — проворчала Магали.

Ничего, сейчас Лирэн за них заступится и все будет в порядке. А где Лирэн?

Я чуть не задохнулась от ужаса, как местные жители без цветов. Все вспомнила. Но вскакивать не стала, а вместо этого прислушалась к разговору в темноте.

— Ты только Алине не проболтайся. — В голосе Нико было море озабоченности и даже страха. — А то она никого не станет слушать, побежит, попадется и тоже пропадет…

— Да ты сам еще толком ничего не рассказал, — недовольно хмыкнула лекарка. — И наш брат блюститель Созидания тоже строит из себя секретного агента, пошел с мужчинами договариваться. О чем?

— Об этом у него спроси, — со взрослой серьезностью сказал Нико. — Я могу рассказать только то, что сам услышал.

Магали что-то заметила насчет слишком умных и при этом непослушных мальчишек, но велела говорить.

— Мы с Этьеном близко к ним подобрались, — продолжил Нико. — Я хотел показать ему, как легко камнями побить стеклянные окошки в их горшках. Но это были офицеры, без горшков. Обсуждали завтрашнюю казнь бывшего воровского атамана на площади Справедливости. Офицер помладше спрашивал, почему в афишах написано, что казнь будет «злой».

Я проснулась окончательно, будто не спала. Все равно хотелось верить, что это сон и разговор шел о ком-то другом.

— Молодой удивился, — продолжал Нико, — должны были казнить министра-изменника. Старый отвечал: значит, суд решил, что этот еще виновнее, — вступил в преступный сговор с изменниками дела революции, колдунами и бродягами, польстился на их деньги, напал на высшее должностное лицо Города, а потом хулил власти. Ну, и не пропадать же эшафоту. А казнь потому считается «злой», что не разбивают башку Мгновенным молотом, чтобы все сразу закончилось, а казнят медленно, как в старые времена. Сначала глашатай злодеяния зачитывает, начиная с меньших, и за это бьют кнутом. Потом отрубят преступные руки, потом — голову. И все это делают тупым мечом. Толпе дадут вина, чтобы была веселей, и лепестков насыплют, чтобы воздуха было больше в глотках — орать. Такой казни, — чуть смущенно сказал мальчишка, — при отце не бывало, а при дедушке — пару раз. Совсем уж отъявленного предателя и насильника малышей так казнили.

Нико повторял эти слова почти наизусть, даже не сбиваясь. А я чувствовала, как секунда за секундой падают в холодную бездну, отрываясь от меня, отваливаясь кусками, как мраморная крошка с плохо слепленного надгробного памятника.

Сказка. Эта сказка слишком страшная. Еще совсем недавно я смогла бы убедить себя, что все неправда, что все эти страшилки про пытки, казни тупым мечом на площади под вой толпы — просто страшный сон.

Но после скелетов в лошевском шкафу убедить себя в нереальности страха не получалось.

— Что Этьен сказал? — спросила Магали.

— Умные слова, — печально вздохнул Нико. — Мол, сколько ни живи, так мир и не познаешь. Вроде бы жулик, воришка, убийца, хитростью стал главным вором. А потом за лепесточников вступился, мне помог, Алину спас. Значит, как на дне грязной лужи может лежать сокровище, так и в самом порочном сердце в конце жизни способно вспыхнуть благородство. Еще сказал, что, пока казнь не состоялась, нас штурмовать не будут, эту ночь можно спокойно спать, так что Лирэн напоследок нам услужил.

«В конце жизни… напоследок услужил». Старому козлофилософу повезло, что он изрекал эти мудризмы не рядом со мной. Иначе для него самого наступил бы конец жизни. Здесь и сейчас.

Алиночка, стоп! Гнев — хороший стимулятор, а вот советчик хреновый. Нужно спасать Лирэна. И не надо думать, будто я вот счас могу побежать, перепрыгнуть охранные посты, домчаться до тюрьмы, разломать ее руками. Сделаю — попаду в одну повозку с Лирэном, если на эшафот везут гужевым транспортом. Да и то мечта. С этого маньяка станется показать мне садистский спектакль, а саму отдельно заскелетить, без зевак.

Одной мне не справиться. Нужны помощники.

…Видимо, я слишком активно размышляла — скрипнула ветка под моим ложем. Заботливая Магали поспешно подошла.

— Не спится? — спросила она заботливым тоном, который я с еще не прошедшей злости назвала «елейным».

— Не спится, — честно ответила я. — И не засну, пока его не спасу!

Молчание Магали длилось несколько секунд. Его прервал приближавшийся голос. Почти сразу я поняла, что это Этьен.

— Алина еще спит? Ну и хорошо, не будем пока что будить. Пусть выспится как следует.

— Она очень устала. Не каждый мужчина выдержал бы такое, — тихо ответила Магали, не предупредив его, что я бодрствую неподалеку.

— Да, да, конечно. И еще ей нужно очень хорошо выспаться, чтобы быть в силе. Ведь ей придется выводить всех подземным ходом, который она обнаружила, когда пришла сюда. Мы посовещались и решили — это гораздо лучше, чем ждать, когда они перестанут трястись и решатся на штурм.

— «Мы посовещались» — ты и мужчины-лепесточники? — спросила Магали не без ехидства.

Мне показалось, что я вижу, как Этьен разводит руками.

— Если ты предложишь лучший вариант, я обещаю, что буду защищать его всеми силами. Но его нет. Наше счастье в том, что самый добродетельный мерзавец Города весь вчерашний день был занят не нами. Даже догадываюсь чем — беседой с нашим другом и подготовкой его казни. Этот милый непутевый малый сослужит нам еще одну службу — эту ночь и завтрашнее утро Лошу будет не до нас. Если мы этим не воспользуемся до полудня, дальше будет только хуже…

Умствования Этьена были прерваны — разумеется, мною, окончательно простившейся со своим ложем, вставшей и примкнувшей к разговору.

— Я непременно уведу всех с пустоши. После того, как мы спасем Лирэна.

— Мадам, и как мы это сделаем? — спросил Этьен с искренним интересом, будто он учитель, а я ребенок, предложивший привязать свою тень к его тени.

— А это мы обсудим, — сказала я совершенно спокойно. — Решение найдется, если его искать.

— У нас нет ни армии, ни магии, ни денег, — уже без учительской интонации даже не сказал, а вздохнул Этьен. — Пока что мы можем только убегать.

— Не люблю занудных речей, — встряла Магали и я сразу поняла по тону, что она не на моей стороне, — но мы и правда ничего не можем сделать. Победить у нас нет сил, а если сдадимся — нас казнят вместе с Лирэном.

— Сестра, — услышала я незнакомый молодой голос и лишь через секунду вспомнила, кто это. Терсан, мальчик-трамвайчик, — сестра, маршал отдал свою жизнь, чтобы ты спаслась. Ты не можешь спасти его жизнь, отдав свою, только опечалишь его перед смертью, показав, что жертва была напрасной. Не будь настолько жестокой!

Ох, братик, хороший удар в спину! Насквозь.

На секунду я ощутила себя жителем Города, брошенным на горячий песок, без бутонов и лепестков, на медленное задыхание.

— Алина, — голос был настолько ровен и спокоен, настолько лишен привычного старческого дребезжания, что я не сразу узнала Луи, — мы посовещались и решили: лепесточники уходят с пустоши через подземелье. Мы приютили тебя с твоим… — Луи на секунду запнулся, потом продолжил: — с твоим пасынком. Настало время тебе отплатить за благодеяние.

— Позвольте, — заметила Магали, — разве она не спасла вашу жизнь два дня назад? Благодеяние уже оплачено.

— Ты пойдешь с нами, — продолжил Луи, обратив внимание на реплику лекарки не больше, чем на стрекот ночного насекомого.

— А если не пойду? — спросила я спокойно, удерживаясь, чтобы не взорвать притихшую ночь диким криком.

— То мы поведем тебя или понесем, — так же спокойно сказал Луи.

— Кто вам дал на это право? — возразила Магали, но я ее почти не услышала.

Ненавижу, когда мне угрожают. Даже самые лучшие друзья. Если они — особенно. У меня даже обида растворяется и я превращаюсь в соображательно-боевую машину.

Тотчас же я рухнула на землю. При этом горько подумав: приходится, как и в плену у добродетельника, прибегать к хитроумной йоге.

— Не дышит, — охнула Магали, склонившись надо мной. — Пульс есть, но слабый.

— Могу дышать, могу не дышать, — произнесла я с улыбкой, усаживаясь в позу лотоса. — Подхватите меня насильно, понесете. А я буду дышать только для себя. И когда будем проходить эпицентр вашего проклятия, посмотрим, кто выживет, кроме меня!

Это был блеф? Да! Я блефовала, и отчаянно. Не надо меня загонять в угол! Не надо угрожать, и тогда буду милой подругой. А так — звиняйте!

— Мама, — сказал Нико, — мама, ты меня бросишь? Мама, ты меня не любишь?

Нет, ударов в спину до этого не было. Вот он, самый страшный.

А если самый страшный выдержу, то значит — победила.

Я встала, подошла к Нико. Заглянула в глаза, насколько позволял отсвет подземного костерка.

Мне хотелось обнять мальчишку, потрепать по давно не мытым волосам. Сказать: «Дурачок, я тебя никогда не брошу».

Но так нельзя. И не только потому, что таким взрослым детям не врут. Это был принц. Пусть половину жизни он провел не во дворце, а в сиротском приюте, среди голода и побоев, он так и не стал обычным мальчишкой, с которого спрашивают по возрасту. Он родился, чтобы быть ответственным за всё и за всех.

Значит, так и надо говорить.

— Нико, я люблю тебя. И я люблю его, Лирэна…

Требовалось добавить какую-нибудь пошлость, вроде «ты должен это понять, ты взрослый». Но я не сказала ни слова. Моим языком был взгляд.

Мальчишка вздрогнул. Я ругала себя последними словами за это психологическое насилие. И не отводила глаз.

— Да, — то ли кивнул, то ли сказал Нико.

— И если меня сейчас заставят его бросить, я однажды брошу тебя, — договорила я.

Маленький принц вздрогнул. Тихо сказал мне «мама». А потом добавил громко и серьезно:

— Я никому не позволю увести ее насильно!

И поднял правую руку, согнул в локте, будто удерживая в кулаке оружие.

Что-то ткнулось мне в ногу. Я взглянула и увидела Паршивца — котенок, уже выросший в крупного кота, замер возле Нико.

Я, мальчишка и котенок против всего мира. Вот такая компания. Я глубоко вздохнула, прикусила губу, чтобы не рассмеяться или не расплакаться.

Все замерли. Кроме Крошки. Огромная кошка Этьена зашагала к нам. Я представила, что сейчас она схватит Паши за шиворот и унесет — мол, тут дела не котячьи. Рискну ли я крикнуть «брысь» твари, которая длиной почти в мое туловище?

Но кошка встала рядом. Да еще и взглянула на хозяина, будто приглашая подойти.

— Катланк чувствует, как должно быть, — шепнул мне Нико.

Я хотела попросить его пояснить эти странные слова, но не успела.

— Эх вы, — раздался громкий уверенный голос, и я, как и в случае с Луи, не сразу узнала Франсю. — Всё видите, всё слышите, и никто не заметил, что сейчас свершается предсказание.

Все замолкли. И в этой тишине раздался размеренный и громкий голос Франсю:

Когда задохнется Город от слепящей тьмы лжесвободы,

Когда несъедобное станет нужнее хлеба,

Когда сильно-слабый народ будет обречен на смерть,

Когда через стену придет Жизнь, Мастерство и Любовь,

Когда отъявленный грешник захочет дать жизнь за любовь,

Когда малый годами и взрослый страданьем войдет в погребенный зал,

Простятся грехи и ошибки отцов, сгорит тьма в огне золотом, дыхание в Город вернется.

— Что это? — спросила я.

— Старинный фольклор, — сказал Этьен с нарочитой веселостью. — Когда я решил за год пройти курс в академии, — домашнего образования показалось мало, — то запомнил учебник профессора Мернуа. Он подробно анализировал это предсказание как пример синтеза эпической поэзии и примитивной народной религии, сохранившей упоминание древних обрядов, а сам текст находится на пути трансформации в детскую считалку…

— Почему-то, когда свергли короля, учебники с анализом этой детской считалки были изъяты, — ехидно заметила Магали. — Я-то думала, что из-за слова «лжесвобода», а все оказалось гораздо интереснее. Город задыхается. Цветы съедобны только для скотины, но сейчас они важнее хлеба. Лепесточники, извините, — обратилась она к Франсю, — и правда народ и сильный, и слабый. Будете спорить?

Лепесточники молчали.

Зато неожиданно для всех голос подал Терсан:

— Она пришла из-за стены, ну, на самом деле, мы ее притащили, но в любом случае пришла. Если она и правда умеет выращивать цветы — значит, это мастерство. Отъявленный грешник — это, наверное, наш маршал, который по ту стороны стены остался, чтобы ее спасти, а сам идет на плаху. Ну, а любовь — это то, что она хочет спасти его и нас не слушает.

Блин, ну мальчик-трамвайчик! Вообще, круто, когда о тебе так говорят. Что же в этом предсказании мне запомнилось больше всего?

— Малый годами и взрослый страданьем — вот он, — показала я на Нико. — Было бы время, он рассказал бы, как намучился. Мне только про погребенный зал непонятно.

— Тогда и я поиграю в разгадки, — сказал Этьен уже без капли ехидства и скептицизма. — Погребенный зал — это зал коронации в подземном скальном гроте, на который рухнула башня. Существуют предания, что древние короли могли не только выращивать цветы заклинаниями…

— И лечить наложением рук? — так же серьезно спросила Магали.

— Да, — кивнул Этьен, — гораздо больше. На коронации они обретали золотой тюльпан — почти магический жезл. Или не почти, — чуть тише добавил он. — А почему сейчас это утрачено — потому что по древним законам полагалось короновать невинного ребенка. Но какая невинность во дворце?

Нико взглянул на Этьена и понимающе кивнул.

— Наследник к четырнадцати годам уже и попробует вина, и побалуется с фрейлинами, и совершит какие-нибудь мерзости — кого-то прикажет высечь, прогнать, может, даже выклянчит казнь. Такому взрослому пусть золотая лопатка руки не сожжет, но золотой тюльпан точно не дается. Хорошо, хоть какая-то магия будет.

Я оглянулась. Нас обступили все лепесточники и жадно слушали Этьена.

— Поэтому, — продолжил бывший министр, — у нас есть только одно средство для спасения. Наследник престола…

Нико вздрогнул. Я прижала мальчишку к себе.

— Каждый из нас приговорен к смерти, — спокойно сказал Этьен, — мы можем быть откровенными. Наследник престола должен войти в коронационный зал и произнести присягу принца.

— Но там же вряд ли есть корона? — спросил удивленный Терсан.

— Если наследник появится перед людьми без силы, нас не спасет и корона. Если же будет в силе — корона не понадобится, — уверенно сказал Этьен. — Лош хочет собрать всех на площади, чтобы Город увидел казнь его врага. Это нам на руку.

Черная тоска отступила. Шанс есть, мы поборемся! Но как добраться в этот чертов зал?

— Жаль, что у Лирэна не было второго ключа от подземных дверей, — вздохнула я.

— Зато у нас есть живой ключ, — сказала Магали и показала на Этьена.

Я взглянула с недоумением и на Магали, и на мудреца. Человек, конечно, хороший. Но как он равнодушно обзывал моего Лирэна «непутевым малым», так просто не забуду.

— Пока ты скиталась по городу, — продолжила Магали, — он рассказывал о своих юношеских проказах, в том числе и подземных приключениях. О том, как любопытство однажды привело его в коронационный зал. Мсье Этьен, если наследник должен войти в эту таинственную пещеру, — при этих словах Магали скептически хмыкнула, — вы должны стать проводником.

Зануда внимательно посмотрел на нее. И коротко сказал:

— Я сделаю это.

— А потом новый король немедленно подпишет указ об освобождении нашего маршала? — радостно предположил Терсан.

— Это не так просто. — Этьен вернулся от героизма к скепсису. — Чтобы подписать указ, нужна канцелярия, где его напишут, а канцелярию сначала надо захватить.

Я на секунду сникла. Действительно, ну станет мальчишка королем — кстати, как мы узнаем, что он им стал? Корона в этом заброшенном зале хранится вряд ли. Как это поможет в самом главном деле — самом главном для меня?

— Даже если принц указа не подпишет, есть и другой путь. — сказала Франсю. — Выкуп.

— Выкуп? — усмехнулся Терсан. — Это же детская игра. «Друг дружку выкупай, выкупай, да не зевай! Леденец не принесут — Лиззи локон отстригут!»

— Детские игры и считалки, — серьезно сказал Этьен, — произошли от настоящих заклинаний и преданий. Выкуп существовал давным-давно, хотя вряд ли применялся последние два века. Тот, кто хочет спасти приговоренного, должен принести на площадь то, что все, кто собрался, признают выкупом. Например, столько денег, чтобы год бесплатно кормить хлебом всех нищих. Или назвать имена настоящих преступников. А толпа решает — принять выкуп или нет. Если не приняла, то выкупщик-неудачник тоже идет на эшафот.

— Тогда любой богатый негодяй, если не сможет подкупить суд, наймет толпу, которая будет орать: «Выкуп принят!», — усмехнулась Магали.

— Вот именно, так происходило много раз, — кивнул Этьен. — Поэтому, когда короли решили отменить обычай, особо оговаривалось: королевским указом выкуп запрещен. Но на этот раз этой оговорки нет.

— И я даже догадываюсь, о каком выкупе идет речь, — сказала Магали.

ЛИРЭН

М-да, так закончить свою жизнь я не планировал. То есть понимал, конечно, что моя профессия не располагает к спокойной старости. Но все же я стал маршалом, а это значит, считал себя в какой-то мере защищенным от банальной пыточной и плахи под свист толпы. Клинок в спину на очередном кутеже капитанов, причем отравленный. Или просто яд в бокале, желательно с мгновенным эффектом, чтобы я не успел никого обвинить слабеющими губами.

Увы, этот путь я тоже выбрал сам. Не могу сказать, что добровольно, — другого просто не было. И да, мне очень не по себе. По правде говоря — умирать совсем не хочется, а умирать мучительно не хочется еще больше.

Я, конечно, держал лицо. И когда унылый секретарь ускоренно бубнил список моих преступлений, начиная чуть ли не с воровства пирожков в босоногом возрасте. И когда меня из зала суда не вернули в камеру, а доставили в «зал воспоминаний» — камеру пыток. Начальник конвоя повторил приказ Лоша — сохранить мне «товарный вид» для предстоящей публичной казни.

Следователь — или просто чиновник, ведь расследование уже завершилось, — спрашивал меня о тайных путях на пустошь. Когда у меня были силы отвечать внятно, я ругался или презрительно бросал: «Недорого подкупили вашу стражу и прошли». Когда боялся, что проклятие перерастет в вой, просто сжимал зубы.

Не давать сволочам почувствовать свой страх — сейчас это было моей главной задачей. Все люди смертны, что же, значит, мое время пришло. И самая страшная пытка рано или поздно закончится. В моем случае — рано. Завтра в полдень. И это знание помогало.

Впрочем, мерзавцы и правда выполняли приказ «не перестараться». Спасибо, кости не переломали — хотели, чтобы я взошел на эшафот своими ногами и помахал бы рукой любопытным горожанам.

Однажды я разглядел возле столика писца фигуру в маске. Может, он сохранил инкогнито для местного персонала, но я узнал его сразу. Это была минута передышки, когда предыдущая боль отошла, и я воспользовался моментом.

— Хотите узнать, — спросил я у чиновника с искренним участием, — как визжит блюститель Добродетели, Хранитель города Лутт, когда он чего-то боится? «Стой, иначе он меня убьет!» — дико взвизгнул я.

Мне с ранних лет удавалось воспроизводить чужие голоса — крики торговок, кучеров, ворчание старых баб. Вот и сейчас удалось. Иначе Лош не поспешил бы удрать из сводчатого зала.

Потом, когда меня потащили к дыбе, я умудрился удариться головой о рассохшуюся дубовую станину. Башку не расколол, но, будь здесь темное небо, оно осветилось бы звездами. В легком обмороке расслышал, как чиновник громко повторяет мои ругательства и зовет лекаря. Когда тот притопал, я всеми силами начал изображать дохлую муху.

Лекарь, чиновник и главный палач провели консилиум и пришли к выводу: если очень нужно, можно и продолжить, но через полчаса, не раньше. Чиновник выругался еще раз и меня уволокли в камеру.

Что ж, времени до утра не так много, если получится, потяну еще раз.

Только вот лежать неподвижно — та еще задача. Скоты здорово исполосовали мне спину, и до раскаленного железа доходило, правда, им больше угрожали, чем прижигали. Но в паре мест кожа горела так, словно ее все еще поджаривают. Ну, хоть иголки под ногти не загоняли — и то на бесцветье бутон.

Самое удивительное, что я все еще не потерял надежды как-то выкрутиться, ведь жив и даже не особо покалечен. Всемогущее «вдруг» не приходит к тем, кто сдается. Вот и я не собираюсь. Есть передышка? Надо использовать с умом. Может, вон того стражника подозвать, когда остальные подальше отойдут? Морда у него пропитая и вся насквозь прохиндейская. А мне есть что предложить за свою свободу. Маршалы Братства кладов не закапывают — это известно даже такому тупице, как Лош, поэтому меня хоть об этом не спрашивали. Зато кое-кто должен лично мне, так что карман наполнится золотом в первый день свободы. Мизерный шанс, но надо пробовать…

Увы, пройдоху не оставили возле моей камеры в одиночестве, хотя я поджидал этого момента, как кот у мышиной норы, притворяясь мертвой пустотой. Дождался только того, что в конце коридора снова послышались шаги, а все мое нутро взвыло — очень ему пытки не нравились. Эх… держись, брат Лир. Орать от боли — не наш с тобой метод.

Как ни странно, но шаги замерли, не доходя до моей решетки. И вообще, я не сразу сообразил, что они не похожи на тяжелую поступь палаческой команды и не брякают амуницией, как местные стражники. О! Вот забрякали, но удаляясь. Что, особый гость пожаловал? Даже догадываюсь какой. Век бы эту рожу не видеть!

Шаги замерли. Я услышал негромкий приказ. В камеру вернулась стража и не очень вежливо надела на меня цепи, хотя я сейчас что с ними, что без них боец невеликий.

— Его добродетельность изрядно трусит, — заметил я.

И сжал губы, так как стальное кольцо легло почти на ожог.

Окончив работу, стража удалилась. И в камеру вошел Лош, уже без маски. Я постарался сделать вид, что недавно уснул и разбудить меня будет непросто.

— Не делай вид, будто ты не слышишь, ты все слышишь, — сказал он. — Мне очень бы хотелось понять, для чего ты это все сделал. А?

И он не очень вежливо толкнул меня ногой.

Я предвидел это и подавил стон.

— Ты мог бы убежать, узнав, что тебя ищут. Залечь на дно. Но ты нашел мой тайный дом и напал на меня. Это было очень непросто. Как жаль, что такой умный человек умрет так рано, так бесполезно… — Лош сделал паузу, договорил: — И настолько мучительно. Кстати, да, я догадываюсь, в чем дело. Это любовь. Она и вправду творит чудеса. В основном — бесполезные и глупые, но чудеса. Потому что иначе я не могу объяснить твою тягу к плохой смерти.

Куда уж тебе, мрачно подумал я. Хотя, признаться, и сам толком не мог объяснить, с какой стати едва знакомая женщина вдруг стала дороже собственной жизни. Один танец, один поцелуй. И все? Маршал, которого не могли соблазнить лучшие красотки из веселого квартала, поплыл, как опавший листик по реке. Глупо, тут я согласен. Но уже ничего не могу изменить. Да и не хочу. Вообще-то, мне вовсе не радостно от мысли о собственной смерти, но потерять Алину потому, что не смог защитить, отчего-то хуже.

Знаю, форменное сумасшествие. Сам не влип бы — не поверил. Еще и посмеялся бы над дурнем, настолько потерявшим голову ради какой-то девицы.

Все же судьба любит жестокие шутки.

А хрен паршивый, Лош который, все не унимался, шипел змеюкой возле уха, мешая сосредоточиться.

— Как бы мне хотелось, чтобы твоя подружка… кстати, да, очень незаурядная женщина, явилась бы на это посмотреть. Вас ждала бы моя милость…

Я все же приоткрыл глаза. Подлец нависал надо мной и улыбался, как ребенок, получивший долгожданную сладость.

— Вы бы умерли вместе. Вам даже было бы разрешено поцеловаться на эшафоте. Впрочем, нет! Ты бы, наверное, взмолился — «пощадите ее». И я удовлетворил бы просьбу — пусть еще поживет. Главное, пусть явится на площадь. А иначе будет обидно — ты умрешь ради женщины, которой на тебя наплевать. Она ведь знает день и час казни, я постарался донести эту новость до каждого стражника возле пустоши и велел обсуждать ее погромче.

АЛИНА

Ну и чудесный народ эти лепесточники. Причем без кавычек. Еще четверть часа назад они готовы были удирать всем табором с проклятой пустоши, захватив меня с собой как баллон с кислородом. А не пошла бы — так понесли бы, потому что баллоны и прочее полезное оборудование своей воли иметь не должны. А я приготовилась прикинуться тушкой дохлого опоссума — эти животины так инсценируют свою смерть, что любой койот мимо пробежит.

Сейчас же лепесточники, выслушавшие, как Магали, Этьен и я толковали предсказание, собрались на свой совет. Пока он продолжался, мы кучковались и говорили о своем — экс-вельможа рассказывал мне о подземных приключениях юности. А я еле сдерживала вздохи — перед глазами были те же тоннели. Только в них не шастали полупьяные повесы, а я со своим любимым удирала от врагов.

Что с тобой сейчас, Лирэн?! Как вообще получилось, что ты стал для меня настолько важен? Только потому, что без раздумий пожертвовал собой ради моего спасения? Нет. Не только… но это так странно! Никогда не верила в любовь с первого взгляда, да и вообще…

Наконец, совет завершился и к нам направилась делегация. Я подумала, что, если они упрутся в прежний план, теперь взять меня так просто не получится. Все же нас две женщины, рядом двое мужчин, мальчишка, взрослая боевая кошка и котенок. Со шпагами сложнее, впрочем, у Этьена она есть, да и мальчик-трамвайчик вряд ли безоружен.

Но ни шпаги, ни когти не понадобились. Луи подошел и, к моему удивлению, поклонился маленькому принцу.

— Ваше высочество, мы посовещались и согласны подчиниться вашему решению. Наши женщины вспомнили еще одно древнее предсказание: однажды, в ночной жуткий час, лепесточники поддержат Правду против Лжи, а если откажутся, то всегда будут убегать, как трусливые кролики.

Я еле удержалась от смеха. Такое древнее предсказание помнила с детства, только не про кроликов, а про зайчиков, которые косили трын-траву: «устоим хоть раз в самый жуткий час».

К счастью, не рассмеялась, потому что дальше было пафосно. Нико так старательно выпрямился, что будто даже подрос, и сказал ясным, хотя и тонким голосом:

— Благодарю и принимаю вашу службу. Пусть дальше распоряжается женщина — живое дыхание.

Я даже не сразу сообразила, что это он про меня. Ну, спасибо, маленький принц, передал эстафету вместе с ответственностью. Впрочем, правильно сделал. Королевских он там кровей или нет, а Нико — ребенок. И грузить его взрослыми проблемами — двойное свинство.

Конечно, мне страшно так, что дрожь в коленках заметить можно даже под длинным подолом местного платья. А вдруг я своим упрямством погублю не только себя, но и всех этих людей? Кто вообще сказал, что мы сможем спасти Лирэна? Казнь на площади в полдень, там будет толпа народа и наверняка не меньшая толпа стражи. О чем я вообще думаю?!

Нет. Стоп. Сейчас сомневаться нельзя. Лирэна я все равно не брошу. А одну меня в город не отпустят. И я понимаю почему, сама бы не отпустила. И еще, вот эти их пророчества, магия, коронация… логично и рационально рассуждать — ерунда какая!

Только в этом мире все так запутанно и непросто. Я с цветами не один год работаю, но чтобы розы, тюльпаны и хризантемы использовались как кислородные подушки — и подумать не могла. Рассказала бы такое коллегам по нашей цветочной корпорации — получила бы отгул с обязательным визитом к психиатру.

Так что магия существует. Сама видела. Почему бы и пророчествам не сбываться? А это значит, наша авантюра имеет шансы на успех. И трусить сейчас нельзя. Потому что начальник такой крейзи-авантюры трусит не только за себя, но и за всех.

И время еще есть. У меня за месяц этой лепесточной жизни сформировались внутренние часы. Сейчас они подсказывали, что время — едва-едва за полночь, так что не то что до полудня — до рассвета далеко.

Надо, чтобы Нико стал настоящим принцем. Или даже королем — не очень разбираюсь в этих титулах. Для этого придется немного покомандовать. Линочка, вспоминай свои менеджерские подвиги прежнего мира.

— Этьен, — сказала я серьезно, — вы назначаетесь главным проводником и приступаете к своим обязанностям, едва мы вступим в подземелье.

— Благодарю за доверие, — ответил экс-вельможа с легким поклоном — я уже поняла, что такой кивок надежно маскирует улыбку. — Я приложу все старания, чтобы мы оказались в нужном месте. Также полагаю, мы должны определить состав нашей экспедиции, а вы — собрать выкуп.

— Пойдут все, — вмешался Луи. — Мы возьмем то, что нужно для похода.

— Тогда займусь выкупом, — сказала я.

Приятно, когда у тебя такие инициативные коллеги или друзья. С ними хоть на пикник, хоть открывать новую торговую точку. Хоть на плаху, приговоренного спасать.

До моей тайной плантации было недалеко. Половина выросших тюльпанов уже выкопана. Но я тетка хозяйственная, одни вытянулись, другие только готовятся. Я выбрала семь самых крупных луковиц, недавно выпустивших зеленые стрелы, и аккуратно положила в корзину, предложенную Франсю, в небольшие гнезда из почвы.

Потом подумала и выкопала все, что остались, загрузив вторую корзину. А на вопросительный взгляд лепесточницы пояснила:

— Когда Нико коронуем, проверим на опыте, будет ли его сила действовать на цветы правильно. А то в прошлый раз цветы вытянулись и тут же как сгорели. Если же с его силами все пойдет не так хорошо, как мы рассчитываем, то уже расцветающие бутоны наверняка убедят народ.

— Жалко цветы расходовать на эту банду бездельников, — проворчала Франсю, но вторую корзину взяла. — Охальники, паразиты… придумали — на смерть человечью любоваться. Только попробуют пусть выкуп не принять! Прокляну всех скопом, не будь я потомственная лепесточница!

Я только грустно улыбнулась в ответ.

Честно говоря, предстоящая авантюра пугала меня почти до обморока. Но этот самый обморок я сворачивала в рулончик и запихивала на дно желудка, чтобы не трепыхался там. Надо — значит, надо!

— Все собрались? Выдвигаемся.

— Мр-р-ря! — неожиданным хором поддержали меня катланки, пристраиваясь рядом со мной и Нико.

— Тех, кто на площадь не пойдет, оставим с цветами в подземелье, — на ходу рассказывал мне Луи. — Если что, выберутся в боковой проход, мсье Этьен обещал подсказать, в какую сторону идти. И отправятся в горы. Так что ты не волнуйся, детей и женщин не загубим.

— Спасибо. — Я, признаться, немного выдохнула.

И чуть больше поверила в то, что у нас все получится.

ЭТЬЕН

Итак, я иду на вторую коронацию в своей жизни. Как тут не вспомнить первую, которую я застал еще младшим пажом.

Говорят, что коронация — самое беззаботное время для народа и самое трудное для придворных. Народу — бочки с вином, отмена некоторых особо разорительных налогов, прощение недоимок. А вот придворным — готовить пиршественные залы, которых, между прочим, три, рассаживать две тысячи гостей, да еще никого не обидеть, чтобы свары и дуэли происходили к концу пира, а не до начала. Ну, и гирлянды, фонарики, фейерверки — за всем надо проследить, а паче всего — за слугами, чтобы в этой суматохе не украли всё, что можно вынести из дворца.

Я, к счастью, этими хлопотами не занимался, а был курьером его высочества, проще говоря, мальчиком на побегушках. Пока побегушек не требовалось, стоял в дверях и наблюдал, как будущего короля, мальчишку на два года старше меня, готовят к коронации. Нет, не к Большой, в огромном зале, когда на него торжественно наденут корону, а к Тайной, в старой коронационной башне. Говорили, что это глупый старинный обряд, который ничего не значит, что его надо отменить, но короли не решались, и этому принцу он тоже предстоял.

Волшебная клятва считалась прошлогодним сухостоем — какое волшебство в наше полупросвещенное время? Вообще-то, она была такой же тайной, как и башня, и выучить ее полагалось за неделю в одиночестве. Но короля интересовали только успехи сына в верховой езде, королеву — в танцах, поэтому за день выяснилось, что клятва не выучена, а так как читать с бумажки некрасиво, суфлер же — уж совсем никуда не годится, его высочество, наморщив веснушчатый нос, водил взглядом по огромному фолианту, якобы обитому драконьей кожей, потом запрокидывал голову и читал то, что запомнилось. А его друзья — старшие пажи, наплевавшие на всю таинственность, толпились рядом и хохотали.

— Я — пламя, согревающее лепесток и палящее тернии. Я — дыхание для каждого дыхания! Я — жизнь для каждой жизни!

— Я — бокал для каждой открытой бутылки! Я — сокол для каждой зазевавшейся прелестной куропатки, — похохатывал старший паж, уже похитивший с праздничного стола бутылку с особо выдержанным и крепким содержимым.

Принц посмеивался, так как разделил эту бутылку, и продолжал учить. Другие пажи запугивали его:

— А ты знаешь, что золотая лопатка, которую тебе придется взять в руки, может нагреться сама собой? Что, у тебя будет перчатка с обсыпкой из рубинов? Ну, смотри, вдруг не спасет. А еще ты же помнишь, что если клятву произнесет юный грешник, то его ждут страшные кары? Если его уста осквернены вином и руганью, в них проскользнет огненный змей. А если он утратил невинность с фрейлиной, тот же змей вопьется ему…

Все смеялись, а я невольно запоминал клятву. Тогда думал — что за глупость: «Я — дыхание для каждого дыхания».

Теперь старался произнести ее от первого до последнего слова. И каждый раз ошибался. Это тревожило — ведь мне предстоит быть суфлером для настоящего принца.

За этой тревогой терялись другие мысли. И первая из них — как так получилось, что еще недавно свободная женщина вдруг словно в одночасье стала чьей-то. Чьей-то, но не моей.

Неужели я хотел ее себе? Едва знакомую, непривычно резкую, далеко не красавицу и явно не молодую. Все равно, в ее внешности чем дальше, тем больше ощущалось что-то притягательное. Какой-то неуловимый шарм. Особенно когда она спорила, добивалась своего, командовала.

Но теперь об этом жалеть и поздно, и неуместно. Кто бы мог подумать, что король воров сумеет украсть сердце пришелицы так быстро? Глупые сказки про любовь с первого взгляда? Но он пожертвовал собой ради нее, а она готова идти против всего мира, чтобы спасти его от плахи. Не видел бы собственными глазами — не поверил бы.

— Столько думать вредно! — Резкий бесцеремонный тычок локтем в ребро вернул меня на землю. Насмешливые карие глаза глянули в самое нутро — еще бы, лекаркам положено так смотреть, чтобы определить болезнь с первого взгляда. — Вернитесь к нам, мсье Этьен. И предложите даме руку. Я чуть лодыжку не вывихнула на этих булыжниках, а наш путь только начался.

Я галантно подхватил Магали под локоть и двинулся вперед. Булыжники, обломки каменных плит, корни деревьев и прочие помехи приходилось нащупывать, а не разглядывать. Мы не стали зажигать фонари и факелы — зачем подсказывать врагу, что лепесточники уходят?

На плече, еще вчера раненном, а сейчас совсем здоровом, болтался бочонок с водой. Брать его меня никто не просил, но я забрал у старухи-лепесточницы, оставив ей второй такой же бочонок и корзину с провизией. А вот сумку с лекарствами Магали мне взять так и не позволила.

Лепесточники вели себя как настоящее кочевое войско. Приняли решение выступить в поход и через полчаса их лагерь опустел. Кроме воды, пищи, инструментов и одежды, несли двух совсем дряхлых бабушек и трех младенцев.

Я не мог не восхититься такой заботой и дисциплиной, но понимал — наш караван обгонит разве что виноградную улитку, да и то сытую. Поэтому на расстояние, которое мы бы преодолели днем за десять минут, в темноте было потрачено больше сорока. К счастью, мои часы не останавливались, я их подзаводил и время от времени щелкал крышечкой, вглядываясь в фосфорные стрелки. Шел третий час ночи.

Так как все хотели быть ближе к Дыханию, — так я называл теперь Алину даже про себя, — пеший караван напоминал неровный овал, медленно тянувшийся ко входу в подземелье. Впереди был мелкий атаман разбойников по имени Терсан, мастерски видевший в темноте. У его ног шествовала Крошка, похоже, они сговорились и она как-то указывала ему на особо неустойчивые булыжники. За ними я с Магали. Алина и Нико — в центре.

У меня был вопрос к мальчишке, который мог бы показаться праздным. Когда он кинулся защищать Алину, то выставил руку вперед. Но это была странная боевая поза, как будто он держал не шпагу, а бутыль, перед тем как налить в бокал. Или огнестрел с поднятым дулом, которое в любую минуту можно опустить. Это была неправильная боевая стойка, шпагу в такой позиции выбить проще простого. Но жизнь приучила меня к тому, что почти любая неправильность имеет объяснение, которое нельзя свести к заурядной глупости…

— Опять задумался? — оборвала мои мысли Магали. — Если споткнешься, падай на свой бочонок, а меня отпусти. Других лекарств у нас нет!

АЛИНА

Линочка, успокойся! Всё пока что как надо. Твои новые друзья тебя не бросили и все вместе отправились спасать твоего невесть откуда на голову свалившегося возлюбленного. Господи, слово-то какое противно-пафосное.

А другого нет.

Так в том-то и дело, что не идут, а движутся со средней скоростью охотников на раненую черепаху! Если мой язык пока что под контролем и не выстреливает каждую минуту «давай, давай, ну давай!», то ноги шустрят. То и дело несут меня вперед, в голову процессии, и тогда Франсю меня ворчливо одергивает:

— Куда ты рвешься, как коза на капустную грядку? Народ, что позади, боится задохнуться без тебя.

Понимаю, понимаю, понимаю! Только вот как ногам объяснить? Будто я в автомобильной пробке, когда все гудеть устали и рады, если за десять минут продвинулись на сто метров. А мой рейс, на который я купила билет два месяца назад, уже через полтора часа и ради меня никто самолет не задержит. Хоть выскакивай, выхватывай из багажника два чемодана и беги по обочине шоссе. Заранее зная, что никакошенького смысла в этом маразме нет.

Ну, ты и сравнила, Линка! Да лучше на десять самолетов опоздать, чем опоздать сегодня! Да я вообще летать не буду ни на какие курорты, если не спасу Лирэна. Впрочем, кому такие жертвы нужны? Может, мы еще вместе полетаем… А, я же забыла, что в этом мире самолетов нет. И вообще… может, мы через месяц разбежимся. Может. Главное, чтобы было кому разбегаться. А для этого надо, чтобы никаких казней в полдень.

Мы двигались и правда как в пробке. То ползли, то останавливались, когда из задних рядов доносился свист — те, кто нес раненых, утыкались в препятствие, которое я перепрыгнула, почти не заметив — спасибо, ноги не поломала, коза! А вот им приходилось сдвигать ствол дерева или огибать каменный обломок. Такие обломки радовали — значит, мы уже дошли до развалин.

Ладно, хоть со стартом не затянули, видно, все было собрано еще днем. Я спросила Луи:

— А почему вы не ушли в подземелье прошлой ночью?

Он удивился вопросу.

— Уйти, тебя не дождавшись, совсем не по нашим законам было бы. Ты из нашей семьи.

«А еще — ваше дыхание», — хотела добавить я. Но зачем занудствовать.

Самое обидное, что до цели нашей экспедиции было рукой подать. Вчера, когда мы брели к нашему лагерю, Терсан указал издали на далекую руину, напоминавшую берег северного озера, где валун на валуне:

— Вот та самая башня, в которой тиранов короновали.

Бывшая башня рядом. Но близок локоть… Этьен уже объяснил мне, что понадобились бы несколько бочек пороха, сотня крепких рабочих и, главное, две недели, чтобы разбить и вынуть эти глыбы — башню строили не из кирпича, а из гранитных блоков.

Поэтому оставался лишь один путь — подземный.

Наконец-то дошли. Очередная бесконечная задержка, пока несколько мужчин покрепче разбирали завал, чтобы не споткнулись грузоносцы. И я вернулась в черный подвал, который покинула ясным днем.

Опять мучительные минуты, которые казались часами. Наш табор втянулся в подземелье, остановился, пока во главе колонны не зажгут фонари. Почему раньше не подготовили?! Теперь мы шли за огоньками. Для надежности протянули веревки, чтобы устоять на ногах, и мы побрели вереницами. Я вспомнила «Слепых» Брейгеля — спасибо, хоть впереди зрячие и с огнем.

Наверху я сравнивала нашу скорость то с улиткой, то с черепахой. Втянувшись в катакомбы, наша колонна превратилась в животное, которое легко обгонит любая Тортилла. И самое пакостное, там хотя бы можно было задирать голову, созерцать непроглядное небо, утешаться, что до рассвета еще далеко. А тут можно скитаться от темноты до темноты, пропустив световой день.

Две остановки оказались особо длинными. Передали объяснение — Этьен не уверен в пути и ходит на разведку.

— Не заблудится? — спросила я слишком нервно, потому что окружающие заметили.

— Да разве Магали даст ему заблудиться? — усмехнулась Франсю. — Упустила ты, коза, такого мужика справного. Богатый, породный, а что глуп, так по-господски глуп, это к лучшему даже. Выбрала вертихвоста. Ну, да кому что нравится. — Она пожала плечами. — Да не дергайся, еще до утра далеко, не то что до полудня. Успеем.

— Я не…

— Я вижу. Глаза вот-вот из глазниц выпрыгнут да и ускачут по камням в первую попавшуюся дыру. Если суждено твоего оглоеда с плахи выдернуть — так и будет. Вдохни, выдохни и делай что должно. И не забывай: ты наша дышалка.

Она права, конечно. Только легко говорить — успокойся и выдохни. А если сердце вперед глаз вырвется из груди? Очень страшно. Очень. Никогда в жизни я так не боялась. Даже когда симпатичная менеджерка перепродала продукцию на триста тысяч каким-то левым товарищам и повесила кражу на меня. Лирэн за такое отрезает уши, а я без ушей обошлась, но справилась. Вычислила адрес мерзавки, встретилась, поговорила, почти все вернула. Ну, пришлось кое-чем пригрозить…

Тьфу, нашла о чем вспоминать! Почему мы опять стоим?! Время-то не просто идет. Оно бежит, почти летит.

Только я в очередной раз собралась умереть на месте от внутренней трясучки, послышался голос Этьена: тот уверенно командовал, куда нам двинуться дальше. Караван-улитка вокруг меня зашевелился, туго натянутая в душе струна самую малость ослабла. Но тут наш проводник пробрался сквозь толпу и, глянув на его лицо, я снова заледенела.

— Две новости, — произнес он. — Одна…

— Начинай для разнообразия с хорошей, — сказала я.

— А… — Этьен понимающе кивнул. — Хорошо. Во-первых, мы нашли нужный коридор, во-вторых — он завален.

Как я там на месте не упала — отдельный вопрос. Да сколько можно?! У меня нервы не железные!

— Мадам, это слишком скромная задержка, чтобы вам волноваться всерьез. — Этьен разглядел выражение моего лица в тусклом фонарном свете. — Предоставьте мужчинам решить проблему, а пока отдохните. Уверяю, все будет сделано быстро.

— Сейчас же наверху, наверное, рассвет! — не сдержавшись, воскликнула я. — А полдень уже скоро!

— Уверяю вас, — произнес вельможа невозмутимым тоном, — сейчас наверху вряд ли светлее, чем здесь. Не волнуйтесь, отдохните, а впрочем, утешьте себя работой. Пока парни разбирают и раскапывают завал, проследите за состоянием цветов. И пройдите чуточку вперед — я укажу, где вам стоять, чтобы у копателей было лучше с дыханием. Простите, меня ждут впереди.

— Вот как господа говорить умеют! — полушепотом восхитилась Франсю. — Нет бы сказать: «Не кудахчи, как квочка над цыплаком», а он: «Предоставьте мужчинам решить проблему… утешьте себя работой». Ох, Магали с нам намучается и насмеется, — добавила она. — Эх, жаль, мсье министр ушел, я бы попросила, чтобы его кошка научила этого котенка крыс ловить, здесь их много.

Она права, конечно. Так, Лина! Хватит дергаться. Твои друзья делают все возможное, хотя вовсе не обязаны. Вот и ты займись делом!

И я занялась. Это даже помогало. Я видела, как обломки, обвязанные веревками, отходят, освобождая проход. И еще не знала, какие испытания ждут меня и Нико в открывавшемся темном пространстве.

* * * * *

— Мадам, не прошло и двух часов, как завал разобран, — сказал Этьен, причем таким взволнованным голосом, что я даже не стала нервничать или шутить.

Ведь, кроме «поздно» или «рано», не менее важно было, «удастся» или «не удастся».

Путь в коронационную башню был открыт. Точнее, как мне объяснил по дороге Нико, в подземное святилище, вырубленное в скале в какие-то древние времена. В моем мире, о котором в эти страшные и напряженные часы я почти не думала, в таких местах устраивали бомбоубежища.

Башня, которая когда-то возвышалась над тайным храмом, обвалилась очень деликатно — лишь несколько обломков упали на каменный пол. Некоторые были величиной с чемодан, другие — с платяной шкаф. Но они все показались мне мелочью в этом огромном подземном зале.

Конечно, я поняла это, лишь когда лепесточники по приказу Этьена поставили на камни фонари без крышек, укрепили факелы. Я чуть не крикнула «идиоты!», но сообразила, что мы отделены от враждебных глаз гранитной и глиняной толщей.

Зал наполнялся светом, а моя душа — тревогой. Пока пробивались через завал, я совладала с нервами. Теперь же было другое чувство — ощущение присутствия мощной, беспощадной силы. Как будто ты стоишь между оголенными проводами ЛЭП. Так-то стоять безопасно, но только сделай неверный жест — и твой пепел рассыплется, не коснувшись земли.

Когда зал осветился, я поняла, что одна из стен абсолютно черная, до блеска. Когда-то в музее видела кусок каменного угля — вот тут такой же цвет.

— Алина, — сказал Этьен и я поняла по его голосу, что он ощущает то же самое, — принцу нужно умыться.

— Может, еще и ванну принять? — скептически осведомилась Магали, но ее голос явно свидетельствовал о том, что и она — между проводами. — Нам воды может не хватить.

— Он прав, надо все по порядку делать, — сказала Франсю.

Через пять минут в ее руках была небольшая лоханка. Лепесточница поставила ее на камень перед Нико и сказала: «Умывайтесь», первый раз обратившись к маленькому принцу на «вы».

Мальчишка кивнул и разделся до пояса. В факельном свете он напоминал цветок — тонкий белый стебель с белым бутоном-головой. Нагнулся, умылся. Глядя на выступавшие позвонки и лопатки, я забыла все свои недавние страхи, утонувшие в жалости. Что не помешало мне порыться в мешке с нашим скарбом и протянуть ему чистую рубашку, купленную после одной из последних сделок с почками.

Нико поблагодарил, оделся. Причесал рукой мокрую голову. И тихо сказал:

— Я готов.

Он взял золотую лопатку и вытянулся напротив черной стены, как солдат почетного караула.

— Алина, отойдите, пожалуйста, — произнес Этьен почти умоляющим голосом, — за черту.

Пригляделась — как я раньше не увидела? Мой маленький принц стоял в середине полукруга, выложенного золотой плиткой. Пришлось отступить еще дальше от стены, только сейчас осознав, насколько она страшна.

Я до этого боялась? Ни фи-га! На одну секунду ощутила себя мамочкой в зоопарке, когда ребенок уронил машинку в бассейн с белыми медведями и туда полез. Даже не поняла, сумела ли сама устоять на ногах, не бросившись к маленькому принцу, или меня удержали.

Сердце хотело выскочить. Уши заложило. Поэтому звонкие, четкие слова слышала через раз. Даже не всегда разбирала, что говорил Этьен, работавший суфлером.

— Я пришел сюда по древнему праву, чтобы именоваться Хранителем этой земли!

…

— Я — почва этой земли. Я — в каждом стволе и в каждом стебле. Я вода для нее и огонь для нее.

…

— Я — ветер этой земли, несущий дождевые облака. Я — вода для высохших нив и садов. Я — тепло для озябшей почвы.

— Ой, сейчас лопатка раскалится, — шепнул Терсан.

Блин, зачем напомнил! Пока мы ждали окончания земляных работ возле завала, я дважды услышала про похождения Этьена и про то, что ждет моего Нико в этом проклятом подземелье. Рационально даже обиделась: лучше ничего бы не знала, как не знаешь подробностей медицинской процедуры. И тут же себя изругала — не стыдно, так прятать голову?

Теперь это не имело значения. Я смотрела на белый затылок, будто пыталась дотянуться до него рукой, стоя за десять шагов…

…И это удалось. То ли такой крутой нервяк, то ли мой нервяк был усилен этой чудесной комнатой, но я ощутила то, что чувствует Нико. Лопатка и правда разогревалась, медленно, но неуклонно. Будто он сунул правую руку под струю в раковине, а левой медленно прибавляет горячую воду.

— Я — дыхание для каждого дыхания! Я — жизнь для каждой жизни!

Голос маленького принца стал еще громче, еще звонче, еще напряженнее. И я понимала почему — лопатка разогрелась почти до невозможного. Почему, почему маленький дурачок ее сжимает?! Лучше бы расслабил пальцы, чтобы бросить, когда будет невтерпеж! И где дура Магали с лекарствами?!

— Я — пламя, согревающее лепесток и палящее тернии. Я не боюсь огня.

Еще капля горячей воды. Я сейчас не выдержу. Как же держится он?

— Огонь, стань моей силой. Огонь, испепели меня, если я недостоин принять тебя!

Чудо. Палящий поток замер — ни жарче, ни прохладней. Если не будет горячей, держать еще можно.

И вдруг черная стена осветилась, будто ее саму раскалили изнутри. Еще секунду назад она была гладкой и чистой. Теперь на ней отчетливо проявились очертания двух драконов…

Блин, ничего себе, это не рисунки! Это какие-то барельефы. Или статуи. И эти статуи ожили. Оторвали морды от стен, уставились на маленького принца…

— Никто не говорил, что такое бывает! — в ужасе шепнул Этьен.

Драконы выпустили огненные струи, соединившиеся в один шар. И этот шар коснулся правой руки Нико.

И исчез, будто вошел в руку. Исчезла и золотая лопатка. Зато сама рука осветилась, будто она была хрустальной, а внутрь вставили лампочку. И из нее вытянулся золотой тюльпан. Потом рука опять стала обычной маленькой ручкой. Но я уже знала, что у нее внутри.

— Лопатку жалко, — донесся печальный голос Терсана. — Она двести монет стоила, не меньше.

Я его почти не слышала. Потому что в эту секунду стало происходить что-то странное со стенами. Они словно стали прозрачными, но там, за ними, был не этот мир.

Ездили машины, хмурое питерское небо чесало облака об Адмиралтейский шпиль, серый асфальт с пятнами невесть как сохранившейся брусчатки влажно поблескивал в свете фар и стыдливо прикрывался первым золотом осенних листьев.

Там… да быть не может! Там был мой мир! И стены, они не просто стали прозрачными, вон там, напротив, где раньше были драконы, стена исчезла вовсе. Сырой воздух, пропитанный знакомыми запахами старой штукатурки и бензинового выхлопа, ласково коснулся лица, словно радуясь — давно не виделись.

Хочешь домой? Шагни. Шагни — и этот ненормальный мир вместе с его сумасшедшими обитателями останется просто затяжным сном, который забудется через пару месяцев и три визита к психологу.

Ну, давай же, Алина! Они тут сами справятся, вон у них есть настоящий принц и магия. А тебе пора домой!

ЛИРЭН

Позапрошлый день оказался хлопотным, ночь — еще больше. Вчерашним днем и прошедшей ночью я был бы рад отдохнуть, но не давали. Заснуть удалось лишь под утро.

Сон был кошмарным, добродетельный мерзавец добился своего. Запугать меня, конечно, не сумел, но лишил душу последнего покоя.

— Если не все лепесточники задохнулись, — сказал он с усмешкой, — они уж точно рассказали ей про выкуп. Кстати, это первая злая казнь за последние двести лет, когда глашатаи не кричали про отмену выкупа и это не было упомянуто в афишках. Ах, я не сомневаюсь, кое-кто узнает про это и сделает нужные выводы. Ты догадался?

Подлец веселел с каждой секундой.

Я зажмурился, пол слегка подрагивал. Он что, пляшет?

— И заметь, я даже не заставляю тебя отвечать. Я знаю, что ты слышишь меня! Ты еще никого так внимательно не слушал в свой жизни, как сейчас! Ведь речь не о твоей жизни и смерти, а о том, что для тебя важнее! Так какой же выкуп будет принесен? Может, голова предателя Этьена? Впрочем, такой умнице хватит хитрости привести его живым. Нет, нет, это слишком мало. А вот если она приведет маленького…

Видимо, Лош вспомнил, что стража слишком близко, и резко замолчал, будто сам схватил себя за язык.

Я сдержал смех, чтобы не застонать, — какой он все-таки трус!

— Если она приведет и отдаст мне маленького самозванца, может, тогда я приму выкуп и помилую тебя. Правда, приятно слышать? — Тварь сделала тягучую паузу и продолжила: — Но разве народ примет такой выкуп? Он крикнет, что наглого мальчишку надо высечь и отдать сапожному мастеру, пусть научится делу. А негодяя — немедленно казнить! И не одного, а вместе с негодяйкой, которая предложила такой абсурдный выкуп. По такому же старинному ритуалу — перед злой казнью равны злодеи и злодейки. Да, кстати, ты же, наверное, не раз видел ее обнаженной?

Наверное, я дернулся. Или издал какой-то звук. Потому что мой ликующий мучитель возликовал еще больше.

— Или не видел? Вы совокуплялись в темноте? Чудесно! У тебя будет небольшое предсмертное удовольствие — ты увидишь ее голой. Под кнутом! Правда, одновременно ее увидят еще сто тысяч глаз, но тут уж прости — я не могу лишить людей такого зрелища. Да, если извинишься передо мной, меч для ее шейки будет острый. Для тебя — тупой. Извини, толпа должна насладиться долгим зрелищем.

Пауза была такой долгой, что я подумал — негодяй ушел. О, если бы!

— Впрочем, — донесся тихий спокойный голос Лоша, — это я немного размечтался. Она не придет. Эта умная, хитрая и красивая женщина не твоя. Нет, если бы остался маршалом, у тебя были бы шансы. Она могла бы возлечь с тобой на ложе, усыпанное золотыми. Но лечь с тобой в могилу? Не мечтай! Подумай о своих ошибках, может, это тебя отвлечет.

Он ушел и я забылся кошмарным сном. Я десять раз видел, как она рвется через толпу с криком: «Я принесла выкуп!». Кричал: «Беги!». И просыпался. А потом десять раз доезжал до эшафота, тщетно осматривал толпу. Не видел ее и просыпался опять.

Поэтому компанию палачей и стражников, что пришли за мной незадолго до полудня, я встретил почти с облегчением. Лучше мучительный конец, чем бесконечные муки.

И у меня еще осталась надежда: обрывок последнего сна, на котором меня разбудили, — Алина не придет. Мне все равно, почему это случится: Лош прав и она испугается, решит, что ее жизнь не стоит такого риска, или ее не пустят Этьен с лепесточниками. Не идиоты же они, должны понимать, что это ловушка. И Терсан с ними, он достаточно умен, чтобы ее удержать.

Да, точно. Точно. Я буду думать и верить, что ее не пустят на площадь и все расчеты господина блюстителя Добродетели — чушь и провокация, которая не удалась.

И мне будет легче умереть.

Между тем вокруг меня суетились. Лекарь потрогал мое запястье, прижал к груди костяную трубочку, прислушался к ней. Заглянул в глаза, слегка оттянув веки. Пощупал шишку от удара о дыбу.

Мне стало смешно и я сказал тихим вежливым голосом, как воспитанный ребенок, просящий родителя:

— Доктор, передайте, пожалуйста, господину палачу, что, если он ударит меня мечом по шее, голова может отлететь.

Врач недоуменно взглянул на меня, чиновник услышал и хохотнул:

— Это он проверяет, здоров ли ты для кнута. Здоров?

Лекаришка буркнул «да» и скрылся за спинами стражников. Меня отковали от стены и повели-потащили, как ярмарочного зверя. Я сразу догадался, в чем дело, — боялись, что я изловчусь приложиться головой о стену и рубить придется труп.

Не дождутся! Буду жить, пока живу.

«Колесница почета», как я назвал это сооружение, уже стояла во дворе. Меня посадили на подобие трона и начался путь, не очень дальний — два квартала, три перекрестка.

Толпа началась уже на первом. Подлец сдержал обещание повеселить горожан — я видел и корзины с увядшими бутонами на фонарных столбах, и бочки с вином, и закуски. Среди прочего были и фрукты. Наверное, Лош надеялся, что в меня будут кидать огрызками, но народ в последнее время и вправду бедствовал, поэтому съедал яблоки с косточками.

Я чуть не рассмеялся от этой мысли, но мы повернули и я увидел эшафот. Помимо воли вдоль спины продрало холодом. Я живой человек и боюсь боли. Да, умею этого не показывать, но…

Так что пришлось собрать остатки сил, чтобы колени не подгибались, когда меня, все еще на веревке, как опасное животное, потащили по добротной деревянной лестнице на помост. Расщедрился благодетель, строение новенькое, доски только с лесопилки, и не абы какой сырой горбыль, ровненькие, светлые. На них очень четко будут выделяться брызги крови.

Чтобы взбодрить себя, решил понаблюдать, оглянулся по сторонам со своего почетного возвышенного места. Да, зевак много, бутону не упасть. Цепочка стражи у эшафота… И резервы на выходе с улиц, замкнуть толпу, если в ней появится кто-то нежеланный. На крыше роскошного пятиэтажного отеля времен, когда в Город приезжали гости, — спрятавшиеся воины с осадными нарезными свинцовниками. Гадкая штука — посылает на милю свинцовую косточку, которая разносит голову, как булыжник переспелую тыкву. Все серьезно.

И паланкин, окруженный отборным отрядом в черных масках. Я как-то сразу сообразил, что за особый зритель там скрывается.

Пока зачитывали приговор, я скользил глазами по толпе и не видел отдельных лиц. Одного, того, которое я ждал и боялся увидеть, не было, остальные меня не интересовали. Пусть смотрят, что-то кричат, развлекаются. Казнь — это почти всегда праздник для зевак, а уж такая, какой удостоили меня…

Что, всё? Зачитали?

Палач грубо дернул меня за веревку и большим, почти бутафорским, ножом принялся кромсать остатки рубашки и штанов. Сердце помимо воли провалилось в желудок и заполошно там дергалось, рассылая волны потливой слабости по всему телу. Руки вздернули, притягивая к поперечной перекладине. За спиной с тихим шорохом развернулся кнут.

Не пришла. Это хорошо. Это хорошо. Это хорошо! Не хочу, чтобы она это видела.

Быстрее бы все закончилось…

АЛИНА

И опять вокруг меня эти надоевшие стены и тусклые фонарики. А ведь я, если бы захотела, уже сейчас могла бы ехать в вагоне метро. Домой! В теплую квартирку, к электрическому чайнику и родному холодильнику. К микроволновке!

Я же все эти месяцы постоянно мечтала вернуться. Но не могла представить, насколько сильно это желание. Потому что даже не подступилась к поиску выходов из этого мира. Да, что-то говорила Магали. А еще надо было расспросить Лирэна.

Лирэна… Ему уже скоро должны отрубить голову. И если я сейчас шагну в свой мир, никто этому не помешает. Я что, его брошу?

Я его брошу?!

От этой мысли я впала в ступор. Из которого меня вывел Паршивец. Котенок вцепился зубами мне в платье, зараза! И коготнул по ноге — бо-о-ольно, зара-а-аза два раза!

Нет, я не заорала. Но вернулась в этот зал с погасшими драконами. Судя по лицам друзей, их тоже прельстили какие-то перспективы. Но в пределах их мира.

— Алина.

Я вздрогнула. Рядом стоял Нико, мой Нико. На его ладошках не было ожогов. Может, мне почудилось, как его правая рука поглощает целый пожар?

Нет, не почудилось. Изменились голос и глаза.

— Алина, там, за аркой, это твой мир?

— Да, — то ли кивнула, то ли шепнула я.

— Ты самый близкий человек для меня, — сказал мальчик спокойным, бесцветным голосом, — и я вижу твое сильное желание. Над тобой у меня нет власти. Ты можешь уйти, если хочешь.

— Ваше величество, спасите Лирэна, — с трудом проговорила я, всей душой потянувшись туда, в вечернюю питерскую морось, такую родную, знакомую и желанную.

— Да, мы пойдем на площадь. Этьен, я назначаю вас главным королевским распорядителем. Распорядитесь, чтобы осветили путь.

Этьен не успел ответить, как рядом оказалась Магали.

— Ваше величество, — она сделала небольшой, но все равно неуклюжий поклон, — сначала у нас есть другое дело. Цветы готовы для испытания.

Блин, я забыла, из чего состоит выкуп, который предстоит заплатить за жизнь маршала. Да, вон там один из ящиков, в котором тюльпаны. Луковицы.

Нико спокойным размеренным шагом подошел к нему, поднял руку. Тихо запел. Казалось или нет, но из его ладони исходили искры.

Вдруг он резко остановился. И сжал кулак, перед тем как отдернуть руку.

— Здесь не получится, — сказал он так же спокойно. — Цветы растут под солнцем. Если я выращу их в подземелье, они опять рассыплются пеплом. Как тогда, помнишь, Алина?

— А под солнцем они вырастут?! — не выдержала я. Кажется, даже крикнула. — Вырастут же? И ими можно будет оплатить жизнь маршала?!

— Это мы сможем узнать, только поднявшись наверх, к солнцу, — ответил маленький принц, ставший маленьким королем. — Есть шанс, что я смогу даже без твоей помощи. А может, и нет… но это сейчас не так важно. Сейчас другое: Алина, ты должна решить, уходишь или остаешься. Проход закрывается, у меня не хватит сил его удержать. И еще раз открыть до следующей коронации, следующего короля, вряд ли выйдет. Алина? Делай выбор. Сейчас.

— Стал таким же занудой, как мсье распорядитель, — шепнула Магали мне на ухо.

Ее шепот словно взорвал стеклянную тишину, упавшую на меня после слов моего маленького принца.

Уйти или остаться? Там Питер и моя нормальная, привычная, такая желанная спокойная жизнь. Здесь… здесь мой маленький принц и мой взрослый маршал. Может быть, они спасут себя сами. А может, и нет… И выбирать, как поступить, действительно мне.

Все это было полчаса назад. А может — час. Наш путь к выходу из подземелья оказался долгим. Два раза выйти не удалось, но через щели пробивались столбики света.

Я выбрала и старалась всеми силами забыть об этом.

Наш отряд уменьшился. Лепесточники остались в огромном зале с живыми цветами и разной поклажей. С нами шли только Луи и Франсю. Я предложила остаться им тоже, но чуть не утонула в ворчании.

— Это как же можно из семьи-то отпускать на такое дело, а самим оставаться? — хором сказали новые друзья.

— Идите, — кивнул Нико. — Ваш народ сделал для меня больше, чем остальные жители Города, и вы должны пройти наш путь до конца.

Магали хмыкнула что-то скептическое. Но когда я предложила ей остаться с лепесточниками, возмутилась больше, чем Луи и Франсю, вместе взятые.

Еще одна остановка в подвале со световым окном. На разведку ушли трое: Терсан, Этьен и его кошка. Первой вернулась она и радостно мяукнула.

— Ваше величество, — сказал Этьен, появившийся следом из мрака, — мы нашли выход. Дверь замкнута на обычный засов, нам не придется трудиться.

Блин! Сказал бы проще: «Выход есть!» Я бы побежала!

Но приходилось идти осторожно, с корзиной в руке. Вторую несла Магали.

Мы свернули за поворот и я на миг чуть не ослепла от дневного света, хлынувшего в подвал, — Терсан справился с дверью. Вместе со светом в подземье ворвался зной. Настоящий жаркий полуденный зной…

Полуденный?!

Прости, Терсан! Я чуть не сшибла его, вылетая из подвала. Двор, проулок, выход на улицу. Еще издали видно толпу.

И громкий бой часов. Двенадцать раз.

Я споткнулась и упала бы, если бы меня не подхватил Этьен.

— У нас есть время, — спокойно сказал он. — Злая казнь начинается с кнута, а идти отсюда недалеко.

Что он говорит? Для кого кнут? Для Лирэна?

— Ты же хорошая девочка, — укоризненно сказала Франсю, успевшая подхватить мою корзину. — Давай шагать спокойно, не расшибаться.

Мимо прошел Нико. Обычный мальчишка в недавно чистой, а теперь слегка запыленной рубашке. Может, драконий храм мне приснился?

— Мы успеем, — сказал он обновленным голосом.

Что успеть будет непросто, я поняла, когда мы вышли на улицу, под палящее с безоблачного неба солнце и порывы жаркого ветра. Уже она была запружена народом, который старался прорваться вперед.

— Мы несем выкуп! Мы несем выкуп! — провозгласил Этьен.

Толпа подрасступилась, но коридор не появился.

Нико присел возле Крошки. Что-то сказал. И та сперва издала дикое:

— Уййя-а-ау-у-у-у!

А потом будто надулась, распушила шерсть, став едва ли не в полтора раза больше себя прежней. Это была уже настоящая пантера.

Вот тут действительно образовался живой коридор. Зеваки предпочитали топтать чужие ноги, но не остаться на пути огромной твари, неотвратимо двигавшейся на них.

— Он ей приказал? — удивленно спросила я, забыв на миг обо всем остальном.

— Да, — шепнул Терсан. — Я слышал в детстве: «Король, который всем благоволит и со зверями говорит».

— Ой, боги и божки, — слышалось вокруг, — катланка-оборотня ведут на выкуп. Ай, не стой на ноге, ударю! Ой, и лепесточники тут же. Ой, и вельможа-изменник! Ох, страсть какая!

— Выкуп! — громко повторил Этьен и цепочка стражи разошлась, пропуская нас на площадь.

Несмотря на страх, я чуть не улыбнулась, осознав затею Нико: все смотрели в первую очередь на катланка, а на мальчишку — в последнюю.

Но тут я подняла глаза на эшафот.

Всегда считала банальщиной распространенные в нашей литературе штампы вроде «сердце остановилось» или «в глазах потемнело». Даже посмеивалась — остановилось, получило пендель, дальше пошло.

Но увы, сейчас я убедилась, что они правдивы, хотя на самом деле даже отдаленно не передают весь ужас, который заморозил дыхание в горле. Как у местного жителя, которого поместили в песочницу без бутона или лепестка.

Вот это залитое кровью тело, распятое в деревянной букве «П», — Лирэн?! И мне еще кто-то говорит, что мы не опоздали?! Почему я слушалась, почему не бежала?

— Его голова еще на плечах, — сквозь шум в ушах откуда-то сзади донесся голос Магали.

Как она смеет смеяться?! Впереди, на страшном помосте, умирает человек! Его же насмерть забьют! Откуда столько крови, господи… и эти люди вокруг — как вообще они могут смотреть на этот ужас и думать, что он для их развлечения?!

Злость — полезная штука. Она растопила ужас. И тут вернулся разум. Нет никакого смысла сердиться на Магали. Нет никакого смысла сердиться вообще на кого-нибудь. Сейчас надо идти вперед. И расчищать себе путь.

— Выкуп! — зычно, на всю площадь, провозгласил Этьен.

— Выкуп! — не так громко, но столь же решительно заорала я.

Пусть все слышат! По крайней мере, дойти до помоста нам теперь дадут, хотя бы чтобы потешить толпу. А еще на этот крик обернулся палач с кнутом и опустил его, не ударив в очередной раз по исхлестанной спине…

— Чего встали? Выкуп несут! — ворчливо и тоже громко добавила Франсю в толпу, делая ладонью какой-то странный жест, от которого шарахнулся толстый лавочник, стоявший к ней ближе всех.

А вслед за ним, как костяшки домино в нарочно устроенной для видеоролика фигуре, зашевелились остальные зрители.

Нашего нестройного хора оказалось достаточно, чтобы завести площадь.

— Выкуп несут! Дайте дорогу! Лепесточники идут! Они живы еще? Да я не толкаюсь, это ты стеной стоишь! Дайте им пройти — сейчас узнаем, какой выкуп!

Теперь толпа расступалась перед нами и без стараний Крошки. Она уже не выла и вернулась к прежним размерам.

— Уходи-и-ите! Бегите! — разнесся вдруг над площадью то ли рев, то ли крик.

Кто же это? Я что, не узнала голос Лирэна? Это он?! Он кричит? Под кнутом не кричал, а теперь…

— Уходи-и-ите, заса-а-ада! — опять заорал Лирэн и бессильно повис на веревках, привязывающих его к перекладине.

— А как уходить? — простодушно заявил Терсан мне в спину. — Поздно уже. И правда ведь засада.

Действительно, толпа с двух сторон орала не только от собственной толкучки. Слышались воинские команды, бряцала сталь.

— Кроме городской стражи, здесь полевые части блюстителя Мира, — негромко и деловито пояснил Этьен. И опять крикнул: — Выкуп! Никто не смеет мешать! Священное право выкупа!

Нас окружали с боков, но идти вперед, к эшафоту, пока что удавалось, и мы шли. И лишь у самого помоста уткнулись в цепочку стражников. Они не давали нам пройти, но и не атаковали.

Я наконец-то остановилась. Теперь ничто не мешало смотреть вверх.

О господи! Что они с ним сделали? Как он смог молчать эти минуты?! Да если эта толстая мразь на коротких ногах еще раз взмахнет кнутом, я отниму клинок у Терсана и швырну его как копье прямо отсюда. Никогда не училась, но знаю — не промахнусь!

— Судья и горожане, — донесся громкий голос Этьена. — По древнему, не отмененному обычаю принесен выкуп за приговоренного к смерти. Мы готовы его отдать. Будьте готовы освободить осужденного, если выкуп будет принят!

Ответом была тишина. Я слышала только порывы ветра да скрип досок помоста, на котором перетаптывался палач. Что с ним, геморрой, уремия? Да пусть бы всего побольше и сразу! И сквозь помост провалиться! Прямо возле вон той жуткой колоды, к которой прислонен здоровенный ржавый меч.

Строй стражников расступился. К нам спешил высокий тип, разодетый, как самец насекомого, привлекающий самок своим видом. Я как-то сразу поняла, что эта фигура здесь исключительно декоративная.

— Я главный судья. Кто принес выкуп?

— Друзья осужденного, — так же громко ответил Этьен и, не дав себя перебить, продолжил: — По давнему обычаю их имена не спрашивают, пока выкуп не принят или не отвергнут. Если ты знаешь законы, то должен задать только один вопрос.

Что это такое? За цепочкой стражи какая-то движуха. Приближается, и эти маскированные морды кажутся мне знакомыми. Да, этих мордоворотов в масках я видела в тайном офисе одного знакомого маньяка…

…Который тоже тут. Находится в кабинке на носилках, я даже вспомнила, как эта хрень называется — паланкин или портшез. И его несут внутри этой стально-масочной коробки к нам.

Цепь обычной стражи рассыпалась, как обычные кошаки отлетели бы от миски, к которой подошел катланк. Между прочим, у Паши шерсть встала дыбом без всякого приказа. Я слышала, что у катланков отличная чуйка, не только в смысле носа. Похоже, котенок понял, что ничего хорошего гость не несет.

От портшеза отделился какой-то пацан на побегушках, метнулся к судье, шепнул на ухо.

— Это противоречит закону, правилам и традиции! — сказала судейская рожа. — Того, кто принес выкуп, может сопровождать семья или компаньоны, но вносит выкуп только один. Пусть этот человек назовется, иначе выкуп будет отвергнут! Но перед этим пусть вспомнит — если выкуп не будет принят, его ждет эшафот!

К такому повороту Этьен был не готов. Он перевел взгляд на Нико…

Кто же принес выкуп? Они что, готовы это обсуждать?! Они забыли?!

— Я, Алина, пришелица из-за стены, приношу выкуп за жизнь осужденного Лирэна!

Ничего себе! Это что, я так сказала? Наверное, да, потому что все молчат и слушают.

Опять рокировочки в черном каре. Ага, портшез и группа особо приближенной стражи движется к нам. На полпути пассажир махнул рукой, приказывая остановиться. Стража вышла вперед. Из-за их стальных фигур донесся знакомый голос, уверенный и веселый:

— Алина, подойдите, пожалуйста. Хотя бы на три шага. Пока выкуп не отвергнут, вы в безопасности.

Я оглянулась, мои удивленные спутники ничего не сказали и я сделала три шага вперед.

— Смотри, Лирэн, — неожиданно сказал Лош, — она привела всех! Какое мастерство и какая щедрость!

С эшафота донеслись то ли стон, то ли рычание. Но я глядела на своего врага. Было так жарко, что мощные порывы ветра сбивали капельки пота с лица.

Внезапно стражники в шеренгах стали бить о каменную брусчатку древками алебард. Не громко, но синхронно. Я сразу догадалась для чего — экранировать от остальной площади нашу беседу.

— Алина, — голос стал шипящим, почти змеиным, но по-прежнему оставался разборчивым, — я готов принять выкуп. И спасти жизнь. Твою. Это очень щедро. Вот этому, — палец указал на Лирэна, — жизнь уже и не мила. А ты будешь жить. Согласна?

— Зачем это вам? — черт его знает, почему я спросила.

Не все ли равно, если не собираюсь соглашаться?

— Ты хорошо умеешь слушать, — кривовато усмехнулся подонок. — Слишком хорошо. И ты единственная, кто хоть попытался понять. Я оставлю тебя себе и даже позабочусь, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Могу даже жениться.

Как меня не стошнило — это только чудом можно объяснить.

Но кажется, выражение моего лица сказало о многом, потому что Лош зло и предвкушающе ухмыльнулся. А потом вдруг дернулся в сторону, резко спросив:

— Куда?!

Вопрос относился к Магали. Она выскочила вперед и яростно шепнула мне на ухо:

— Алина, не забудь: выкуп принимает площадь.

Действительно, как я могла забыть?

Я взглянула в глаза Лошу и отчетливо сказала:

— Я согласна.

Лош улыбнулся. Я не поняла, приказал он или нет, но удары о мостовую замолкли.

— Я согласна, — повторила я обычным голосом, а потом заорала так громко, как только могла: — Озвучить выкуп перед всеми!

Лош огляделся, понял, что теперь его звуковые помехи не сработают, и щелкнул пальцами. Едва возобновившаяся трескотня прекратилась.

— Что вы даете за жизнь презренного негодяя? — важным тоном спросил судья, маячивший все время рядом с нами и делавший вид, будто не замечает нашего почти интимного разговора.

Я набрала воздуха и опять грянула на всю притихшую площадь, так что даже испугалась за свое горло:

— Мы дарим живые цветы всему городу! Цветы, которые могут расти и цвести сами!

Секунда тишины.

Я видела, как расширились глаза негодяя. Да, ведь я говорила ему про спасение, говорила. А он не поверил. Теперь поздно что-то предпринимать — раздался всеобщий то ли вздох, то ли стон. Казалось, люди боятся поверить, но не могут расстаться с надеждой.

— Нам это не надо! Выкуп отвергнут! — послышалось несколько отрепетированных воплей.

Наверное, они должны были зажечь толпу. Но мои слова были так неожиданны, что замолчали и наемные крикуны. Тишина вернулась.

И в этой тишине раздался громкий, почти спокойный, насмешливый голос:

— Да неужели?! Для вас моя казнь важнее живых цветов? Моя смерть важней вашей жизни, дураки?

Я вздрогнула от боли. Любовь — это когда чувствуешь чужое тело как свое. Когда его дыхание — твое дыхание. Его боль — твоя боль. И я поняла, насколько ему было трудно сказать эти слова ясно, четко и достаточно громко, не застонав при этом.

Но он смог.

— Цветы! Цве-ты! Цве-ты!

Алебардщики затрещали опять. Но трещали не все, более того, они один за другим опускали оружие, а рев толпы нарастал.

Лош поморщился, а потом приказал:

— Взять и ее, и выкуп.

Четверо стражников с секирами поспешили ко мне. Я застыла, вперед выскочил Этьен. Прыгнул, покатился как акробат и поднялся со шпагой в руке.

Не люблю эти мужские прибабахи с оружием. Но как-то сразу сообразила, что ему гораздо проще, чем этим недотепам с длинными древками. Двое упали ранеными, третий был обезоружен Крошкой, молча прыгнувшей вперед, четвертый благоразумно отступил сам.

— Цветы — выкуп! — раздался новый выкрик с помоста. На этот раз Лирэн не смог сдержать стон. — Цве-ты — вы-куп!

— Цветы — выкуп! Цве-ты — вы-куп! — повторила площадь — на этот раз еще громче и слитней.

Народная поддержка пришлась вовремя. Незадачливая арестная команда отступила. Шеренга алебардщиков присела на колено, положив оружие на брусчатку. За ними стояла шеренга стрелков с мушкетами, пищалями, или уж не знаю, как назывались эти свинцовники. Но Лош не отдавал приказа. Или он хотел взять нас живыми, или понимал, что находится на линии огня и первые пули достанутся ему.

Мерзавец не терял самообладания. Что-то приказал подбежавшему курьеру. Несколько секунд спустя над площадью резко взревели трубы.

Народ притих и в полутишине раздался голос судьи:

— Показать выкуп!

— Показать выкуп! — повторили клакеры, на этот раз дружно.

Все хотели увидеть живые цветы. И несколько секунд спустя орала вся площадь.

— Поднимите корзину! — громко и отчетливо сказал Нико. — Пусть они увидят!

Алиночка, не надо бояться! Надо поднять над головой эту тяжелую корзину. И не дрожать оттого, что половина стволов смотрят на тебя, а вторая — на Нико.

Маленький принц поднял правую руку…

Дура! Везучая дура! Бывает же — вызвала лифт и вспомнила, что забыла в квартире телефон. Вспомнила у лифта, а не у стойки регистрации в аэропорту.

Так и сейчас, в последнюю секунду я вспомнила, как после неудачного опыта в подземелье опять завязала корзину, чтобы не просыпались драгоценные луковицы на очередной невидимой колдобине. И развязать нет ни времени, ни сил.

Кинжал. Нож. Скальпель — вот что нужно.

Я не поняла, сказала это Этьену или нет, но он протянул мне какой-то вспомогательный клинок, короткий, не длиннее ладони, но тяжелый. Впрочем, какое это имеет значение. Важно, что одним вспарывающим ударом я разрезала полотно будто торт. Оглянулась — Этьен отошел — и, не выпуская ножа, подняла корзину.

Нико так и стоял с поднятой рукой. Секунда — и я увидела искры, исходящие из его ладони, услышала то ли заклятие, то ли песню.

Сработает? Или опять пепел?

Я даже не сразу поняла, что произошло, — смотрела в пыльный бортик корзины. Потом чуть вытянула руку вперед…

Над моей головой вытянулись высокие стебли. Секунда — и раскрылись яркие бутоны, красные и желтые.

— Цветы! — раздался чей-то дико-восторженный крик. — Воздух!

Толпа не успела повторить, как я услышала приказ Лоша:

— Арестовать всех. При сопротивлении — убить!

Вот подлец. То ли боится, что его застрелят вместе с нами, то ли хочет сохранить цветы себе. Боится! Он всегда боится. Всех боится. Ему очень-очень страшно. Его жизнь — это страх. Как же ему плохо-то…

Но при этом, хотя губы четко выговаривают приказ, глаза, как и глаза всей площади, смотрят только в одну точку — на корзину с цветами. И зрители, и стража, и ее командиры.

Я спиной почувствовала движение и угадала — Нико. Он король и у него есть магия. Он вобрал в себя огонь. И ему угрожают. Нет, не надо!

И я мгновенно поняла, что сделаю сейчас. Не опуская руки, передала корзину Терсану. Тот и без приказа поднял ее, еще выше, чем я.

А сама я шагнула к господину Лошу, поймала его взгляд и улыбнулась. Чему? Ну…

— Хочешь перестать бояться? Хочешь? — спросила почти одними губами.

Странно, вокруг шумела толпа, за спиной лязгало железо, между лопаток давил тяжестью взгляд маленького принца, голоса сливались в грозный гул, а мой вопрос прозвучал необыкновенно четко, хотя и негромко.

По-моему, в этот момент я немного сошла с ума. Честное слово, ни до, ни после я такого не чувствовала. Нет, никакого «моим телом руководил кто-то другой». Ничего подобного. Это была я, и я понимала, что делаю. И что собираюсь сделать. Потому что никто другой, кроме меня, сейчас это сделать бы не смог.

А господин Лош, он, кажется, тоже не осознавал, что происходит. Но у него расширились зрачки. Он не сделал ни единой попытки отступить, отдать приказ стражникам вокруг, просто стоял и теперь смотрел не на цветы, а на меня остановившимся взглядом.

— Хочешь? — еще раз спросила я, подойдя вплотную.

И он кивнул. В этот момент на площади словно не осталось больше никого, только он и я. Только несчастный мальчишка, который так боится жить, что убивает. И я. Я. Я знала, что делать. Для начала — просто обнять и спрятать от этого бесконечного страха.

Сзади на шее, в основании черепа, есть одна точка. Такая как бы ямочка, мягкая и беззащитная, обычно всегда прикрытая волосами. Если обнять человека обеими руками и погладить по голове, а потом… потом воткнуть туда короткий и острый клинок, человек даже не успеет ничего понять.

Такой клинок, какой по-прежнему был зажат в моей правой руке.

Когда-то у меня был роман с мальчиком-медиком, он еще всерьез увлекался восточными единоборствами. Тот парень показал это местечко и рассказал, что обычный человек не может убить другого просто так, это очень трудно. Но когда втыкаешь острый предмет сюда, причем даже неглубоко, все получается легко и безболезненно. И даже крови нет. А клинок входит так мягко, как в масло, почти без усилия…

Мамочки!

Я выпустила из своих рук обмякшее тело и шарахнулась назад, налетела на ступеньки, согнулась в приступе дурноты и упала. Что я наделала?! Что я только что… как?!

Ближайший стражник опомнился от шока быстрее всех, вытаращился на мертвое тело возле паланкина и заорал. А потом рванул на меня, занося оружие. И остальные опомнились, нацелив на нас огнестрелы…

— Я ветер этой земли!

Почудилось или нет? Не почудилось. Я ощутила, как и без того неслабый ветер собирается в единое целое, сгущается, набирает силу. Будто я упала под заряженной пушкой.

Шеренга врагов уже была в пяти шагах: алебардщики, за ними стрелки.

И тут сверху, наискосок, ударил мощный воздушный кулак. Я ощутила его страшную силу, хотя он пронесся надо мной. А тех, кто наступал на нас, просто смело. Люди, алебарды, ружья, паланкин — все полетело назад, мешаясь в единую свалку.

Раздался гвалт, полный восторга и ужаса.

И его прорезал ровный голос Этьена:

— Король принес цветы!

— Король принес цветы! — раздался такой же громкий, хотя и болезненный крик с эшафота.

Лирэн!

Господи, тоже мне, романтическая героиня монархической революции. Вымазанная бог знает в чем, зареванная, руки трясутся, на голове мочало, глаза безумные… но я не могла допустить, чтобы Нико убил Лоша. А все к тому и шло. Я его силу и намерение почувствовала всей кожей. И он смог бы. Эта странная и мощная магия вполне справилась бы.

Нико — ребенок. Да, он еще и король, имеющий право подписать смертный приговор. Но чем позже он это сделает… тем правильнее.

Конечно, мой поступок — не образец здравомыслия, гуманизма и женственности. Но я просто не придумала ничего другого. И теперь мне с этим жить. Мне, а не мальчишке, который называет меня «мама».

Тьфу! Нашла время для рефлексии!

Я же не зря романтическую героиню вспомнила. Что там дальше на площади творится — это пусть остальные разбираются. А я, спотыкаясь о ступеньки эшафота и хватаясь за воздух руками, кинулась к Лирэну.

Палач инстинктивно преградил мне дорогу. Взглянул, увидел, что я держу в руке, и так же инстинктивно шарахнулся в сторону, а потом и вовсе прыгнул с помоста. Убежал он, уковылял, уполз — меня это не касалось.

Я подскочила к Лирэну, чувствуя, что он держится из последних сил. А он, не взглянув на меня, крикнул:

— Стрелки наверху-у-у!

Так тревожно, что я обернулась. Увидела, как Нико поднимает ладонь. Казалось, разглядела вылетающий воздушный кулак, который обрушился на крышу самого высокого здания. Оттуда посыпались какие-то старинные пулеметы или мушкеты и их орущие хозяева. Они попадали на брезентовый навес у входа и скатились оттуда. Надеюсь, все же пациенты, а не покойники.

О каких глупостях я думаю!

И опять донесся громкий, болезненный и такой желанный для меня голос:

— Король вернулся!

Казалось, на этот крик ушли последние силы и Лирэн повис на веревках. Дурень чертов, неужели больше покричать некому?

Несколько секунд, путы разрезаны тем самым ножом, которым я испугала палача, и окровавленное обнаженное тело опустилось на помост.

Сердце бьется, дыхание тяжелое, но ровное. А в глазах — боль и радость.

— Поцелуешь? — Он даже улыбнулся, точнее попытался.

— Обойдешься. — Вопреки своим словам я чуть ли не легла рядом на помост и беспомощно прижалась к его плечу лбом. — Я только что убила человека и меня… короче говоря, поцелую только после того, как почищу зубы. И вообще! — спохватилась. — Куда тебе сейчас целоваться! Придурок! Идиот! Как ты мог! Я чуть с ума не сошла! Перевернись на живот, не смей лежать на спине, там живого места нет!

— Для короля каторжников лучшей королевы не найти. — Лирэн тихо засмеялся, но потом закашлялся, когда я помогала ему тяжело перекатиться по доскам. Хорошо, эти сволочи ради праздничной казни выделили не абы какие горбыли, заноз не нахватает в избитую задницу, дура я, дура, надо было хоть плащ какой подстелить!

Все же краешком глаза замечала происходящее на площади. Там еще прозвучали несколько выстрелов, а потом все звуки заглушил нарастающий хор:

— Король! Король! Король вернулся!

Мой маленький принц все еще стоял неподалеку от эшафота. Я заметила, как рядом остановился всадник в шлеме с пышными перьями. Не успела испугаться, как тот соскочил и встал на одно колено.

— Блюститель Мира, — прохрипел Лирэн, тоже глядевший на площадь. — Больше дурак, чем сволочь. Сгодится в первые вассалы.

Я продолжала гладить Лирэна, а сама поглядывала на происходящее. Чуть не обозвала себя предательницей, но и он смотрел туда же. В конце концов, власть свергают не каждый день. Ну, заодно и Магали бы высмотреть. Где ее носит, когда она так нужна?!

К Нико подходили различные персоны в мундирах, становились на колено, он что-то им говорил. А потом к нему подбежала, наконец, Магали, указала на нас. И Нико за одну секунду превратился из монарха в мальчишку, взбежал по ступенькам.

— Лирэн, — позвал он. — Вы… ты живой?

— Простите, ваше величество, — с трудом ответил маршал Ночного Братства, — у меня нет сил преклонить колено. А в остальном вроде ничего. Не дождетесь.

— Лирэн, я отменяю приговор и прощаю тебе все твои преступления и проступки, — сказал маленький король и положил руку ему на плечо.

Что за чушь он несет? Тут сейчас нужна реанимация. Ну, или просто интенсивная терапия, а не амнистия…

Та-ак. А это что еще за?.. Рана от удара кнута, разрезавшая плечо, на глазах начала затягиваться. Затянулись и другие раны, превращаясь в старые шрамы.

— Нико?! — Я обернулась и маленький принц вдруг озорно подмигнул мне, быстро пряча за спину светящиеся ладони.

Вот негодник!

Господи, спасибо!

Поблагодарить маленького лекаря я не успела, потому что мой недобитый маршал тоже активизировался. Чуть полегчало, и уже!

Лирэн немного повозился и встал, опираясь на мое плечо. А потом вдруг снова опустился, преклонил колено. И даже меня отпустил.

Ладно, после остальных фокусов, которые я видела недавно, этот, пожалуй, самый скромный. Хотя и актуальный. Только один нюанс… как бы сказать поделикатнее этим дурням?

— Любовь моя, я все понимаю, но все же тебе не кажется, что прежде, чем приносить присягу королю, неплохо бы надеть штаны?

Ух, как они на меня посмотрели оба! Одинаково обиженно — женщина, мол! Что ты вообще понимаешь в рыцарских обрядах?! Голая задница клятве не помеха, и вообще!

Я не удержалась от нервного хихиканья, огляделась и заметила плащ палача, брошенный последним при побеге. Пошла, взяла и накрыла свое подлеченное чудовище, не обращая внимания на его ворчливый протест — дескать, фу! Только не эту тряпку!

— Знаешь что, дорогой, — я еще и завязки затянула на двойной узел, — я ревнивая. И твои голые прелести предпочитаю созерцать сама, а не в компании целой площади!

— Пф-ф-ф, можно подумать, кто-то чего-то еще не разглядел. Все равно сегодня все запомнили только живые цветы и короля, — вполне резонно отозвался Лирэн, которого, кажется, в принципе ничего не смущало, а уж меньше всего собственная нагота.

— Вот и хватит с них. — Я была непреклонна. — Мы с тобой вообще дома поговорим про всякие самоубийственные порывы и пожертвования собой.

— Да чей бы тюльпан распускался. — Сильные руки обняли меня за талию, разворачивая лицом к себе. — Кто в засаду пришел, как овца на убой? Ненормальная! А если бы тебя убили?!

— Два сапога пара, — высказалась откуда-то снизу Магали. — Потом семейные разборки будете устраивать! Нашли время. Ваше величество, — крикнула лекарка притихшему Нико, — помогите, пожалуйста. Покомандует Этьен, а в этом деле он вас не заменит.

К помосту подтаскивали покалеченных и пораненных стражников и простых горожан. Нико трогал их правой ладонью, после чего новые подданные вставали и благодарили. Магали тут же занялась сортировкой — осматривала и некоторых разворачивала. До меня доносилось ворчание — «компрессом обойдешься».

И лишь одно тело, уже накрытое плащом, оставалось неподвижным. Двое стражей по приказу Этьена затащили его под помост.

Я старалась на него не смотреть и не могла не видеть. Этот камень на моей душе теперь навсегда. Но разве был другой выход? Уже то чудо, что Лош, как заколдованный, позволил мне приблизиться.

Поэтому, уткнувшись в плечо своего мужчины, я постаралась как можно скорее спуститься с эшафота и вовсе не смотреть больше в ту сторону.

И чем дальше мы отходили от места казни, тем яснее я ощущала, как легче стало дышать. А еще по дороге от смерти к жизни мы прихватили Нико, выводя мальчика из ликующей, но все же незнакомой толпы.

Мальчишка не возражал, прижался ко мне. Что-то изменилось. И все же это был он, мой маленький принц, ставший королем.

— Мама, — тихо сказал он, — мама, спасибо тебе. Ты спасла меня и Город.

— Да какое там спасение, ты что. Я просто не могла бросить тебя, — тихо сказала я. — И его.

— Ты спасла меня два раза. Лош бы не сдался, а я не мог оставить его в живых. Но если король в день коронации приговорит кого-то к смерти или, того хуже, убьет сам, он лишится дара. Ты спасла меня и всех, — повторил он.

Я молча обняла Нико. И пусть оставалась пришелицей из другого мира, ощутила, как стало легко дышать. Будто теплый дождь смыл пыль и принес свежий влажный воздух.