ГЛАВА 2

АЛИНА

Я от удивления остановилась. Этого оказалось достаточно, чтобы малой отвлекся от запаха и, не ожидая, пока неведомый Жером уберет источник, заснул опять. И хорошо. Сон — лучшее лекарство, особенно когда под рукой нет других. Аптек в этом милом городе я не видела. Бистро, впрочем, тоже.

Вот только про еду не надо думать! От шоколадки осталась четвертинка.

О чем тогда думать? О посапывающем грузе за спиной? Однако, как он властно потребовал клининговые услуги от этого Жерома!

Между тем импровизированная помойка осталась за спиной — не очень аккуратные аборигены швыряли в подземный вход что было ненужным. Я вышла на улицу, достаточно широкую и совершенно пустую, так как была кромешная ночь. К счастью, местное ночное светило, наверное луна, заменяло фонари.

Я остановилась немного передохнуть и заодно подумать. Надо было решать, куда двигаться дальше. Слева от помойки, в которой прятался подземный ход, тускло светились фонари городского квартала, даже в темноте выглядевшего не слишком опрятно. Обшарпанные полуразрушившиеся домишки, редкий тоскливый лай собак, какая-то подозрительная возня в особо темных местах.

Справа было просто темно. Совсем. И оттуда тянуло запахами пепла, свежей зелени и влажной земли. И звуки оказались более успокаивающими: треск цикад, шуршание травы, сонные вскрики каких-то птиц.

Честно говоря, и думать было не о чем. Так уж устроен мир, причем любой: страшнее человека зверя нет. Я совсем не уверена, что в трущобах меня и ребенка встретят с распростертыми объятиями. Точнее, может, и обрадуются — возможности ограбить, изнасиловать или вовсе убить.

А в темноте среди едва различимых деревьев вряд ли обитает что-то страшнее белочек и скворцов. Все же это почти город, а не заповедная чаща в семи днях пути от ближайшего человеческого жилья. Значит, переночевать будет безопаснее там.

Правда, вряд ли получится отыскать что-то съедобное. За пропитанием так или иначе надо вернуться к людям. Но это лучше сделать днем, в надежде, что при свете дневного светила обитатели трущоб не кинутся вот так сразу убивать и грабить.

Решив эту несложную, но такую нервную задачу, я поудобнее устроила у себя на спине ребенка и не торопясь, осторожно двинулась в темноту, прочь от трущоб, по достаточно различимой тропинке.

Перелезла через остатки каменной ограды, похоже разобранной аборигенами на материалы. Под ногами хрустнул сучок, потом другой. Я присмотрелась к окружающим кустам. Вроде бы обычные, но смутно что-то не так. Не страшно, просто словно больные растения. Конечно, в лунном свете толком не разглядишь, в чем дело. Но ощущение неправильности присутствует.

Впрочем, скоро «больные» кусты и деревья закончились, словно я прошла через широкую живую изгородь и оказалась… на пустыре.

Ощущение было очень необычное — все в том же лунном свете можно было разглядеть, что это не просто окраина города, а именно пустырь, окруженный со всех сторон жилыми кварталами. Там, откуда я пришла, трущобы, вдалеке впереди, за опоясывающей это мертвое пространство лесополосой, вроде бы поприличнее районы: огней больше, здания выше. А тут — словно косой выкосило все городские постройки. Или их никогда не было? Парк?

Ладно, утром разберемся. Нет никакого смысла топать дальше вглубь пустого пространства. Лучше устроиться у не слишком правильных кустиков. Здесь хоть травка растет, а вот дальше — голая земля.

Я аккуратно, хотя и ругаясь шепотом себе под нос, забралась в гущу странных кустиков и начала было снимать со своей спины все еще дрыхнувшего малька. И вдруг чуть ли не из-под самых моих ног раздался сердитый шепот повышенной хриплости:

— Ну, чего приперлась, дура? Других кустов не нашла? Нагадишь мне на голову — ноги переломаю!

Как я не умерла на месте — сама удивляюсь. Сердце чуть ребра не проломило, так затрепыхалось. Коленки сразу ослабли, я еще успела подумать, что очень не вовремя: драпать надо, а ноги не идут. И как назло, детенок на спине проснулся и завозился, захныкал.

— Тьфу, еще и с довеском, — продолжал хрипеть голос.

А потом груда сухой травы и листьев под кустом зашевелилась и оттуда вынырнула лохматая, словно у лешего, голова.

Натурально леший — в пегой гриве застряли листики и обломки веток, борода метлой и тоже украшена разнообразной ботаникой. Странный балахон до пят состоял, кажется, из мха, древесной коры и того, что когда-то было шкурками животных. Во всяком случае, в свете луны так оно выглядело. Глаза были большие, круглые и сердито блестели из-под нависших бровей. А ростом леший оказался мне по грудь. Щупленький, но не сгорбленный. Наоборот, грудь выпятил колесом и воинственно выставил бороду. Мне показалось, что он даже на цыпочки встал, чтобы смотреться внушительнее.

— Здравствуйте, — вежливо кивнула я, поправив чуть сползшего по спине мальчишку.

И очень постаралась, чтобы голос не дрожал. Так-то я угрозы от него не чувствовала, ведь хотел бы напасть — сделал бы это молча. Но все равно…

Леший слегка удивился:

— Эт мне здравствуй? Ишь ты… ну и ты того. Значит. Че приперлась-то?

— Так пить хочется, что живот от голода подвело и переночевать негде, — выпалила я прежде, чем до конца додумала мысль.

Леший моргнул, а потом вдруг хрипло заухал в бороду, словно простуженный филин.

— Слышь, старуха? — отсмеявшись, позвал он. — Во как благородные-то! Пить ей! Аж шоб переночевать! Да с закуской! А лепестков тебе не надо задарма, девка?

Я даже не удивилась, когда соседний куст зашевелился и из-под него вылез еще один леший. Точнее, лешачиха. Старуха была еще ниже своего спутника и без бороды, а в остальном — точная копия. Такая же лохматая, в листьях и ветках, и балахон как по одной мерке кроили.

— Странная девка, — проскрипела эта бабушка, прищурив на меня один круглый совиный глаз. Сходство усиливал еще и маленький крючковатый нос на морщинистом лице. — Одета не по-нашенски… Откуда такая?

— Издалека я, — даже не соврала ведь.

— Из-за канавы, што ль? — прохрипел леший. — От ить чудеса. Нешто за канавой девки в штанах ходят? Да мальцов на себе возят, что твои кобылы? В проклятых садах что забыла, заканавница? Или ты шпионка? Дык тут разнюхивать неча — пустые сады нынче.

— Нет, не шпионка. — Я вздохнула. Вроде бы нападать эти странные люди на меня не собирались. Но кто их знает? — Мне и правда негде переночевать. Если вы не возражаете, я пойду.

— Куда? — закаркала-засмеялась старушка. — Куда ты пойдешь-то ночью, дурында долговязая?

— Туда куда-нибудь, — неопределенно махнула я рукой в пустоту, осторожно отступая на пару шагов.

— Не гони дурь, девка, — грубо перебил леший. — В проклятых садах сгинешь и мальца загубишь. Нам-то и плевать, да вот…

— Ладно тебе, Луи, не ворчи, — перебила старушка. — Чай, мы не господа и не эти братцы, которые бабу с дитем на смерть без разбору шлют да в колесо суют. Ты, девка, вон к тем кустам иди. Там под корнями яма с сеном. Старый Франк, сталбыть, там жил. Да помер уже неделю как. Не боись, не здесь помер, на стороне. Ничья яма. Ночуй, нам не жалко. Лепесточники люди щедрые, хе-хе.

ЭТЬЕН

Цроп, цроп.

— Крошка, ты чего не спишь?

К когтистым лапкам на краю стола добавилась мордочка и взглянула на меня с укоризненным удивлением: «Хозяин, ночь — мое время. Твой вопрос — к тебе».

Крошка, ты, наверное, права. Ночь — твое время. Может, ты поможешь ответить мне на вопрос: детоубийца я или нет?

* * * * *

…Удивительно, у короля были фаворитки (фавориты — другая история), у королевы — фавориты. Но они любили друг друга и умерли в один день. В день народного гнева. О подробностях не хочу думать, скорее всего, это случилось еще до того, как я покинул башню.

Когда пена схлынула и революция упорядочилась, — например, тех, кто хотел уравнять права возниц и лошадей, подровняли по шею, — вспомнили про наследника престола. В королевском дворце разместили детский приют и он стал одним из его воспитанников. На словах идея была симпатичной — в огромных залах, где развлекался тиран, теперь воспитываются бедные дети.

Я пару раз посещал приют и жалел детишек. Слуги тирана не экономили на дровах и угле для дворцовых печей и каминов, а вот когда победила Добродетель, поставлять дрова во дворец постоянно забывали. Детишки постарше топили камины еще не украденной мебелью, не обращая внимания на то, что какой-нибудь резной стул из красного дерева стоил больше десятка повозок с дровами. Я их не осуждал, наоборот, однажды увидел и показал, как сломать столик, не посадив занозы.

Приют я посещал, чтобы проведать сына народа — так теперь именовали наследника. Народ сверг тиранию, родителей уничтожил, ребенка усыновил. Чтобы тот не забыл об этой милости, специальный воспитатель, уполномоченный Советом, каждые полчаса приставал с вопросом: «Ты кто?». За правильный ответ — погладят по голове, если скажет свое имя — погладят плеткой.

Только, как я выяснил, это не очень помогало. Воспитатель был ленив, частенько засыпал в кресле и не замечал, как прочие дети относятся к своему безымянному другу. А они, в том числе и подростки, по-настоящему ему кланялись, иногда шепотом называли «ваше высочество». Говорили, что если он коснется больного места, то затянется даже старая язва. А еще шептались, что рядом с ним легче дышится.

Сирот не только воспитывали, но и учили. Я выяснил, что принц не просто грамотен — он то и дело поправляет педагогов, а еще знает множество старинных королевских легенд и песен. И конечно же, не забыл, кто он такой. Нет, если разбудить ночью, то назовет себя сыном народа. Но если во сне заворочается сам, то велит камердинеру Жерому или няньке Луизе открыть окно, принести воды, оседлать с утра пони для прогулки по бескрайнему саду. Пусть Жером погиб в тот же день, что король, а нянька стала дочерью Свободы, он продолжает повторять. Пони, конечно, не оседлают, но воды принесут. И личный воспитатель, как мне сообщили, уже перестал замахиваться плеткой.

Все это я узнавал не только в дворцовом приюте — слухи, гулявшие среди народа, обсуждались Советом. В том числе, что однажды в засохшей королевской оранжерее внезапно выросли несколько тюльпанов. Сын народа играл в ней, пел песни, выученные с колыбели, песни, бесполезные в других устах. Но когда их поет наследник — цветы вырастают.

И однажды блюститель Справедливости принес на заседание Совета набросок картинки, срисованный со стены дома: ребенок с маленькой короной на голове стоит среди выросших цветов.

— Это опасно, — сказал он. — И пора прекратить. Его нужно переселить в одну из башен.

— Как говорил прадед свергнутого тирана, самая надежная темница — могила, — ответил блюститель Добродетели. — Примем решение прямо сейчас.

— Это невозможно без блюстителя Мира, а он на границе и будет завтра, — сказал я.

— Проголосуем завтра, — согласился глава Совета. — Но к полудню здесь будут все и никто не заболеет.

Я взглянул в глаза блюстителя Добродетели. Понял, что решение им уже принято. Оставалось понять, что делать самому.

Решил зайти во дворец. Но узнал, что сироты заболели какой-то скоропостижной болезнью, в приюте объявлен карантин и его обеспечивает личная охрана блюстителя Добродетели.

* * * * *

Следующим утром мне предстояла самая непростая фехтовальная тренировка в жизни. Во-первых, долгая. Во-вторых, я убедил спарринг-партнера сражаться на двух клинках, а сам не надел ручной защиты. И в-третьих, самое трудное было подставить под его короткий клинок левую руку, чтобы он разрезал вену, не разрубив сухожилие. Когда прибежал цирюльник, из меня вытекло крови не меньше, чем вина в большом королевском кубке.

Потом была трудная, но успешная борьба с врачом, явившимся следом за цирюльником: «Сегодняшний Совет слишком важен, я не могу остаться дома». С охавшей супругой, как всегда, было проще. В итоге она удалилась, пообещав упасть в обморок не раньше, чем дойдет до спальни, а врач уговорил меня выпить горячий бальзам, предупредив, что он действует два часа, а потом наступает упадок сил.

В зал Совета я вошел бодро. После начала обсуждения встал с затянутой речью и, почувствовав, что зелье уже не действует, резко махнул рукой. Сразу понял, что достаточно — я падаю. Я еще был в сознании, чтобы расслышать врача, склонившегося надо мной: «Взгляните сами, это не притворство».

В сознание я пришел уже дома и узнал, что решение принято. Ночью постучался курьер Совета со словами, что сын народа скончался…

Прощание длилось день, каждый желающий мог подойти к гробику со стеклянной крышкой и разглядеть бывшего наследника престола с расстегнутой рубашкой и хорошо заметной татуировкой тюльпана. Я тоже поглядел и мне показалось, будто стебель чуть длинней, чем был у принца.

Еще меня обрадовало, что болезнь, поразившая приют, закончилась, карантин отменили и все дети живы. К сожалению, также я выяснил, что в тот самый вечер они заснули рано и спали непривычно беспробудным сном до позднего утра, так что никто не помнил, что происходило ночью.

Окончательно поправившись, я переоделся офицером стражи и посетил три остальных городских приюта, не жалея серебра. В третьем выяснилось, что в те дни там скончался чахоточный сирота. Его отнесли в скудельницу, хотели похоронить, но явился посланец Совета и велел передать тело медикам для исследований во имя народной науки.

— Вот она, сиротская доля, — заключил сторож, — и жизнь не сладость, и потом покоя нет…

Больше ничего узнать не удалось.

* * * * *

— Крошка, как ты думаешь, меня можно считать детоубийцей или нет?

Желтые глаза с укоризной взглянули на меня. Я было подумал, что она так и думает. Но понял причину: вспоминая и размышляя, я сломал четыре пера и ни одно не придвинул на край стола для захвата.

АЛИНА

— Еще чего придумала! Цветы, они от магии растут. А не от каких-то там… луковиц! — Старая Франсуаза возмущенно повертела головой и даже пальцем мне погрозила. — Придумала, на-тко! Луковицы… Еще скажи — навозом цветы удобрять аль соломой укрывать. Из-за какой канавы-то ты вылезла, девка, простых вещей не знаешь?

Я озадаченно нахмурилась, с трудом удержавшись от того, чтобы почесать в затылке. Потому что… потому что вот же она, у меня в руках. Самая обычная луковица тюльпана.

Мир, в который я попала, странен до невозможности. Нет, я читала про попаданок, так им всем повезло гораздо больше — обычно каждая получает стандартный набор из принцев-драконов-эльфов-вампиров и дальше приключается вокруг них в свое удовольствие.

А меня угораздило провалиться в первую французскую революцию с магически-ботаническим уклоном. Буквально! Всего один день в компании лепесточников дал мне гораздо больше информации, чем сутки у похитителей и в подземелье.

Малыш, которого я спасла, так толком и не пришел в себя — все спал и спал. Я уже всерьез забеспокоилась, но Луи и Франсуаза только пожали плечами и заявили, что ежели долго голодал малец, да еще и ни лепестка не нюхал — так и ничего удивительного. У нищих, бывает, по неделе мальцы дрыхнут, когда ни цветочка, ни бутончика засохшего. Для здоровья, конечно, не полезно. Но и не смертельно. Вот раздобудем ему хоть плохонький, но не совсем сухой цветок — и проснется.

Да, я уже усвоила, что в этом мире люди связаны с цветами гораздо сильнее, чем я привыкла, даже проработав три года в цветочном магазе. Жить без них не могут в буквальном смысле слова. Это уже не говоря о том, чтобы творить магию. Теперь, после того как свергли династию «угнетателей», а следом широкой косой прошлись и по аристократии, с магией вообще стало кисло и невесело.

До революции тут было обычное магическое королевство — только связанное с цветами. У каждого дворянского рода была власть над каким-то одним цветущим растением. Например, короли испокон века черпали свою силу из тюльпанов. Целые поля ими были засажены, и то место, возле которого мы сейчас обитали с компанией нищих-лепесточников, было главными королевскими садами.

Было, да сплыло. Я так поняла, что сначала переворот и борьбу за власть устроил кто-то из других дворянских фамилий, под лозунгом «долой засилье тюльпанов, да здравствует остальная свободная флора». Но фишка в том, что выступать против династии, веками владевшей огромными полями своих цветов, это все равно что против ветра плевать. Треснет король силушкой и останется от твоей мятежной ботаники немного мокрого силоса.

Поэтому хитрые — но не очень умные, судя по результату — заговорщики зашли с другой стороны. И для начала уничтожили все королевские тюльпаны.

Я так поняла, это было привезенное из-за моря заклинание-болезнь. Выпустили его впервые именно тут — в сердце королевских цветников. И черная пыль сожрала поля тюльпанов чуть ли не в течение одного дня. А потом мистически-волшебным образом перекинулась на королевские цветы в других садах. Уничтожила подчистую все, что торчало из земли хоть на сантиметр.

Вот только дальше все пошло не по плану. Заклинание-болезнь на тюльпанах не остановилось. И очень бодро принялось жрать все остальные лютики-маргаритки без разбора. Не успокоилось, пока не сожрало вообще все цветы в королевстве.

И тут грянул гром. То бишь революция. От которой прилетело всем: и старой династии, уничтоженной под корень, и аристократам-заговорщикам, притащившим на родину этакую дрянь, и вообще всем, кто не вовремя под руку подвернулся разгневанным народным массам. Да и в массах эта история понравилась не всем — мои новые друзья уж никак к аристократии не относились.

— Оно, конечно, дело хорошее, когда слишком заносчивым по шапке дали так, что башка отвалилась, — рассуждал дядюшка Луи, запивая свой рассказ кислым пивом из старой тыквенной бутыли. — Да только те, что зады свои на еще не остывших местах пристроили, они не лучше. Кабы не хуже-то. У аристократишек гонору было много, дык и воспитание имелось, и знания хоть кой-какие. Опять же, понятие о том, что графу какому-нибудь с нищим за лепесток драться невместно. А нынче чего? Нынче всякая шушера верховодит, то лавочники, то воры.

Тетушка Франсуаза согласно кивала, мерно, как фарфоровый болванчик, в такт словам Луи. Казалось, она дремлет, прикрыв глаза. Но изредка круглый совиный глаз, которым она косилась на рассказчика, остро поблескивал.

А Луи знай распинался дальше:

— Этим все едино, кого до тычинки обобрать. А дело сделать или, там, повоевать с захватчиками, так крысы подвальные — и те смелее да разумнее будут. Соседи-то, думаешь, чего нас не завоевали, по благородству души? Держи карман шире. Сунулись почти все разом. Да только заклятье то зловредное и у них дыхание цветочное отняло. Едва заразу в свои земли не принесли. Теперь, сталбыть, к нам через границу всех пускают, кто такой дурак, что рвется. А обратно — шиш. И цветы нам продают втридорога…

— Но почему сами не выращиваете? — осторожно поинтересовалась я, устраивая спящего ребенка поудобнее.

— Глухая ты аль тупая? — недовольным голосом пробухтел Луи. — Сказано же ж — пропала магия цветочная. Нет дыхания. А без него как ты цветок вырастишь? Это тебе не кабачок! Еще скажи, что черноногих, что брюкву сеют, надо к этому делу привлечь!

Луи и Франсуаза заперхали-засмеялись. А я только вздохнула и снова пощупала в кармане луковицу тюльпана. Странно все это. Черноногие — крестьяне. Они выращивают овощи и прочую пшеницу. Как нормальные люди — сеют, поливают, собирают урожай. Все просто и понятно, хотя даже городское дно в лице лепесточников относится к сельским труженикам на редкость презрительно. Спрашивается, что мешает так же разводить цветы?

А вот. Нельзя, и все. Так не бывает, потому что так не бывает никогда. И прочие доводы такого же уровня логики.

На мое предположение, что стоит пойти и проверить то место, где раньше цвели королевские тюльпаны, парочка лохматых лепесточников ответила дружным смехом. И в два голоса объяснили глупой заканавнице, откуда цветы растут.

Я не стала спорить. Просто, когда рассвело, прошлась по краю выжженного поля и покопалась в земле.

И обнаружила луковицу. Самую обычную. Вполне живую.

ЛИРЭН

Быстрее всего было с незадачливым охранником песочницы. Лейтенант оказался любезен и позволил мне задать несколько вопросов. «Да, привели шлюшку Филь-Филь, видел мельком прежде, на себя не очень похожая, но не мое дело… да, дверь заперли как положено… чтоб мне дышать чертополохом, если до вас хоть кто-то сюда приходил».

Бедолагу отправили в казарму префектуры. Я велел накарябать записку дежурному офицеру, чтобы тот после всех протокольных занудностей выставил парня, а не отдал под суд. Не люблю, когда люди страдают потому, что оказались не в то время не в том месте.

Потом отправился в свою резиденцию. По установленной традиции Ночные Клинки спят днем и просыпаются к раннему вечеру. Маршал на то и маршал, чтобы пренебрегать традициями, и я послал курьеров еще по дороге.

Первым явился Ухо, сонный и злой, он и правда спал. Мой второй разговор с ним за двое суток оказался еще неприятнее — недавнему сопернику на выборах пришлось и проснуться, и вежливо вытерпеть мои гневные насмешки: как он мог наказать виновного, не взглянув на него перед этим и не убедившись, что на песочек отправили кого следует?

— Осторожней, братец, — заметил я, — этак в следующий раз захочешь покарать мелкотырного воришку, а твои дуболомы не разберутся и отнесут на песочек тебя.

Ухо с достоинством снес все шуточки, только иногда поправлял повязку, закрывавшую левую часть головы. Для Братства не было секретом, что когда он в младых годах прислужничал в трактире, то запускал пальцы в тарелки по пути из кухни в зал, за что его немилосердно драли за ухо и оно стало в полтора раза больше правого. Потом, в какой-то уже взрослой истории, он потерял разросшееся ухо совсем, но кличка прилипла намертво.

Ничего больше не выудив из этого капитана, я занялся подчиненными — их я принял в полутемном парадном зале, с клятвой на большом клинке и сидевшей в углу старушкой-правдовидицей. Правда ли, что у нее болит голова, когда звучит ложь, сказать трудно. Достаточно репутации.

Двое парней-поползней, напуганные уже самим приглашением в зал, и не думали врать — это я видел сам, так что старушка могла вздремнуть.

…Да, не так давно мы раздобыли цветочный компас. Извините, мы слышали, о такой добыче надо сообщить маршалу. Мы сообщили капитану, думали, он вам скажет. Он приказал поскорее им воспользоваться и, если появится Туман, нырять без промедлений. Если бы знали, как выйдет…

…Да, мы вспомнили, как пять, нет, шесть лун назад удалось не просто проникнуть в цветочный рай за стеной, но и вытащить продавщицу. К сожалению, она не оказалась волшебницей и с ней получилось нехорошо. Что делать, если Ухо так везет — именно в его квартале Туманная стена.

…Да, пришелицу мы и правда вытащили. Говорить с ней в ее странном мире мы не хотели — еще закончится Туман. Хотели расспросить здесь. Жаль, что так вышло…

— Вот что, — прервал я горемык, когда поток информации окончательно перешел в поток извинений, — идите к капитану, отрежьте второе ухо и принесите мне. Шутка. Вам просто придется побегать и поискать пришелицу. Приказ отдал я, исполнять немедленно.

* * * * *

К магии я отношусь без особого трепета. С давних пор убедился, что самые надежные и быстрые заклятия — в кошельке или в ножнах. К тому же в бывшем королевстве и магии-то толком не осталось.

Но есть несколько полезных магических штучек, действенных, как метко брошенный клинок. Например, цветочный компас. Простенькая стрелочка-перышко на доске, лежащая смирно и вдруг начинающая трепыхаться в направлении залежей цветов. Зачем такие игрушки мастерили при короле — не знаю. Но работает до сих пор. Если же за стеной запас и правда очень большой, то не просто реагирует, а вызывает Туман, а уж тот делает стену проходимой.

Было так не меньше пяти раз. Пара экспедиций закончилась тем, что смельчаки там и остались. Цветочных компасов у Братства три штуки, а так как у нас свобода, то они в одном месте не задерживаются, переходя от капитана к капитану, например, после долгой игры в карты.

Как компасы оказались у Братства? Во время мятежа погибает множество хороших предметов, в огне пожара или в озлобленных руках. Ночные братья не злятся и стараются не дать погибнуть хорошим вещам. Потому-то у нас и оказалось столько сокровищ тирана.

Когда у меня будут дети, я буду им читать на ночь сказку, как толпа ворвалась во дворец, но ничего там не украла. И мы будем смеяться вместе…

Я усмехнулся и вернулся мыслями к недавней встрече. Вот действительно сокровище старого режима — убил любовника жены, сидел в тюрьме. Кстати, и умный, и добрый — при нем в колесных залах бичи висят на стенах.

С Этьеном можно было бы договориться. Я даже пробовал четыре луны назад. Выбрал мост через пересохший канал, где точно нет ничьих ушей. Прогулялись, поговорили о том, что будет, если внезапно власть Добродетели прекратится и из Совета останется он один.

— И что ждет ваших союзников из Братства? — с улыбкой спросил я.

Этьен ответил не сразу.

— Все непричастные к убийствам будут амнистированы и войдут в стражу. Но убийства будут расследованы.

— И даже уже расследованные? — без улыбки спросил я.

— Да, — ответил Этьен. — Нам есть еще о чем поговорить?

— Нет, — ответил я, удаляясь.

* * * * *

Глупая история, случившаяся в первые дни, когда меня избрали маршалом. Когда власть меняется, кое-кто думает, что власти нет и можно делать что хочется.

Тогда-то к одному из моих капитанов пришел бастард брата блюстителя Созидания. После свержения королевской власти бастарды были уравнены в правах с наследниками, но мерзавцу уже очень не терпелось и он предложил капитану пятьсот за брата и триста за его законного сына. Капитан заколебался, бастард накинул до тысячи, и головорезы получили приказ…

Я очень сердился — убить брата министра, не спросив разрешения у маршала… Капитан лишился поживы и статуса, исполнителей выдали страже, а уж те, не жалея языка, свидетельствовали против бастарда на суде. Выдать еще и промежуточное звено было совсем против наших правил.

Блюститель Созидания так и не простил. Похоже, он, бездетный, не так любил брата, как племянника. И считает виновным меня.

Поэтому если он захочет получить всю власть в Городе, то умрет. Или умру я.

АЛИНА

Странный мир, странные люди. Конечно, если цветы не поливать, то они не вырастут. С магией, без магии — это мне неведомо. Но в сухой пыли, да еще вперемешку с камнями, даже сорняки расти отказываются, если они не кактусы, конечно.

Переубеждать развеселившихся от моих предложений лепесточников я не стала, просто пошла и выкопала еще с десяток луковиц. Одну даже расковыряла. Убедилась, что та вполне жива и прекрасно может прорасти, если ей создать нормальные условия.

Меня другое удивляет — ведь здешняя великая революция случилась не вчера. Конечно, луковицы тюльпанов прекрасно зимуют в почве, но вообще-то не консервируются там навсегда. А тут вон сидят, затихарились, словно ждут чего-то. Магии, что ли? Или просто дождя? Так неужели за все это время ни разу не было нормального ливня над этими проклятыми королевскими садами?

Странно и непонятно.

Но вопросы цветоводства пока отступали на второй план перед более насущными проблемами. Что-то надо было есть, что-то пить. Да и спать в яме, наполненной сухими листьями и травой, так себе удовольствие. Особенно с больным ребенком на руках. Конечно, тетушка Франсуаза несколько раз повторила, мол, ничего страшного с мальцом не случится, если поспит подольше. Но я не слишком в это поверила, особенно когда заметила, как оба лохматых лепесточника отводят взгляд от дрыхнущего мальца.

Что-то они недоговаривали. Бежать и сдавать нас с найденышем за выкуп вроде бы не собирались, но… Но. Кормить нас даром тоже будут вряд ли. Поэтому стоило собрать информацию, раскинуть мозгами и решить, что делать дальше.

Чисто теоретически я могу в этих полях хоть репу вырастить, хоть картошку — были бы семена. Но урожай будет не завтра, и вообще, крестьянский труд не зря считается одним из самых тяжелых. Даже при моих продвинутых по местным меркам знаниях о растениеводстве легко не будет и до урожая еще надо дожить.

А пока… я сама не чувствую ни малейшего неудобства, когда рядом ничего не цветет. «Дышать» лепестками мне не надо. И в этом имеется огромный плюс. Потому что цветы и даже засохшие бутоны, да даже лепестки от них, в здешнем мире — самая устойчивая валюта, которой измеряется все. И любой нищий попрошайка, лепесточник, прежде всего стремится раздобыть в городе этот жизненно необходимый ингредиент.

А мне пока нужны всего лишь еда и вода. Во-первых, это значит, что мои надобности стоят дешевле, а во-вторых, если, как рассказала тетушка Франсуаза, пару завядших лепестков можно заработать, сдав в лавку зеленщика меру (поллитровую плошку) почек с кустов, растущих на границе проклятых земель, то потом эти самые лепестки сменять на провиант не составит труда. А может, и одеяло какое-нибудь старенькое выменяю.

— Ты, девка, главное, к самой границе не суйся, — поучал меня дядюшка Луи, пальцами расчесывая косматую бороду и выбирая из нее часть веточек. — Проклятые земли, они все равно что песочница, а днем — так и хужей. Увлечешься, сталбыть, задохнешься и приляжешь под кустом. Никто туда за тобой не полезет, так и сгинешь. Были тута умные такие, жадные. На кустах-то вдоль границы почек поболе. Дураков мало их там собирать. Рази что совсем безмозглые найдутся, проклятью на выкорм.

Я опять не стала спорить. Только вспомнила, как ночью, перед возвращением к полосе странных кустиков, которые тогда в темноте показались мне больными, чуть ли не полчаса бродила по пустоши, приглядываясь и принюхиваясь, искала место для ночлега. И ничего не почувствовала — вот вообще. Ни плохо мне не стало, ни хорошо. Да и утром, оставив малыша спать в яме с листьями, я же ползала за луковицами. И снова все было нормально.

Но и дядюшке Луи я верила. Своими глазами видела, как тетушка Франсуаза, подбираясь к кусту погуще, вдруг начала дышать тяжелее, хвататься за грудь, за горло, и наконец сдалась. Не дошла до добычи буквально пары шагов, но, видимо, решила, что овчинка выделки не стоит.

Через полчаса, когда парочка лепесточников ушла подальше, обирая дальние кусты, я осторожно сходила к тому самому. Постояла возле него, подышала. Пожала плечами и за пятнадцать минут собрала полный мешочек черных липких катышков, ветки растения были ими буквально усыпаны.

В чем ценность этого добра, я не очень поняла. Но усвоила, что к проклятым садам за почками рискуют сунуться только совсем отбитые и отчаявшиеся — они же лепесточники и есть. Вроде как у этих товарищей самую чуточку получше с дыханием — на дольше его хватает. Но при этом в организме присутствует некий другой изъян, не дающий людям жить нормальной жизнью и заниматься приличным ремеслом.

Я так поняла, повышенная лохматость — один из признаков этого изъяна. Потому что мне издалека показали еще одну пару таких же товарищей — их пегие гривы мелькали над зеленью кустов, но к нам не приближались.

— Тута наш участок, сталбыть, — пояснил дядюшка Луи. И бесхитростно добавил: — Мы б и тебя шуганули, стукнутая ты какая-то и малец подозрительный. Да только роща наша на сходе лепесточников на троих дадена. А старый Франк взял да и помер. Ежели сами себе третьего не найдем — кого попало подсунут. Роща наша на почки хороша, давно на нее закатные чушки зуб точат, зашлют своего гаденыша, как пить дать, а мы и прогнать не сможем — не по-лепесточному это. Обчество осудит. А нам друг за друга держаться надо, иначе сгинем. Ну, и вот… ты первая пришла, мы тебя приняли, волоса разлохматили — все, боле чужих не надобно нам.

Я только хмыкнула про себя, но решила, что все логично. Даже у последних нищих бывает профсоюз. Вон «обчество» это и цену на почки держит, не позволяет демпинговать разным жуликам. Я так поняла, по свистку набегает несколько десятков таких вот лохматых леших и коллективно они способны затащить любого супостата поглубже к проклятым садам. А там бросят и даже если несчастный чудом выберется, больше он на территорию лепесточников под страхом плетки не сунется.

А насчет волос — ну, как разлохматили… мое короткое каре все равно не встало дыбом, так что до тетушки Франсуазы мне далеко. Но прическу «я у мамы дурочка» с горем пополам изобразить получилось. А балахон мне обещали справить, как побольше почек наберу — не бесплатно.

Я опять же не стала возражать — это хорошая маскировка и место, где на первое время можно отдышаться и понять, что же дальше. И обдумать возможность вернуться на родную Землю.

* * * * *

Сначала Луи с Франсуазой просто не поверили тому, что увидели. Я мысленно обругала себя за жадность — зачем было обдирать второй куст, ведь уже с первого я набрала столько, сколько заказывали лепесточники. Хорошо еще, ума хватило не бежать сразу с радостными воплями, чтобы похвастаться добычей. Я успела вернуться и проверить, как там мелкий. Он все еще спал, но мне показалось, что вот-вот проснется — выглядел он лучше, чем вчера. А еще довольно активно ворочался и сопел, даже похныкивал — точь-в-точь как племянник когда-то, верный знак, что дите вот-вот проснется и потребует завтрак.

Так вот, я даже посидела возле ямы, потом сбегала к ручью — он находился на самой границе пояса кустов, с внешней стороны, далеко от выжженной пустоши проклятых королевских садов. Пустая тыква от дядюшкиного вина очень пригодилась — я ее выполоскала как следует и набрала воды. А еще намочила рубашку — уж больно чумазым оказался мой найденыш после всех наших приключений. Руки так и чесались привести ребенка в порядок. Но купать в холодной воде я его не хотела — мало ли, простудится. Здесь не подземелье с его бассейном, там хоть ветра не было.

В общем, удалось сделать вид, что двойную норму почек я собирала долго. Но все равно лепесточники впечатлились. И не знаю, может быть, на радостях ничего не заподозрили. А может, сделали вид, решив как-то меня использовать в дальнейшем. Бдительность, короче, наше все. А в остальном — ну, что же. Я ведь лохматых местных обитателей не меньше хочу использовать для того, чтобы осмотреться, освоиться и сбежать домой. Так что пока мы квиты.

— Ну, ты шустра! — то ли недоверчиво, то ли восхищенно выдала тетушка Франсуаза и я поймала ее быстрый, острый и довольно молодой взгляд. И в который раз подумала, что с лепесточниками все не так просто, как они мне тут рассказали. — Ну, считай, лепешку и какой-никакой вялый бутон для твоего мальца заработала.

Она еще раз взвесила в руке мешочек с почками и о чем-то задумалась. Ее спутник в это время чем-то шуршал в самой глубине кустов. Потом вылез оттуда, держа в руках что-то вроде рыболовной сети, в которой запуталась груда мусора, листья и все те же вездесущие обломки веток.

— На-ка! — Он уверенно набросил эту странную конструкцию мне на плечи и на голову. — С нами пойдешь. Уж прости, девка, но странная ты, как до того края проклятого пустыря и обратно. Не оставлю я тебя тут одну, мало ли. И скупщика, опять же, проведать надо — чтоб знала, куда почки носить. Иной раз мы с бабкой приболеем, дык ты сходишь за троих. Давай, заматывайся как следует, чтоб ни штанов твоих бесстыжих, ни рожи гладкой не торчало.

— А ребенок? — Я держала хламиду на вытянутых руках и не спешила в нее заворачиваться.

— Так Франсуаза с ним останется, — ухмыльнулся леший. — Да ты не дергайся, девка, никто вам вреда не хочет. Такая, как ты, — находка. Дыхание у тебя долгое, даже среди лепесточников такие редкость. Мы с бабкой для вас лучший вариант, другие-то не пожалеют ни тебя, ни мальца, начнут в проклятые места на поводке водить и вытаскивать, тока когда рухнешь. Знаешь как? Пояс железный, а к ему веревку — за нее и вытянут. А нам такого не надо. Набираешь много — хорошо. Артельно мы тут — всем больше достанется. А жадобничать сверх меры — не про нас. Опять же, ежели совсем много станем скупщику притаскивать, вопросы пойдут. Оно надо нам? Мы тут живем бедно, зато спокойно. Пошли, пошли!

И он подтолкнул меня в спину, не забыв набросить мне на голову край маскировочной сети.

Я только вздохнула. Честно говоря, было страшно. Потому что в этом мире я словно котенок слепой, толком еще не разобралась. И выбора — доверять лешим или не доверять… нет у меня особенно. Куда я пойду одна, а тем более с больным ребенком?

Еще порадовалась где-то в самой глубине души, что мысли бросить мелкого даже не возникло. Значит, не совсем я падаль последняя — хоть это утешает. Всегда боялась обнаружить в себе больше страха и мелкой подлости, чем совести и нормального человеческого сострадания. А то читать про подвиги в трудные времена легко. И осуждать тех, кто струсил, проявил слабость или еще как напортачил, тоже легко. Особенно лежа на теплом диване с плюшкой в зубах.

А как оно на деле повернется — про себя заранее никто знать не может. Остается только надеяться, что не оскотинишься вкрай…

Поэтому я поколебалась да и пошла за лешим. Тетушка Франсуаза на моих глазах уже влезла в яму с листьями, где досыпал мальчишка. И взяла его на руки. Может, мне и показалось, но обращалась она с ребенком бережно, ласково и как-то… не по обязанности тепло. Трудно, конечно, по двум минутам наблюдения о таком судить. А что делать?

Надеяться на свою интуицию и удачу, что еще. Вывела же она нас обоих из подземелья. И дальше, глядишь, вывезет.

Уходить из рощи было тяжело. Но я все равно внимательно оглядывалась по сторонам и не могла не заметить, что мы с найденышем попали сюда каким-то иным путем. Вот этих гор пахучего мусора под ноги нам не попадалось и мимо старой полуразрушенной башни, похожей на кривую водокачку, мы тоже не проходили. А когда начались узкие улочки среди сложенных из камней заборов, я вообще чуть не потеряла ориентацию в пространстве. Потому что они петляли, как кишечная система травоядного.

Я так загрузилась этой затейливой топографией, страхом не найти обратную дорогу к малышу, тревогой за то, что там Франсуаза вообще делает с ребенком, что, кроме особых примет местности, вообще ничего вокруг не видела.

Даже скупщик проскользил по поверхности моего внимания, как камень по ледяной поверхности замерзшего пруда. Корзинка с какой-то провизией, кусок полотна и бережно завернутый лешим в несколько слоев тряпки то ли вялый бутон, то ли горсть лепестков — все как сквозь мутное, да еще и рифленое стекло. И даже страшно не было наткнуться на своих похитителей, этих, с поползнем на щеке.

На секунду заметила взгляд какого-то сонного бродяги, работавшего дополнительной подпоркой стены обшарпанного здания. Бродяга посмотрел на меня, потом на моих спутников, мотнул башкой и вернулся к дреме.

Зато обратно в рощу ноги сами бежали, на удивление безошибочно сворачивая в лабиринте узких улочек каждый раз куда надо. Тревога нарастала, мне вдруг показалось, что вот сейчас придем — а в яме никого и…

— Ну, куда, куда несешься, — ворчал Луи, едва поспевая за мной. — Коза длинноногая. Где это видано — девка в штанах и скачет что твоя кобыла… не съели твоего мальца, куда торопишься? Подождет пару лепестков, чай, не помрет!

Но я даже не пыталась притормозить. И как оказалось — не зря. Все же интуиция обострилась. То ли от стресса, то ли мир этот цветочно-извращенский так влияет.

Но в яме под знакомым кустом никого не было. Только старые сухие листья.

Как у меня сердце не выпрыгнуло с перепугу — непонятно. Хотя казалось бы — да я этого ребенка знаю чуть больше суток, с чего так переживать? А не знаю вот. Просто ребенок. Один. С ним и так случилось что-то очень нехорошее, иначе он не оказался бы в подземелье под «песочницей».

Беззащитный, маленький. Все внутри скручивало от одной мысли, что мелкий мог пострадать, пока я где-то ходила, курица наивная. Как чувствовала, что не стоит оставлять ребенка с малознакомыми лешими!

Накрутила я себя знатно, короче говоря. А потому чуть не села на землю, когда из-за соседнего куста раздался ворчливый голос тетушки Франсуазы:

— От ить неслух! Ды полей ты этот куст и дело с концом, где я тут тебе уборную найду? Тоже мне, принц нашелся!

Ветки затряслись, там за ними кто-то хихикнул и послушно зажурчал, а еще через полминуты к спальной яме выскочил босой, лохматый и чумазый чертенок в моей рубашке до колен. Увидел меня и застыл на мгновение, а потом кинулся и…

Моя рубашка была ему велика — она и мне-то не по размеру, модный нынче плюс сайз на худущей палке. Так что неудивительно, что, пока мальчишка бежал ко мне, а потом обнимался с моими ногами, одеяние сползло с тощего плеча.

Я обняла мальчишку, а потом и вовсе подхватила его на руки, мимолетно удивившись, как он умудрился выпачкаться по уши за какие-то мгновения бодрствования. И только потом обратила внимание на то, как застыли лешие.

Тетушка Франсуаза и дядюшка Луи стояли посреди полянки натуральными статуями. Мало того что окаменели, так еще и челюсти у них упали, а без того круглые глаза вытаращились. И смотрели они на то самое тощее мальчишеское плечо. На котором цвел очень реалистично вытатуированный тюльпан.

— Матерь моя бутонная, — тихо просипел Луи через полминуты. — Итить…

— В корешок, — согласилась Франсуаза, оседая под куст.

Я не очень поняла, что с ними происходит, но на всякий случай поправила на ребенке рубашку и спрятала странную татуировку. Червяку безмозглому ясно, что в ней все и дело. А раз оно — цветок, да еще не какой попало, тюльпан, то… ох ты. Во что я вляпалась?

— Тебя как зовут, радость моя? — Что бы ни было на ребенке нарисовано, это не повод его пугать, ругать или перестать тискать. — Давай знакомиться, раз проснулся.

— Нико, — тихонечко пропищал пацан и снова спрятал лицо у меня на груди.

И прижался так, словно сейчас нас силой начнут в разные стороны растаскивать.

— Вот и умница. — Я решила не форсировать события и вести себя так, словно вообще ничего необычного вокруг не происходит. Оно, конечно, я ни разу не специалист по маленьким деткам. Но примерное направление действий представляю. — Ты есть хочешь, радость моя Нико?

— Я твоя радость? — удивленно и слегка настороженно переспросил пацан, не отрывая лица от моей футболки.

— Еще какая, — заверила я. — Ну? Как насчет… что мы там прикупили, дядюшка Луи? А! Есть лепешка и сливы. Хочешь?

— Эдак ты щас ему все скормишь и нам одни запахи останутся. — Леший опомнился и сделал такое лицо, словно и правда ничего не случилось. Только с теткой своей переглянулся быстро, да и все. — На всех дели! По справедливости. А кутенку твоему уж достанет, чай, голодом не уморим.

Поначалу Нико говорил неохотно. Но я его буквально втянула в разговор. А потом не стало нужно и подталкивать — мальчик очень долго ни с кем не говорил, так что со мной наконец-то выговорился.

Все, что я услышала, напоминало сказку. Впрочем, я и так уже третий день в ней нахожусь. Так что сказкой больше…

* * * * *

Оказывается, Франсуаза как в воду глядела и наш Николя — принц. И даже наследник престола. Свои самые первые, золотые годы помнит смутно. Основное ощущение — ни одной свободной минутки. И просыпался, и засыпал, видя чье-то лицо. Конечно же, не мамы и не папы, а камердинера или учителя. Запомнил свою первую мечту о первом указе, когда наденет корону: немедленно дать отдых всем педагогам на год. Тогда он тоже отдохнет. А если королям так не положено, то сбежит из дворца.

Приключения начались раньше и оказались неожиданными. Самым страшным был не звон колоколов, не грохот выстрелов, не запах гари, а нарастающий страх на лице слуг. Он даже решил их успокоить песней рыцаря Гоналда о том, что бессмертным смерть не грозит, а смертным — зачем удивляться? Но слуги продолжали бояться, а самые высокопоставленные даже избавлялись от дорогих ливрей, как офицеры охраны — от эполет.

Потом ему ненадолго стало страшно. Потом — грустно, когда узнал, что погибли отец и мать, а он, оказывается, их любил.

Потом жизнь стала одновременно неприятной и интересной. Он жил в ободранных залах дворца с прежде незнакомыми сверстниками, тоже сиротами. Неприятными были холод, дрянная еда, которой не хватало, и побои. Интересными — игры и разговоры. Нико скоро понял, что детям запрещено даже думать, что он принц. Но дети — не взрослые, они о запретах долго не помнят.

К тому же как тут признать себя обычным сиротой, одним из ста опекаемых сыновей народа, если остальные сыновья и дочери, не понюхав увядших лепестков, начинают жадно глотать воздух и засыпать. А ему — да, неприятно, душновато, но вполне терпимо.

Ради новых друзей и подружек он стал напевать песенку, которую не знали ни няньки, ни учителя. Только мать-королева, иногда укладывавшая его спать.

В куче песка в углу зала стояло южное деревце в горшке, оно засохло, горшок украли, песок оставили — так вот из этого забытого песка вытянулся стебель. И раскрылся. Тюльпан. Нико аккуратно его сорвал, поднес к лицу Лизы, чуть хрипевшей во сне, и девочка радостно открыла глаза.

На другой день он повторил попытку. Этот цветок повариха обменяла на леденец, унесла.

А еще через неделю приютские залы окружили незнакомые люди в черных плащах и черных масках. На ужин подали вкусное рагу, от которого почему-то захотелось спать и не удалось проснуться, даже когда донеслись чьи-то тяжелые шаги.

Нико проснулся очень нескоро. Было темно, но понял по запаху лошади, что он внутри кареты. А еще был слышен плач. Потом шторка на окне чуть-чуть отодвинулась и донесся незнакомый голос:

— Ты знаешь, почему плачут эти люди? Они хоронят тебя. Ты мертв, сын народа. Помни это и слушайся меня, если не хочешь умереть по-настоящему.

* * * * *

Да уж, невеселый рассказик. И в голове сразу параллели с моим собственным миром и первой французской революцией. Тогда ведь тоже никто не казнил дофина — все же, насколько бы ни была кровавой эта вакханалия, публично рубить голову ребенку никто не решился.

Что, впрочем, не помешало потом уморить малыша втихую. Хотя было много слухов в земной истории о том, что ребенка спасли, увезли чуть ли не в Америку. Ну, и так далее. Кажется, в этом мире слухи только что нашли свое подтверждение: вот оно, пригрелось у меня на коленках и с перерывами тихонечко продолжает свой рассказ.

Я слушала внимательно и молча, как засохший куст в безветренную погоду. Точно так же вели себя и мои новые компаньоны по сбору шишек-почек. Судя по их лицам, бывало всякое, но такое они слышали впервые в жизни. Оба лепесточника устроились поодаль, прижавшись друг к другу плечами, как озябшие птицы. Круглые немигающие глаза только добавляли сходства.

Ну и я, конечно, тоже никогда не чаяла стать участницей подобных событий. Нет, книг много читала, сериалы смотрела, где дамы в платьях, а мужчины при шпагах. Не зря ведь учила французский и вообще обожала их культуру и историю. Но чтобы самой попасть в такую передрягу…

Но следить за сюжетом — мало. Надо точно понять, как устроен этот мир. И насколько он похож на Францию конца восемнадцатого века. Чтобы для начала выжить, а потом сказать ему «оревуар», или как тут вежливо прощаются? В мире, где ради чего-то могут убить ребенка, задерживаться неохота. Я бы и в прошлое своей Земли не хотела попасть, а чужой — тем более.

Уже понятно — этот мир не монолитен. Не заводная шкатулка, где у каждого колокольчика свой молоточек. Есть разные группы влияния со своими интересами, есть интриги. А это — и опасности, и возможности. Например, ты в лесу накатился колобком на волка, он только пасть раскрыл, а ты ему: «А я уже медведю на обед обещался, он точно не обидится, что ты меня съел?». И пока сидит волк с раскрытой пастью, покатиться в сторону лисы с той же сказочкой.

Впрочем, в этой истории даже непонятно, кто больший колобок: я — принцесса из цветочного магазина — или настоящий принц. Вот уж за кем должны гнаться все волки, лисы и зайцы этого каменного леса, так за ним. Потому что он — ушел.

* * * * *

«Слушайся меня, если не хочешь умереть по-настоящему», — сказал тот, кто увел ребенка из приюта.

Слушаться было просто. Сидеть молча в комнате, читать, точнее перечитывать, книги, писать и рисовать. Запрет был только один: общаться со сторожем. Соблюдать его оказалось несложно — сторож был глухонемым и неграмотным. Он заходил в комнату, приносил еду, показывал знаками, что если узнику что-то нужно, то он может написать записку. Одна беда — солнечный свет падал в окошечко три-четыре часа в день. По звону колоколов и недолго видимому солнцу мальчик догадался, что его держат в башне.

Нико нашел чем заняться и в темноте. И кстати, пользовался глухотой сторожа. А однажды решил с ним подружиться и для этого за месяц научил его читать и писать.

Это и привело к беде. Однажды незнакомец, заходивший в комнату раз в месяц, явился на две недели раньше.

— Это что такое? — прорычал он, показывая обрывок бумаги.

На нем было накорябано: «ПАЧИМУ ВИНАВАТ МАЛЧИК? ПАЧИМУ В БАШНЕ?»

— Почему ты это сделал? — продолжал рычать визитер.

Среди книг, валявшихся в углу, был и свод законов Города Свободы.

— Каждый гражданин имеет право выучить грамоту и пользоваться грамотой, — ответил Нико, показывая на том законов. — Я помог ему воспользоваться этим правом.

— Здесь мои законы, — усмехнулся визитер, запирая за собой дверь. — Ты можешь кричать или не кричать — он глухой. Я прощаю тебя на первый и последний раз, но урок ты запомнишь.

И толкнул мальчика лицом на кровать. Солнце еще не зашло и Нико разглядел, как его похититель достает хлыст…

А потом, когда все закончилось, взрослый гад — а как еще назвать мужчину, избившего хлыстом восьмилетнего малыша?! — потребовал от Нико то, ради чего ребенок был спасен.

Вырастить цветок.

Вот только… еще в приюте маленький принц заметил, что с каждым разом это все труднее сделать. Словно его сила угасает, уходит водой в песок. Это началось давно, а теперь, возможно от боли и потрясения, королевская магия исчезла совсем. И тюльпан не вырос. Что привело к еще одной порке — якобы за упрямство. И ужин в тот вечер не принесли.

Хозяин башни сделал ошибку — не сменил сторожа. А тот два дня спустя принес дощечку с надписью: «ТЕБЯ УБИТЬ. ГАВАРИТЬ БЕСПАЛЕЗНЫЙ АПАСНЫЙ».

Нико сбежал в ту же ночь. Глухой сторож не слышал эти месяцы звуков самодельного напильника и не заметил, что с остатками недоеденной пищи выносит каменную крошку. Кроме того, две простыни истлели, а на самом деле — ушли на веревки с узлами.

Мальчик не раз читал о таких побегах. И сделал все правильно. Но не подумал только об одном — перед таким побегом надо экономить силы. Сил хватило, чтобы спуститься на крышу, а потом, используя последнюю веревку, — до мощеного двора.

Вот там-то и сказались долгая неподвижность и недавняя боль. Нико знал, что существует несколько входов в старинные катакомбы. Он много читал об этом месте и решил, что сможет там спрятаться. Сначала шел, потом пытался ползти. А когда услышал неподалеку шаги патруля, добрался до закрытого колодца. Сил и времени спускаться уже не было, он просто разжал руки и полетел вниз — лишь бы не возвращаться…

На его счастье, дно колодца было засыпано толстым слоем странного песка — ребенок провалился в него почти по пояс. Но удар был все равно силен и Нико сам не помнил, как он сумел выкопаться из зыбучей массы. Он потерял сознание. И очнулся, только когда его нашла я.

Постепенно рассказ мальчика перестал быть внятным — Нико явно устал. Зевал все чаще. А потом ткнулся носом мне в плечо и затих.

— Заснул, бедолага, — сказала я, пытаясь подстроиться под речь моих новых друзей.

Но они отсутствовали. Неужели лепесточникам стало неинтересно, чем все закончилось?

Я подложила под голову спящего Нико свернутую куртку — подушки надо завести со следующей получки. Собрать побольше почек и…

И обернулась, услышав тихие шаги. Луи и Франсуаза приближались с большой сетью в руках.

ЛИРЭН

Не все традиции Братства мне нравятся. Например, еженедельный ночной кутеж капитанов. Понятно, мы разбойники, значит, нам полагается обсуждать свои темные делишки с бокалом вина в руке. Все равно, когда моя власть станет крепче, возьму пример с правителей города: обсуждения за пустым столом, на нем — только бумажный лист с повесткой дня. Вот когда закончили — в соседний зал и уж там пировать.

Пока же приходится следовать традиции. Поэтому сегодня в полночь в трактире, неприметном снаружи и достаточно чисто-опрятном внутри, накрыт большой круглый стол для десяти капитанов и нескольких участников без статуса, зато с авторитетом. Это, между прочим, тоже искусство, необходимое для маршала, — не допустить к столу тех, кого почтенное собрание сочтет шушерой. И тем паче не обидеть всеми уважаемого.

Форма стола не имеет значения. Что главный я — и так всем известно.

В начале застолья — тост за удачу. Умный трактирщик — впрочем, у дурака капитаны не соберутся — заказывает для него бокалы особой выдувки, которые разбиваются только на крупные осколки. Потому что, осушив бокал за удачу, его тут же швыряют на пол. Если он не разбился, просто посмеиваются, но со временем ночные солдаты покинут такого капитана. Смекалка, сноровка, почтение к традициям — все это важно, но в нашем деле удача на первом месте.

Сегодня бокалы разбились все. Тотчас же из подсобки выскочили девицы — ночные ласточки — и принялись собирать осколки. Девицы, как вино и угощение на торжественном кутеже, тоже не абы какие — хорошенькие, свеженькие, будто дочки почтенных родителей, вчера покинувшие отчий кров. На лицах только улыбки и нет следов грубого обращения, голода или долгой бездушки.

— Славный капитан, под вашим ботинком стеклышко, приподнимите ногу.

— Ночной герой, осколок закатился под стол, дай пролезть… ой!

Осколков не так и много, но девицы все равно минуты три будут не только нагибаться, но и ползать на четвереньках между ног и ножек стола. Получать шлепки и щекотки, отвечать умеренными шутками про крепкую ладонь и не только ладонь. Потом — подливать гостям вино, приносить чистые салфетки.

Но все же их основной труд в эту ночь не официантский. Вокруг зала и на втором этаже пустые комнаты. Потому-то, получив шлепок, девицы поднимают головы, смеются, называют свое имя, говорят, что это имя тоже приносит удачу. Выпейте, поешьте, обсудите ваши капитанские дела и не забудьте про меня. Можно на секундочку присесть к вам на колешки? Все, я бегу, обсуждайте ваши мужские дела.

Ну да, вино, жаркое, девицы. Кутеж должен быть кутежом.

Под мои боты «закатились» не меньше трех осколков, хотя я подошв не поднимал. Одна девица за вежливость и неназойливость получила монету. Другая, пышная брюнеточка, сколько ни поднимала голову, сколько ни сверлила меня взглядом лакомки, осталась ни с чем. Я показал ей на слегка скованного Терсана — лейтенант, пусть и адъютант маршала, первый раз на таком почтенном заседании, лови с ним.

Конечно же, ни одной девицы я не коснулся и пальцем. Шуточки, гляделки — одно, любое касание — совсем другая история. Для меня лично. Маршал Ночного Братства имеет право на причуды.

Девицы унесли осколки, за столом из женщин осталась только Сычиха. Еще одна традиция Братства — на наш совет допускаются почтенные уважаемые женщины. Сычиха — негласный маршал, или маршалка, не знаю, как правильней назвать, всех уютных комнат в трактирах. Или заведений, куда ходят не поужинать. Если девица сбежит из одного заведения в другое с хвостиком в виде небольшого должка, именно Сычиха будет судом первой инстанции. Судит справедливо, потому и за столом.

Потому-то именно ей я доверил судьбу девочки Ли. Трактиров, гости которых лишь глазеют на девиц, не распуская рук, немного, но они есть. В такой Сычиха ее и пристроила.

На столе уже появились новые бокалы. Мы выпили за честь Братства, за то, чтобы всегда чтить наши законы и плевать на остальные. Глубокий вздох, большой глоток за тех, кто когда-то сидел за этим столом, а теперь перебрался в необозримые высоты или недосягаемые глубины — тут разные мнения. Впрочем, согласно веселым песням, кто в глубине, тот капитанит над чертями.

Потом пили просто так, отшвыривали уже не бокалы, а пустые блюда, хватали закусь, мгновенно поставленную на замену. Я улыбнулся, отметив, что, кроме жаркого, стояли и вазы с пирожными. Никто из бравых капитанов не признается, что любит сладкое — я, кстати, не боюсь. Но половина из них, как и я, из сиротских приютов, где ничего слаще моркови не встретишь, да и то если украдешь. Поэтому вазы незаметно пустели.

Понемногу от шуток и здравиц перешли к делам. Я спросил, нет ли новостей о пришелице. Нет, как сквозь землю провалилась. Или и вправду провалилась, но не вылезла.

— В мои курятники не заглядывала, — усмехнулась Сычиха.

Я кивнул — так и есть. Сычиха лучше любого сыщика из стражи выспросит-вызнает прошлое любой новой девицы.

— А к вашим лепесточникам не могла затесаться? — почтительно спросил Ухо капитана квартала Роз, богатого, серьезного квартала, несмотря на то что он граничит с проклятым пустырем.

— Выспрашивать лепесточников — дышать гербарием, — неторопливо ответил капитан, дожевав очередное пирожное. — На неделе к этой братии прибилась лишь одна нищенка с мальцом. Они ее приголубили. Странный народ…

— Ну, даже у пришелиц нет магии, чтоб за три дня мальцом обзавестись, парни дыхалкой поклянутся — она к ним не брюхатая попала, — хохотнул Ухо. — Да, кстати, Джарнет, она не могла укрыться у тебя, на твоем кладбище лодок?

Разговор пошел по кругу. Я подумал, что если девица укрылась у лепесточников, то это было самое разумное с ее стороны. Действительно, странный народ, который вроде бы и живет из милости на пустырях, и при этом общается со всеми, будто оказывает милость. Дышит одними лепестками, а может, и без них дышит — проверить трудно. Собирает шишки свежести — цветок, поставленный в отвар, дышит неделю. Маршал-предшественник хотел их погнать с пустыря вообще, заменить своими бригадами сборщиков, но ничего не вышло. Это как голыми руками охотиться на ежей — убить можно, да только добыча рук не стоит.

Кстати, у городских властей такое же мнение. Все живут законами Добродетели и Равенства, и только, но лепесточники — свободны. Не было бы Братства, пожалуй, пошел бы жить к лепесточникам…

— Ночной герой, я готова испить твои печали и горести.

Я сперва почуял надвигающийся запах духов, потом на опрометчиво отставленное колено заскочила длинноволосая птичка. Спасибо, не полезла с поцелуями — иначе получила бы коленкой по мягкому. А так придется спровадить ласково…

— Не «ночной герой», а «брат маршал», поняла, козуля? — раздался бархатный баритон, после чего девица была экстрадирована с моей ноги и отправлена искать замену. — Брат Лир, мы выпьем бодрый отвар на балконе, чашка и для тебя готова.

Пить бодрый отвар, или кофе, собирались капитан квартала Роз и Джарнет, капитан квартала Кувшинок, — двух берегов почти пересохшей реки. Все капитаны равны, но ради этих двоих, пожалуй, стоит отойти от стола. Тем более глоток воздуха не помешает.

Из двух комнат второго этажа уже доносились смешки и вздохи. На балконе на кофейном столике стоял почти свежий букет — хозяин заведения получит утром хорошую премию за безупречный прием.

Я незаметно улыбнулся, глядя, как собеседники втянули носом аромат букета, после чего приготовился слушать.

— Брат маршал, — сказал Джарнет, — Ухо есть Ухо, но история с пломбой на песочнице уж очень плохая. Если хозяин Колес начнет лезть в дела стражи, он порушит много договоренностей. Надо дать ему окорот.

— Надо, — кивнул я.

АЛИНА

— Ну, и чего всполошилась, дурында? — цыкнул на меня дядюшка Луи, занося здоровенную сеть с уже привычно вплетенным в нее лесным мусором справа и начиная привязывать край к веткам особенно развесистого куста. — Дождь собирается. Мокнуть теперь, что ли? Особенно дитю.

Пока я выдыхала и чувствовала, как медленно отпускает сжавшуюся в пружину душу, тетушка Франсуаза уже прицепила свою сторону полога к другому кусту и залезла к нам с Нико в образовавшийся шалаш.

— Ты не смотри, что с дырами, — деловито велела она, забирая из моих ослабевших рук мальчика и кутая его в скинутую с собственных плеч хламиду. — Это лепесточный полог, ни капельки воды не пропустит, пока мы, значит, не разрешим. Лепесточники без цветочной магии живут испокон века, это точно. Вот только свои секреты у нас тоже имеются.

Я только кивнула, чувствуя, как усталость прошедшего дня наваливается на плечи мягкими лапами и неуклонно оседает тяжестью на ресницах. Еще успела вдруг заметить и удивиться тому, на что стоило обратить внимание сразу: от тетушки и дядюшки, таких на первый взгляд лохматых и чумазых, одетых в бомжовские лохмотья, почти ничем не пахло. Только когда Франсуаза с ребенком на коленях устроилась ко мне вплотную в нашей с Нико яме, я учуяла от нее слабый травяной запах.

— Спи, девка, — велел откуда-то из-за полога дядюшка Луи.

К нам в шалаш он почему-то не залез. И у меня еще хватило сил вопросительно посмотреть на тетушку Франсуазу.

— Ну, дык тута бабы с детишками, мужику места нет, — пожала та плечами, правильно истолковав вопрос в моих глазах. — Мужик снаружи спит, охраняет, вынюхивает и бдит. Одно дело, когда мы с ним вольная парочка, а другое совсем, когда семействой.

Эта ее «семейства» была последним, что я запомнила перед тем, как провалиться в сон. С одной стороны, вроде естественно — я в жизни столько нервов не тратила и не выматывалась так, как в этом странном мире с его странными обитателями. А с другой — поневоле уже во сне догнала мысль: кажется, меня чем-то усыпили нарочно.

Но бояться и не доверять почему-то не получалось. Да и сон был приятный — теплый, пушистый и пах травами. А больше в нем ничего не происходило, словно я и во сне спала. Поэтому проснулась на редкость отдохнувшей и в странно приподнятом настроении.

И обнаружила, что мы с Нико остались в яме под пологом одни, ребенок все еще дрыхнет, уткнувшись носом мне в шею и обняв руками-ногами, словно любимую подушку. Сон его на этот раз — просто сон, не беспамятство. Поэтому мальчишка морщится и чихает, когда непослушная травинка из подстилки щекочет ему нос.

— Апчхи! — в очередной раз выдал он мне в плечо и проснулся.

Приоткрыл один глаз, увидел меня и разулыбался так солнечно, что не улыбнуться в ответ было невозможно.

— Будь здоров. — Я села, сбросив с себя и ребенка ту самую Франсуазину хламиду. — Есть хочешь?

Маленький принц застенчиво кивнул и без капризов стал завтракать кусочком вчерашней лепешки, приправленной двумя оставшимися сливами. А я вылезла из шалаша и огляделась.

— Ты не видел, куда ушли наши друзья? — Понятно, что ребенок спал вместе со мной, но вдруг просыпался и что-то заметил? Или услышал?

— Нет, — покачал головой чумазик, на четвереньках выползая следом за мной. — Но это же лепесточники, они приходят и уходят, когда сами захотят.

— А ты много знаешь о лепесточниках? — насторожилась я.

— Нянюшка рассказывала мне сказки и легенды, — послушно кивнул маленький принц.

— М-да, — несколько разочаровалась я. — Не самый достоверный источник информации. Никак не поймешь, чего от них ожидать. Пока они к нам добры, но что будет дальше? И почему они добры? Какие у них мотивы?

— Лепесточники даже не совсем люди, — поделился ребенок. — В сказках говорится, что они почти что волшебные существа. Им тоже нужны для жизни цветы, но не так, как остальным жителям королевства. Ой, то есть республики. — Малец запнулся и глянул на меня как мышонок из-под веника, испуганно и настороженно.

Вместо множества слов я притянула мальчишку к себе и чмокнула в нос. Улыбнулась подбадривающе и поправила на нем собственную рубашку.

Кажется, ребенок не привык к таким проявлениям нежности, потому что одновременно испугался, смутился и почти растаял от удовольствия. Скорее всего, даже когда он был наследником престола, его не баловали обычной человеческой лаской: не положено это принцам. А жаль…

Так или иначе, через пять минут, когда я уже и защекотала стесняшку, и чмокнула в обе щеки, он немного пообвыкся и совершенно успокоился. Фантастический пацан, психика как у космонавта. Столько пережил и остался милым, жизнерадостным ребенком. Очень умненьким и способным.

— Лепесточники потому так и называются, что могут выжить на паре лепестков. И с ними же творить свое странное волшебство, хотя даже самые сильные маги нашего мира черпают дыхание магии только из цветущих полей, — немного заученно повторял он за кем-то.

Я внимательно слушала и подбадривающе кивала.

— Все дело в проклятых пустошах, — радостно продолжил маленький принц. — До того, как злое заклинание пришло в наше королевство и уничтожило сначала королевские тюльпаны, а потом и все остальные цветы, таких земель было мало. Но вокруг них всегда рос почечник. — Нико ткнул пальцем в ближайший куст и до меня вдруг дошло, что это не растения вокруг больные, это я не сообразила сразу — они просто особенные. Таких раньше мне не встречалось, вот и непривычно. — Так вот, жить возле пустошей и собирать почки могут только лепесточники. Обычные люди и даже надышанные маги здесь долго не продержатся, эти кусты вытягивают дыхание не хуже самой пустоши. Зато те почки, что ты собирала, годятся в волшебный отвар. Раньше им опрыскивали цветы в самых богатых цветниках и дыхания магии становилось в несколько раз больше. А теперь его добавляют в воду для срезанных цветов, привезенных из-за границы. Благодаря ему цветы не вянут по несколько недель и тоже дают больше дыхания.

— Все понятно, — задумчиво протянула я. — Но я все еще раздумываю, не уйти ли нам с тобой отсюда, пока не поздно. Вдруг Луи и Франсуаза ушли, чтобы позвать… кого-то, кому выгодно нас продать?

— Ты что! — вдруг возмутился Нико. — Они ведь лепесточники! И тетушка вчера сказала, что они приняли нас в семью! Разве ты не слышала?

— Слышала, — покладисто кивнула я. — Но люди иногда говорят разные вещи, не всегда стоит им верить.

— Ты не понимаешь, — заволновался Нико. — Ведь даже в самых древних легендах сказано: слово лепесточника крепче камня. А еще они никогда не выдают своих. Если назвали нас семьей — все. С пустошей выдачи нет.

ЭТЬЕН

— «Листок свободы» — самый свежий номер! Очередное торжество Добродетели! Кто прячет цветы от народа? Ночное Братство — легенда или выдумка? Кто ест хлеб Здоровья вместо хлеба Равенства? Почему у блюстителя Созидания голова все еще на плечах?

Я дернул шнурок — сигнал остановить карету. Статьи-размышления о том, почему народ меня еще не казнил, публикуются регулярно, но причины иногда меняются.

Мальчишка-газетчик с большущим номером регистрации на куртке шмыгнул к карете и протянул в раскрытую дверку резко пахнущий лист, потом поймал монету.

— Не ищи сдачу.

— Спасибо, гражданин блюститель, вы очень щедрый. Берегите вашу голову! — крикнул мальчишка на бегу.

Я развернул газету. Почти ничего нового — даже карикатура про меня старая: голова в руках, а на плечах — колесо, которое вертят изможденные работники. Как будто я иссушил городские каналы с запрудами и водяными колесами. Впрочем, может, меня и в этом обвиняют?

Под карикатурой была подпись: «На сколько лепестков я могу обменять этот залог?». Вспомнил шутку, родившуюся в тот же день, когда я стал блюстителем Созидания: голова гражданина Этьена в залоге у народа, но пока у него на плечах.

Почему же ее не снимут? С каждым годом в Городе все труднее дышать — заграничные цветы дорожают, бывшая королевская казна рано или поздно будет исчерпана. Кто в этом виноват? Конечно же, бывший аристократ, поссорившийся с тираном и освобожденный из башни народом. Если с меня снять голову, то вопросы будут к братьям из Совета, попавшим в князья из самой отборной грязи. Поэтому меня терпят, а бывшие «Королевские куранты», нынешний «Листок свободы», поливают грязью в каждом втором номере.

Надо подумать о чем-нибудь поинтересней. Сколько лет мальчишке-газетчику? Вряд ли меньше одиннадцати. Не подходит.

Вчера один из моих секретарей поделился любопытной новостью.

— Господин Этьен, — «господин» совсем тихо, — забавная история. На наших мануфактурах ищут.

— Кто и кого? — спросил я, понимая, что, если бы ответ был односложным, секретарь сообщил бы всю информацию сразу.

— Во-первых, ищет Ночное Братство. Нужны сведения о молодой женщине в странной одежде. Она может быть приставлена к работам, где не нужен язык, скорее всего, на колесе.

Речь идет о пришелице. Интересно, конечно. Но не более чем интересно. Вряд ли она знает песни, от которых растут цветы.

— Во-вторых, ищут мальчишку от семи до девяти лет. Глава охраны блюстителя Добродетели посещает мануфактуры и требует немедленно сообщать ему, если среди рассыльных, трубочистов и прочих мелких работников появится такой ребенок. За донесение полагается награда в годовое жалованье, а за молчание — беспощадная кара, от которой не спасете даже вы.

Вот здесь я еле сдержал удивление. Или не сдержал. Секретарь сделал вид, будто не заметил. Понял ли он, о каком ребенке идет речь, мне осталось неизвестным.

В тот же вечер я говорил с блюстителем Добродетели. Наша беседа с глазу на глаз, как всегда, напоминала поединок бойцов, когда каждый старается нанести другому рану, но еще больше — не получить раны самому.

— Конечно, это дело блюстителя Справедливости, — усмехнулся собеседник, — но дело очень уж неприятное. Согласно слухам, по городу бродит юный самозванец и выдает себя за принца. Поэтому я решил помочь брату-коллеге обнаружить его.

— Он обещает вернуть цветы на каждую клумбу? — спросил я.

Главный по добродетели пристально взглянул на меня. Мне почему-то показалось, что карикатура, на которой он держит в руках свою голову, была бы естественной. Будто он сам когда-то потерял свою, велел слепить из воска, раскрасить и так умело ее носит, что окружающие считают настоящей.

— Нет, — ответила восковая голова, — он вряд ли называет себя принцем. Но может вести себя так, чтобы его принимали за спасшегося наследника. Умный самозванец сам себя принцем не назовет, это должны сделать окружающие.

— Умный самозванец в восемь лет… — печально улыбнулся я. — Кстати, я ведь помню твои слова: «Если кто-то не проголосует — мальчишка будет жить». Так остался ли он жить?

Удар достиг цели — голова на несколько секунд стала восковой.

— Я отвечу на два вопроса, — наконец сказал собеседник, — и разговор закончится. Я не знаю, остался ли он жить. И я не знаю, где он сейчас находится. И еще дам совет, впрочем, он такой простой, что ты можешь догадаться сам.

Я промолчал, но посмотрел так выразительно, что услышал продолжение.

— Город Свободы простит тебе все проступки, кроме одного. Если бывшего придворного увидят рядом с маленьким самозванцем, последует прямое обвинение в покушении на власть. Поэтому, едва мальчишка окажется в твоем доступе, извести меня. Не смею отвлекать от вечерних планов.

И повернулся так быстро, что я даже не успел вежливо попрощаться.

* * * * *

Карета неторопливо ехала под ропот прохожих — ну да, тот самый блюститель-аристократ, чью голову почему-то не спешат снять.

Между прочим, я тоже ехал снять голову. На самом деле, отстранить старшего надсмотрщика большой мебельной мануфактуры. На негодяя доносили давно, я собирал сведения и решил действовать, лишь когда получил неоспоримые доказательства.

В чем провинился мерзавец? Заставлял подчиненных приносить вино и продавал приговоренным за гроши, а потом выяснялось, что они должны и за доставку. Расплата простая: согласие еще полгода проработать на колесе. Этак можно нового приговоренного отпустить за взятку, ведь рабочее место не пустует.

Из-за таких историй случаются бунты, и людей можно понять. Поэтому я решил пощадить мелких мошенников, а главаря снять с должности и передать страже.

Когда я приехал к фабрике, стражи еще не было. Но тотчас стало ясно, что она нужна.

— Беда, — крикнул младший надсмотрщик, подскакивая к карете.

— Твой главарь сбежал и оставил тебя за себя? — усмехнулся я.

— Нет. Он долго упрашивал главного мастера взять хотя бы часть вины на себя. Потом валялся в ногах у его жены. А потом схватил ее за шиворот, вытащил свинцовник, приставил к голове и сказал, что отпустит, когда сюда явится один из четырех членов Совета, он расскажет ему всю правду.

— Ждать стражу? — спросил секретарь.

— Обойдемся сами, — сказал я, легко соскакивая без ступеньки-подножки. — Ведь ему нужен блюститель, он и явился.

Конечно, это не мое дело. Нет, отчасти мое — я был обязан предвидеть все варианты. А еще… Бывает же у взрослых людей мальчишеское желание залезть на дерево. Вот и я решил понять, зря ли трачу часы в фехтовальном зале.

* * * * *

Издали негодяй и его жертва напоминали танцевальную пару, застывшую в странной позе у стены главного цеха. Полукольцо зрителей держалось на расстоянии. Свинцовник, даже ручной, — не нож, он поразит и за шаг, и за десять.

— О, сегодня день желаний, — раздался безумный смех, — министр прибыл сразу. Оставь шпагу и медленно иди ко мне.

Я так и сделал. Уже издали прочел в глазах негодяя его замысел: он не собирался ничего мне рассказывать. А просто планировал взять в заложники вместо малоизвестной дамы и требовать чего-то существенного. Ковер-самолет для отправки за границу? Мы их не ткем, скажу как начальник всех мануфактур.

Я успел перевести смех в гримасу и медленно направился к застывшей парочке. По дороге вспоминал обманное актерско-боевое искусство «тот-не-тот». Конечно же, я жалкий старик, который плетется, глядя под ноги. Конечно же, я мухи не обижу, потому что муху сперва надо поймать. Конечно же, я самый несчастный и безопасный из пятидесяти человек в этом зале…

Долго такой образ поддерживать трудно, но и идти — полминуты.

— Вот и хорошо, — услышал я рядом почти змеиное шипение, — а теперь…

— Игра окончилась! — гаркнул я в прыжке, не уступавшем скачку любого катланка.

Негодяй взвыл от боли — похоже, я сломал ему кисть руки, когда выворачивал. Но пальцы сделали свое дело. И пусть ствол был перенацелен на стену, меня не только оглушило выстрелом, я еще и почувствовал боль.

Воющего мерзавца оттащили, а я озабоченно потрогал камзол и понял, что он дыряв, а пальцы стали влажными.

АЛИНА

— Эт правильно малец сказал, с пустошей выдачи нет, — посмеиваясь, изрек дядюшка Луи, подбрасывая ветки в маленький костерок, прячущийся в специальной ямке. — Мы, лепесточники, тысячу лет своим умом живем. Нам все едино: королевство, республика. Господа там, братья-товарищи. Маги, не маги… нам никто не нужен и мы никому не нужны. А потому никто нам и не указ.

Похлебка в мятом, но тщательно оттертом от копоти котелке вкусно булькала, еле заметные отсветы костра играли на пушистых волосах наших леших, опять устроившихся рядом друг с другом. Они, когда на что-то отвлекались и начинали действовать машинально, всегда почему-то оказывались так близко друг от друга, как только возможно.

— Так уж и никому? — Я проследила, чтобы Нико как следует укутал босые ноги в принесенное тетушкой Франсуазой лоскутное одеяло, и снова стала смотреть на огонь. Мысли текли медленно, но на удивление ясно и четко. — А отвар из почек?

— А отвар всем нужен, — хмыкнул Луи. — И сейчас еще поболее, чем раньше. Вот потому нас братья-товарищи и не трогают, хотя и обзывают… — Он наморщил лоб, припоминая, щелкнул пальцами и посмотрел на Франсуазу.

— Пережитки экспла…татарской мифологии, — по-совиному ухмыльнулась тетушка, поправив на плечах лохматую шаль. — Это самое дурное и грязное ругательство, какое я слышала. А я слышала их немало, прошлая пустошь была рядом с большим портовым городом, погонщики и грузчики пошуметь любители, на три лье вокруг уши не уберечь от их матершины.

— Вот, — назидательно поднял палец дядюшка Луи и ухмыльнулся. — Пережитки мы. Оно, конечно, при желании можно нагнать к пустоши отряд хорошо надышанных свежими цветами гвардейцев да прочесать весь почечник от границы до границы. Только кому это надо? Столько затрат ради кучки бродяг, с которых ни пользы, ни прибытка вдали от пустошей не добиться. А потом, кто почки им собирать будет? Нормальным-то людям, чтоб до середины рощи дойти, два-три цветка вдышать надо. И то обратно едва выползут, какой уж тут сбор. Особенно ежели учесть, что самые спелые почки растут у внутренней границы, у самой проклятой земли.

— Так что живи и ни о чем не беспокойся. — Тетушка Франсуаза сноровисто сняла котелок с похлебкой с огня, пристроила его на плоский камень и полезла под полог за деревянными ложками. Тарелок у лепесточников не водилось, все ели из одной посудины. — Мы тебя не гоним, а уж мальца твоего и подавно. Все знают, что лепесточники детей не обижают. Выводят заблудившихся к родителям. Ну, а твой-то и так при тебе, хоть и не родной. Хороший пацан, и дыхалка у вас обоих самая для нас подходящая. Оставайтесь.

Я тихонько вздохнула. Куда ж мы денемся? Во всяком случае, первое время. Потом-то я очень даже рассчитываю деться туда, откуда пришла. Домой хочу, в привычную, спокойную, — вот уж когда оценила весь свой «стресс» от общения с поставщиками, работниками и покупателями! — уютную и очень комфортную жизнь. Теплый туалет хочу, горячий душ, холодильник с едой. Интернет! Пиццу! Полцарства отдам за пиццу, которую никогда не любила и заказывала только для гостей.

Но на границе проклятых земель, бывших королевских цветников, об удобствах приходилось только мечтать. И обходиться малым. Да ладно бы я сама. Так ведь ребенок! Каким бы разумным и послушным ни был мальчишка, он все равно оставался мальчишкой.

И уже на третий день, вернувшись со сбора почек, я обнаружила его под кустом испуганного и в крови. Глянула на пропоротую сучком ногу и в ужасе подхватила мелкого на руки. К врачу! Немедленно! Только вот где его искать?

Как назло, Луи и Франсуаза с утра ушли налаживать контакты с еще одним приемщиком почек. Луи сказал, что сдавать одному привычному сразу много не стоит, тот начнет спрашивать и болтать, это может привлечь к нашему краю пустоши лишнее недоброжелательное внимание. А чтобы связаться с другим приемщиком, сначала надо договориться со своим братом-лепесточником, который сдает ему почки со своего участка. Короче говоря, процедура сложная, требует переговоров, торговли и тонкой дипломатии. И подарков.

В качестве подарка подошла моя резинка для волос с пучком пластмассовых разноцветных бусинок в перламутровом покрытии. Тетушка Франсуаза долго цокала языком, любовалась дешевой китайской безделушкой, вздыхала, а потом решительно раздербанила завязку, на которой держались бусинки, и стащила с нее половину красивостей. Добытые блестяшки она завернула в тряпочку и припрятала «про запас». Мало ли, еще с кем придется договариваться и нести дипломатический дар.

Пучок на резинке похудел, зато стал сильнее звенеть и щелкать при тряске. Удовлетворенные лепесточники ушли, сказав, что вернутся к вечеру. А мы с Нико остались варить нехитрую похлебку и собирать почки с самых ближних кустов.

И по закону подлости ребенок сразу покалечился.

Конечно, пропоротую ступню я ему сразу промыла, даже залила каким-то не слишком ароматным, но достаточно крепким пойлом из заначки дядюшки Луи. Малыш пищал и вскрикивал, но не отбивался, и то хлеб. Самое же неприятное, по моему дилетантскому предположению, обломок окаянной деревяшки застрял в ноге. Я его даже нащупала. Но вытаскивать не решалась.

Ногу Нико я перетянула самодельными бинтами и села рядом, лихорадочно соображая, что же делать дальше. Рана серьезнее, чем просто ссадина или порез, тут нужно вытаскивать и зашивать. И здешние лекари умеют это делать, как-то в разговоре с тетушкой Франсуазой мелькнуло это знание. И не так далеко от пустошей в городе даже есть доктор, который не чурается иметь дело с лепесточниками. Я знаю, как его зовут, но понятия не имею, где он живет. И чем с ним расплачиваться за лечение — тоже непонятно.

Все наше общее невеликое богатство Луи таскает при себе, так что у нас под кустом сейчас ни монетки. Только полкоробка собранных мною почек, но их не хватит даже на завядший бутон. Лекарь, по словам Франсуазы, малый своеобразный и даже местами добрый, но бесплатно работать здесь не принято от слова «совсем».

Рука вдруг сама потянулась к уху. Хм-хм, серьги у меня простенькие по дизайну, без всяких камушков, колечки. Зато золотые, хорошей пробы и с алмазной насечкой. Наверняка они стоят сильно больше, чем один визит к доктору, но что делать?

Золото же в любом мире золото, это я уже выяснила. Не придется даже искать менялу, скажу лекарю, что я из семейства Луи, отдам серьги и Нико наложат пару швов. Только надо проследить, чтобы лекарь руки мыл… и прочую дезинфекцию с гигиеной соблюдал. А то знаю я французскую медицину конца восемнадцатого века: зашивать раны научились, а грязь из-под ногтей вычищать — не очень.

Под эти мысли я скоренько упаковалась в фирменную хламиду лепесточников, под которой было не разглядеть моих джинсов, завернула в такую же нашего маленького принца и, успокаивая закусившего губу детенка, припустила из приграничной рощи в город.

Адреса я не знаю, но язык мне на что? Обычно местные в курсе, где в их районе проживает лекарь с определенным именем. Подскажут.

ЭТЬЕН

Боль лучше всего глушится злостью. Я очень злился. Не столько на мерзавца, сколько на себя — надо было издали разглядеть калибр свинцовника и понять, что такой крупный ствол мог быть забит не одной пулей, а картечью — семью-восемью пулями поменьше.

Когда я вывернул ему руку, пули ударили в каменную стену, разлетевшись по огромному цеху. Все, кроме одной. Вот одна-то и отскочила мне в бок.

Каждый фехтовальщик — немного анатом. По моим ощущениям, пуля застряла в одном из нижних ребер. Ничего особенно страшного, но пальцами не вытащить.

Я проковылял в кабинет директора мануфактуры, тут же подписал приказ об увольнении за продолжительное терпение мошенничества и непорядков. Пока я орудовал пером, телохранитель сделал мне перевязку, а секретарь принес из кареты парадный мундир — блюстителю Созидания негоже щеголять дыркой на боку.

— Брат Этьен, — секретарь, как всегда, с легкой улыбкой произнес официальное обращение, — предполагаю, вам придется познакомиться с Головой-на-плечах.

— Обновить знакомство, — заметил я. — Он зашивал меня пятнадцать лет назад, ворчал и взял двойную плату, так как фехтовальщики сами виноваты в своих ранах.

— Но про голову пел?

— Конечно, — усмехнулся я. — «Ведь моя голова еще на плеча-а-ах».

Этого чудаковатого хирурга, окончившего три университета, так давно звали Голова-на-плечах, или просто Голова, что настоящее имя подзабылось. Он мурлыкал песенку с этим припевом и брался за любые операции. То, что к нему иногда приносили мертвецов, конечно, шутка.

Говорят, что в день Освобождения в клинику вломилась толпа громил и главарь заявил, что тех, кто лечил аристократов, надо убивать.

— Мил человек, — ответил Голова, не отрываясь от операционного стола, — а когда вам оторвут голову или что поменьше, что вам тоже дорого, кто это вам обратно пришьет?

Громилы расхохотались и удалились. Кажется, Голову даже зарегистрировали и приписали к кварталу Лилий в его отсутствие. Префект тоже допускал, что однажды придется прилечь на операционный стол.

Но сегодня это предстояло мне.

Я отверг помощь телохранителя и побрел к карете сам. Секретарь был послан вперед, чтобы уважаемый хирург приготовился оперировать блюстителя Созидания.

АЛИНА

Я шла вверх по улице, наполненная решимостью и надеждой. Так быстро и резко, что удивленные взгляды прохожих отскакивали от меня. И не только прохожих, но и патрулей, что встретились уже трижды.

С рекомендованным лекарем мне повезло. Правда, повезло своеобразно. Когда я вошла, он был занят — совершал подобную операцию на ноге почти потерявшего сознание бедняги. Десяток зрителей глядели на происходящее и комментировали. Лекарь был нетрезв, помощник, державший больного, еще больше и постоянно рекомендовал не мучить человека, а отрезать ступню. Глянув на инструментарий, я подумала, что с этого, пожалуй, следовало начинать.

А еще представила, как он этой стамеской, или отверткой, или как это называется — зонд? Как он вот этим будет ковыряться в детской ножке. Да это уже шок.

Нет!

Видимо, сказала вслух.

Стоявшая рядом тетка посочувствовала:

— Не повезло тебе, лепесточек. Сегодня он слишком веселый. Вот что, а сходи-ка к Голове-на-плечах.

Я попросила подробностей.

— Он точно все сделает, если примет. Ну, если до него доберешься. Ступай в квартал Лилий — за угол, налево и наверх, не собьешься. Там тебе уже сухой ствол дорогу покажет.

Так я и сделала.

Путь оказался дальний и интересный. Я поняла, что живу в Городе почти неделю, но так его и не видела.

Квартал, в который меня привела широкая улица, выглядел благоустроенней окрестностей пустыря. Тротуар — чище, лавки сменились изящными магазинами и витринами, а у входа висели букеты почти засохших цветов, которые в других кварталах продали бы в розницу. Я поняла, что могу читать вывески: «Аромат добродетели и скромности», «Платья равенства и целомудрия». Впрочем, я бы не сказала, что именно платья на уличных манекенах выглядели целомудренно.

Если бы я притормозила и стала разглядывать, раскрыв рот, меня бы давно схватила стража. Но я остановилась лишь на секунду, узнать, куда свернуть.

Вот и нужный дом. Если люди перед крыльцом являлись живой очередью, то я этого не знаю. Главное — не растерять задор.

Дерни за веревочку, дверь и откроется. Я дернула, не пожалев сил. Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял юноша в жилете с мечтательным лицом и раскрытой книгой в руках.

— Зачем так громко? Вы проглотили иголку или сели на нее? — спросил он, чуть подняв голову от книги.

— Нет, — чуть задыхаясь, ответила я. — У ребенка серьезная травма.

— Правда серьезная? — опять спросил юноша, не отрываясь от страниц. — Может, если все очень серьезно, вы отдадите его в музей медицины? Обещаю, что его очень бережно заспиртуют.

Моя одышка прошла, а энергия перешла в злость.

Для начала я шагнула вперед и поставила ногу на порог.

— А я обещаю, что тебя четвертуют и бережно сохранят все четыре половинки: в спирту, в рассоле, в соляной кислоте и в формалине!

Юноша выронил книгу, но успел подхватить. С моей ногой он ничего сделать не смог, поэтому повернулся и убежал, а я вошла. Для приличия, а также, чтобы никто из конкурентов-пациентов не попытал счастья, закрыла за собой дверь.

В холле было полутемно, наверх вела лестница. В углах действительно стояли какие-то заспиртованные экспонаты. Может, мне дали неточный адрес и это правда музей?

На лестнице показался юноша, уже без книги.

— Пожалуйста, проходите, — сказал он. — Профессор заинтересовался лепесточницей, которая знает про формалин.

Мой маленький принц, которого снова укачало у меня на руках, тихонько застонал. Я пошла наверх, надеясь, что лимит невезения на сегодня полностью исчерпан. Только бы приняли и вылечили.

Чтобы взбодрить себя, я вспоминала квартиру одного московского профессора, умельца возвращать потенцию пожилым мужчинам и превращать собак в пролетариев. Интересно, у кого из них больше комнат?

Наконец мы дошли до приемной. Из-за закрытой двери доносилось: «И пью я воду, и ем траву, и не вижу любви в твоих очах. Но, наверное, немного еще поживу, ведь моя голова еще на плеча-а-ах».

Потом дверь открылась, вышел пошатывающийся субъект с забинтованной рукой.

Я услышала тот же дребезжащий, но бодренький голос:

— В следующий раз, мил человек, хватайся за нож правой рукой, эту больше зашивать не буду. Раньше утра не развязывай и не вздумай это выпить, а сбрызни шов. Лепесточница? Проходите, милая дама, рассказывайте, как недоглядели за отпрыском и что ему придется пришивать.

Я поежилась, вспомнив прошлого коновала. Тот был просто пьяный. А этот, не дай бог, еще и сумасшедший. Впрочем, доктора часто с приветом, а так совет пациенту он дал вполне профессиональный.

Перехватив дите поудобнее, я вошла в кабинет и застыла от удивления.

ЛИРЭН

— Стареешь, брат мар, — шутили капитаны, когда я часа три пополуночи покинул кутеж.

Я отшутился — найду чего-нибудь веселое и без вас. Однако искать не стал и отправился на ночлег в свою башню.

Проснулся не ранним утром и узнал от гонца, что самое веселое произошло в трактире уже после меня. Да такое веселое, что пора спешить в трактир, пока прения не перешли в поножовщину.

Большинство девиц Сычихи разбрелись по номерам, но парочка осталась плясать с капитанами в зале под скрипача и разбитую мандолину. Музыканты старались, вино свое дело делало и капитаны понемногу падали под столы. Кроме одного. Девица в танце неосторожно отдавила ему ногу, он закатил ей оплеуху, а потом снял кожаный пояс и заявил, что сейчас будет играть с ней в строгого папашу и дочку. Девица заявила, что такие игры ей не по нраву за любые деньги и пусть Сычиха найдет замену, которая согласится. Однако Сычиха уже спала с кем-то в номере, докричаться до нее не удалось.

Буян заорал, что строгие папаши не спрашивают и начал бегать за девицей, а та — прыгать через стулья и прятаться под столом. Хозяин заведения и персонал покинули место действия, чтобы не мешаться в игры серьезных людей.

Как рассказала испуганная подруга, скоро в руке девицы оказалась вилка, а некоторое время спустя громила на бегу на нее наткнулся. Это замедлило его прыткость и девочка покинула трактир через окно, а громила выпил еще вина и лег спать.

Когда солнышко взошло и даже стало греть, кутежеры проснулись и один из них обнаружил вилку, воткнутую в живот, причем так капитально, что вытаскивать опасно. Братство не было бы братством, если бы не стало обсуждать, что делать с вилкой. Их больше интересовало — кто виноват? Половина считала, что Сычиху за потерю контроля над персоналом надо разжаловать из капитанш в обычные шлюхи, а девицу найти и отдать обиженному — пусть играет во что хочет, хоть в колбасника и поросенка. Остальные — дурак сам виноват и напоролся по заслугам.

Я пришел, когда одни были готовы резаться, другие — хохотать и брататься.

— А можно и так, — гоготал Ухо, — поймать и отдать мне на переучку. Через неделю она сама…

— Суд маршала! — сказал я самым трезвым и высоким тоном, на какой был способен. — Кто не подчинится суду маршала?

Как и положено, таких не оказалось.

— Суд таков, — продолжил я после подобающей паузы, — Сычиха заплатит сто монет за то, что ее не оказалось на месте ссоры. Девицу найдут, отдадут Сычихе, но как возместить штраф — отработать телом или руками, пусть решит сама.

Половина, мечтавшая о каре, загудела одобрительно-недовольно — легко отделалась.

— Все сто монет, — сказал я, — пойдут в казну Братства, а ты, — показал на обиженного, — не получишь из них ни гроша. С девицами нельзя играть в игры, на которые они не согласны. Это приговор!

Ответный гул был относительно тих. Если кто-то повышал тон, я пристально глядел в глаза и ропот стихал.

— Ладно, Мар, — вздохнула Сычиха, отсчитывая деньги, — но вилку я вытаскивать не буду. Вот, что, Мар, такая вот апелляция — сейчас мы проводим беднягу к Голове. Сходи-ка с нами, попроси маршала всех цирюльников сделать, быстро и как надо.

Братство загудело опять, дружно и одобрительно. Особенно те, кто были недовольны приговором. У нас же суд братский, приговоренный всегда имеет право на небольшую просьбу к судье, в подтверждение, что суд не превыше Братства.

Похоже, придется исполнить.

Я даже не стал объяснять Сычихе, что Голова-на-плечах — маршал хирургов, а не цирюльников, и собрался в путь, к счастью, достаточно близкий.