ГЛАВА 3

АЛИНА

Доктор Голова-на-плечах оказался таким, как я и ожидала, — милым старичком, который бродил по большой зале вокруг стола, освещенного свечным зеркальным прожектором, и насвистывал свою фирменную песенку. Но удивилась я не ему. Его помощ… на самом деле помощнице. Высокая и дородная девица в серой полотняной хламиде и косынке, полностью скрывавшей волосы, стояла со скальпелем в руке, видимо, недавно вынутым из металлического сосуда с кипятком. Да, точно, вон жаровня, а на ней то, что больше всего напоминает металлический контейнер, в котором когда-то бабушка кипятила стеклянный шприц. У нас такой лежал в серванте, как память о допотопных и доодноразовых временах.

Есть у меня такая привычка — люблю смотреть на людей с предметами, делать прогнозы и почти не ошибаться. Так вот, я почти сразу поверила, что эта достаточно молодая особа в кожаном фартуке поверх хламиды, эта особа держит скальпель не для того, чтобы подавать его мастеру. Нет, мастером была она сама.

Тем более, на профессоре со странным именем фартука как раз не было.

— Давайте, показывайте вашего принца, — усмехнулся старичок, подслеповато щурясь на меня сквозь смешное пенсне — я такие тоже видела только в исторических фильмах и на картинках.

Стеклышки круглые, оправа без дужек, зато с пружинкой между «очками» — чтобы держаться на переносице методом прищепки.

Я вздрогнула, а окончательно проснувшийся Нико ухватил меня за руку.

Но старый лекарь быстро успокоил ребенка:

— Да не съем я тебя, не съем. И даже не укушу. Что там у тебя? Лапка? Вот и покажи. Не зря же мать с перепугу аж ко мне прибежала. Или зря?

Нико надул губы, но когда я села на лавку, на которую указал старичок, послушно высунул из под лепесточной хламидки забинтованную ногу. Но когда доктор цепуо поймал его за щиколотку и начал разматывать повязку, задрожал и спрятал лицо у меня на груди.

И тут я поняла, зачем Голове-на-плечах помощница со скальпелем. То ли старичок в свое время очень любил закладывать за воротник, то ли его какая болезнь догнала, но руки у доктора тряслись так заметно, что поневоле становилось не по себе. А еще через пару минут я поняла, что этот недостаток не мешает дедушке оставаться гениальным для своего времени хирургом-диагностом.

Он был глазами и мозгами, а руками его стала девушка в фартуке. Глаза у них были очень похожие, так что наверняка дочка или внучка. Ну, или еще какая родственница. Вдвоем они моментально обнаружили зловредный обломок сучка в ране — правильно я его там заподозрила. Дали Нико настойку опия в вине,я только зубами клацнула про себя, но промолчала — не резать же дите наживую. Маленький принц сонно заморгал глазками и отрубился буквально в течении пяти минут.

А дальше я моргнуть не успела, девушка в фартуке р-р-раз и нырнула в рану какими-то страшненькими щипцами, предварительно чуть расширив ее скальпелем. Древесный вредитель полетел в ведро, принцеву лапку промыли, стянули непонятными скобочками — ого! Совершенно незнакомая технология! — и велели мне отсесть в уголок, чтобы оттуда не отсвечивать, пока ребенок не проснется.

Я встала и послушно отправилась на указанную лавочку. Но не дошла. Дверь в смотровую-операционную распахнулась так резко, словно ее открыли пинком. В помещение ввалилась странная компания. И первым делом какой-то щеголеватый молодой парень высмотрел меня.

И удивился:

— Филь-Филь?

— Прошу прощения, — перебил его еще один мужской голос. — всем разойтись! Нам срочно нужен доктор. Брат Этьен ранен. Проходите, брат Этьен!

А я подумала, что здесь сегодня не иначе как собрание странных личностей.

ЛИРЭН

В королевские времена в центре города в светлое время были запрещены все экипажи, кроме кареты его величества, кареты королевы, гранд-епископа и еще десяти фаворитов. На самом деле льготных карет было тридцать — тирания. Остальные, если хотят гулять по городу, не пачкая ног, могут нанять портшез.

Когда короля свергли, то портшезы отменили — люди не должны носить людей, это же неравенство! Пешком ходили недолго, кареты сначала разрешили самым важным добродетельным шишкам, потом каретами и флажками-пропусками обзавелись человек сто — не тирания же!

Портшезы так и не вернулись. Поэтому несчастного раненого с вилкой в пузе тащили в кресле, прикрыв шторой для приличия.

Я шел чуть в стороне, болтая с Сычихой. Она совершенно справедливо считала себя виноватой в этой истории и хотела узнать, чем та закончится.

— Брат маршал, — просила она, — я дурочку накажу, когда найду… Вы просто расскажите всем, что она наказана, чтобы ее никто не тронул.

— Приговор вынесен, — напомнил я. — Кто осмелится что-нибудь добавить к нему, сам окажется под судом. Научи девиц бить таких кавалеров… они сами поймут куда. У меня был правильный приют: полез мальчик к девочке не спросясь, получил туда — не в обиде.

Разговор прервался, так как мы пришли.

Капитан Джарнет три раза дернул шнур звонка — фирменный знак Братства: три удара, три звонка, каждый через два сердечных такта. Выучить его несложно, и не сомневайтесь: если так постучать — хоть в бурю, хоть в мороз, за полночь, в дверь любого постоялого двора, — отворят без вопроса. Но тому, кто не в Братстве, так стучать не советую. Уже скоро придется отвечать — кто тебе разрешил? Придется извиняться, каяться, плакать, платить и радоваться, что все легко обошлось.

Вот и сейчас дверь открылась почти сразу. На пороге стоял парень с закрытой книгой в руках и с испуганным лицом. Но все же спросить он решился:

— Разве сейчас ночь?

— Ночная рана, — удостоил я его ответом.

Больше ничего сказать я не успел. В поле зрения влетела карета с флажком Совета — я сразу понял, что флажок настоящий, а не купленный. Не успела она остановиться, как с подножки соскочил молодчик в мундире со значком в виде перекрещенных молота и мотыги, символов созидания, с которыми он уж точно никогда не имел дела.

— Именем Совета, — зычно крикнул он и влетел в здание, оттолкнув привратника.

— Братья министры дозаседались до приступа геморроя? — проворчала Сычиха. — Чего стоим? Мы же первые пришли.

Братья вышли из оцепенения и понесли кресло ко входу. Чтобы у дверей столкнуться с группой, вышедшей из кареты. Первым был телохранитель-масочник, обе руки которого лежали на клинках и стволах, скрытых под мундиром. Второй вел под руку самого умного и опасного министра в Городе. Креслоносцы были на шаг ближе к двери, поэтому все же успели втиснуться.

Что же касается нас, то мы, к сожалению, оказались столь близко, что не заметить друг друга было невозможно.

— Надеюсь, — усмехнулся брат аристократ, — ваши Клинки пришли к хирургу не за данью?

С аристократами надо говорить по-господски. Я вспомнил все уроки хорошего тона, полученные в тех или иных случаях жизни:

— У вас превратные представления о моих друзьях. Мы не обижаем ни раненых, ни лекарей, а пришли, чтобы исцелить последствия…

— Раздела добычи? — прервал меня Этьен с непринужденностью салонного острослова, способного с фехтовальной точностью разрубить чужую фразу.

— …незначительного инцидента, — закончил я. — Раны у ночных воинов — обычное дело, а вот что с вами, гражданин блюститель? Неужели ваши споры на Советах, э-э… столь остры, что нужна помощь хирурга?

Похоже, и я умею говорить как аристократ!

— Меня не интересуют подробности вашего инцидента, — холодно заметил собеседник, — вас не должны интересовать подробности моего.

В эту секунду лестничное окно над нашими головами открылось, в нем показалась голова горластого молодчика в мундире.

— Брат Этьен, нужно немедленно…

Голова исчезла, адъютанта, секретаря, или как еще называют шестерку министра, оттащили от окна и там показалась свирепая рожа Джарнета.

— …кое-кому кое-что объяснить, — проворчал он.

— Нам следует подняться, пока у хирурга не появилась неотложная работа, — заметил министр и направился к двери.

Шел он теперь сам, первый телохранитель — впереди, второй замыкал группу.

Я и Сычиха вошли следом. Учитывая Джарнета с пациентом наверху, наша процессия напоминала свадебный пирог-трехслойник — три пожелания новобрачным, а шестерка министра — птичку из теста на верхушке пирога.

Что я слышу? Здесь Филь-Филь?

ЭТЬЕН

Досадная ошибка — я прямо в карете правил черновик доклада об инциденте на мануфактуре, поэтому не успел предупредить секретаря. Ему следовало деликатно выяснить, есть ли посетители, и, если необходимо, выкупить место в очереди. Он же проявил прыть.

Когда я увидел, из кого состоит очередь, пришлось выходить, пока секретарь не получил более серьезную рану, чем я. Последовал неприятный разговор с опасным и умным мерзавцем.

Возможно, следовало приказать кучеру отправиться в ближайшую казарму стражи и продолжить беседу уже с подследственными. Но мне не хотелось публичного скандала. Поэтому я отправился в здание.

Секретарь, несмотря на противодействие одного из разбойников, прорвался в операционный кабинет, что выглядело не совсем разумно — следовало постучаться.

В любом случае, если скандал и неизбежен, он будет камерным.

Я мысленно поблагодарил профессора Голову-на-плечах за любовь к большим помещениям. В операционной оказалось достаточно места для меня, обоих телохранителей и секретаря — лично я остановился в дверях. А также для уже зашедших двух громил и третьего, занесенного на кресле.

Меня не совсем деликатно толкнули в спину. Это была дама увядшей красоты, отчасти компенсированной красно-золотисто-зеленым платьем и множеством украшений. Спорить даже с такой своеобразной дамой не хотелось, я понял, чего она хочет, взглядом приказал телохранителям не вмешиваться, и мы прошли в операционную.

Кроме нас, нашлось место для самого профессора, постаревшего и поседевшего после давнего визита. Девицы, видимо вызванной вымыть пол вместо помощника. И пациентки, одетой как лепесточница. Очень странно, но вряд ли более странно, чем все произошедшее до этого.

Секретарь взглянул на меня, на телохранителей и громко произнес:

— Приготовьтесь оказать неотложную помощь блюстителю Совета Добродетели!

— Мальчик, — сказала сверкающая дама, — ты забыл, что у нас равенство? Наш пациент прибыл первым!

Телохранители поглядели на разбойников, те, как и они, положили руки на спрятанные клинки. Даже пациент, сидевший на кресле, простонал еще раз и стал шарить на поясе.

И тут произошло то, чего я меньше всего ожидал.

АЛИНА

М-да. Самое то — отвести ребенка к врачу, чтобы застать у того скандал, разборки и кучу странных людей, которые эти самые разборки устраивают.

И ладно бы они только между собой ругались. Эти чудаки на букву «м» еще и ко мне привязались.

Для начала высокий светловолосый парень, к которому все обращались со слегка небрежной почтительностью, называя «Мар», прищурился на меня зеленющими глазами, после того как один из его спутников обозвал меня фильфилью.

Черт! Я уже и забыла про эту противную ушлую девицу, стащившую мое лицо и наградившую своим. Честно говоря, была надежда, что за прошедшее время морок рассеялся. Сама себя в отражении я видела нормальной, даже специально рядом с ручьем выкопала ямку, чтобы получилось импровизированное зеркало. К тому же одежда моя уже к тому моменту, как я повстречала лепесточников, растеряла все признаки местной юбки и стала видна… хм. А всем ли? Или только лешим?

Пока все эти мысли бодрым галопом неслись через мой мозг, на сцене появились следующие действующие лица, и один, тот, который был выше всех, темноволосый верзила с широченными плечами, затянутыми в явно форменный камзол, первым делом впился взглядом в спящего у меня на руках ребенка, даже не обратив внимания на все остальное. Словно увидел что-то странное сквозь хламиду лепесточников, в которую я закутала Нико.

И вся эта компания как давай свáриться, кому первому помощь от доктора нужна! Причем, судя по всему, они в курсе были, что Голова-на-плечах именно голова, а руки нужные у его внучки — вот, теперь я это знаю, вслух прозвучало во время скандала. Потому что именно девицу хватали за рукава, дергали за фартук и пытались умильно заглянуть ей в глазки.

От их гвалта захныкал Нико, причем он и не думал просыпаться, — точно, спящий красавец у меня, — но тревожно возился и явно чувствовал себя хуже. И больной лапкой подергивал, время от времени высовывая ее из-под хламиды.

На третьей минуте базара мне это надоело.

— Уважаемые братья и сестры, нельзя ли потише! — рявкнула я, справедливо рассудив, что на мой голос, даже такой громкий, дите тревожно реагировать не должно. Даже несмотря на то, что я встала и вылезла из своего угла, чтобы строго посмотреть на эту компанию скандалистов. — Здесь больной ребенок после операции. Имейте совесть!

Стало так тихо, что я моментально струсила и очень захотела попятиться обратно в свой темный уголок. А еще лучше — прошмыгнуть к двери и драпать до самой «полосы отчуждения» рядом с проклятыми садами.

Удержалась я силой воли и осознанием того, что, пока Нико окончательно не придет в себя, лучше все же оставаться под присмотром лекарей. А для этого надо, чтобы толпа взрослых людей прекратила орать и суетиться без толку!

— Пф-ф-ф, лепесточница! Не слишком ли ты много на себя берешь? — первой опомнилась ярко разодетая тетенька под пятьдесят, больше всего похожая на нашу школьную повариху тетю Катю, которую обрядили в карнавальный костюм с блестками и довольно умело загримировали под куртизанку.

— Да какая она лепесточница, это же… — попытался вякнуть парнишка, узнавший во мне девицу-воровку.

Но получил неожиданный подзатыльник от главного в толпе — блондина по имени Мар.

— Сестрица хотела что-то сказать? — подозрительно вежливо обратился он ко мне, чуть насмешливо поблескивая зеленью из-под ресниц. — Или, может быть, посоветовать дельное? — Теперь насмешка стала еще более явной.

Я на секундочку закусила губу, еще раз тщательно затоптала тлеющие угольки страха, посмотрела на спящего Нико и упрямо вздернула подбородок:

— Хотела. Если вы сами не можете договориться, кому из пострадавших помощь нужна быстрее, предоставьте это решать тому, кто действительно разбирается в ранах и лечении. Уж чего проще, казалось бы, спросить уважаемого доктора, а не спорить без толку. Вы явно мастер наносить раны, но лечить их — другое мастерство.

На меня снова захлопали глазами, словно я сказала что-то из ряда вон выходящее. Странные люди, ей-богу. Психи!

Но тут, воспользовавшись паузой и относительной тишиной, в разговор вмешался сам господин лекарь. Точнее, госпожа. Бодро задвинув дедушку за спину, рослая девица в кожаном фартуке вышла вперед, сдвинула полотняную маску с лица и рявкнула:

— А ну, молчать всем! Будете дальше галдеть, рты позашиваю! Быстро показали, кому чего лечить! Господин профессор сам разберется, с кого надо начинать!

Угу, ее громовой рык моментально вправил мозги всей компании. Почему при этом парни продолжали коситься в мою сторону — загадка. Ну да, я сказала то же самое, так ведь они в ответ вроде как троллинг включили на тему: чирикай, птичка, интересно послушать.

Наверное, когда у тебя в одной руке скальпель, а в другой страшненькая кривая игла для наложения швов, твои просьбы и команды выполняют охотнее. Но у меня ни того, ни другого не было, чего таращиться?

Между тем девушка выдернула из толпы пострадавших первый объект заботы — невезучего амбала, словившего вилку в середину организма. Ходить он не мог, поэтому друзья-товарищи притащили больного вместе с креслом, в котором он сидел и тихонько постанывал сквозь большую штору. Второй же пришел своими ногами и вежливо поведал, что в него попала пуля рикошетом. Тоже куда-то в область туловища.

И вот тот, который пришел с пулей, высоченный брюнет с лицом Алена Делона, оказался спокойным и вежливым товарищем, зато тот, который с вилкой в организме, решил, что сейчас самое время повыступать на тему «баба-доктор — это нарушение мирового порядка и конец света».

— Отойди от меня, женщина! — возопил он, вцепившись в штору. — Не тебе решать, как людей лечить! Мар, скажи шлюхе, чтобы…

Вот не знаю, что собирался сказать этот самый Мар, а я не вытерпела и, подобравшись к нашей с Нико спасительнице поближе, прошептала на ухо так, чтобы вилконосителю тоже было слышно:

— Доктор, может, вам бедолаге сознание потерять на время осмотра? Заговаривается вон. И болеть, опять же, меньше будет. А? Поленом хорошо получается, я слышала.

Наградой мне был слегка удивленный, но быстро наполнившийся благодарностью и предвкушением взгляд девушки. Без маски она оказалась вполне миловидной, хотя, если вспомнить пресловутую Филь-Филь и ее кукольную мордашку, наверняка являвшую собой здешний стандарт красоты, лицо лекарской внучки могло показаться грубоватым — крупные черты, решительный подбородок, большие глаза с неласковым прищуром, густые брови. Но по мне, так шикарная девица.

Особенно когда решительно отнимает штору у скандалиста, рассматривает его вилку и сдергивает с взмемекнувшего мужика штаны, приговаривая что-то на тему придурков, умеющих только рот не вовремя открывать и столовые приборы неприличными местами ловить.

ЛИРЭН

«Никогда не сердись на женщин и кошек» — эту мужскую мудрость я слышал так давно, что уже не помню, от кого и где. Я просто ей следую. Проще всего с кошками — я их не люблю, они меня тоже, кошки — твари с повышенной понятливостью, поэтому мы не сердимся друг на друга, просто не попадаемся друг другу на пути.

С женщинами сложнее. Пару раз мне приходилось предупреждать их, что, если так продолжится и дальше, ничего не останется, как убить. Но чтобы убить, сердиться не обязательно, это я понял еще до того, как впервые в жизни напился вина.

Поэтому, когда пациентка лепесточница — не лепесточница открыла рот, чтобы заткнуть мужчин, я улыбнулся. Может, и промолчал бы совсем, но Жакто, парень с торопливым языком, попытался назвать пациентку именем воровки. Что было совсем нежелательно. Филь-Филь я видел своими глазами и понимал, что спутать двух дамочек можно при использовании большого запаса косметики и скромных чар.

Посему Жакто я урезонил и обратился к женщине. Спорить с ней я хотел еще меньше, чем сердиться. Хотелось просто услышать голос, понять, как у нее с соображением.

Не дурочка, совсем не дурочка. И не лепесточница. Дело не в том, что лепесточники простые. Они всегда говорят по-простому, как господа вроде брата министра, — он тоже таращится на дамочку, — так вот, господа говорят по-господски. Исключения бывают, но всегда по делу, а тут лепесточнице нет никакого смысла вести себя как не лепесточница.

Загадка!

Только разгадать эту загадку сегодня не удастся. Не принесла бы нелегкая брата министра Этьена, попросил бы Терсана, да вообще кого угодно, кроме бедолаги с вилкой в пузе, вежливо подкатиться к дамочке. «Вы, наверное, голодны и устали, пойдемте отдохнем и решим все ваши проблемы, которые мешают вам разделить наше гостеприимство, вот сейчас и пойдем».

Не получится. Даже не проследить. Главное сейчас — не намекнуть, что к этой даме у меня интерес. Потому что враг, ждущий врача и умело скрывающий, что ему больно, поймет.

На женщин и кошек я не сержусь, а вот насчет мужчин обета нет. Этьен — человек честный, даже добрый. Просто человек на моем пути.

Оставалось лишь надеяться, что близкое знакомство со странной не лепесточницей всего лишь откладывается. Она ведь не зря так одета, ей только к лепесточникам и дорога, а уж там — найдем. И ребенок у нее странный: проснулся, но не плачет, а чего-то боится, явно не боли.

Жаль, что она поспешила с ним удалиться.

Мне осталось только смотреть, как дочка-внучка Головы сноровисто освобождает пациента от четырехзубца. Девка-лекарь, да еще по ранам, конечно, непривычно, но если бы я удивлялся таким мелочам, то маршалом бы не стал. Работает аккуратно и прытко, профессор ей советует, и всё славно.

Не прошло пяти минут, как вынуто, зашито-залеплено и сообщено утешительным тоном, что можно спокойно пить вино, закусывать и предаваться прочим радостям.

Правда, последние слова бедолагу не утешили.

— Десять, — подвела итог девица, а профессор кивнул.

— Да ты и пяти минут не ковырялась, — начал было капитан, но я его прервал:

— Что-то ты его маловато оценила. Такое спасение стоит двадцатки.

Чтобы не быть осмеянным, капитан отсчитал десять монет. Потом, ворча, еще пять.

— Уважаемые братья, мы вас не задерживаем, — чуть нервно произнес шестерка министра.

Мы ухмыльнулись и направились к выходу, не забыв кресло и вилку с согнутыми зубцами.

ЭТЬЕН

Не в моих правилах увольнять людей за проступки, которые им не были запрещены. Поэтому секретаря придется повысить — назначить директором мануфактуры. А на замену взять менее болтливого юнца. Впрочем, с самого начала предупредить, чтобы не трепал языком.

Пока приходилось краснеть. Осмотр еще не начался, а секретарь уже разболтал и Голове-на-плечах, и внучке все подробности происшествия на фабрике, как я чуть не погиб, спасая женщину.

Меня назвали героем и пришлось соответствовать — отказаться от сонного глотка. Тем более, по моим соображениям, боль должна быть недолгой: нащупал — вытащил.

Но и короткая боль — тоже боль. Лучшее средство против нее — дать работу голове. И я, лежа на жестком хирургическом ложе, задумался над тем, что только что увидел и услышал.

Проще всего с ночными разбойниками. У них был действительно случайный инцидент — они не крысились друг на друга и не обещали мстить. Поэтому над причиной, которая привела их к хирургу, можно было не размышлять.

Гораздо интереснее странная простолюдинка, одетая как лепесточница. Мне и без бандитов было понятно, что это маскарад. Но кто же она?

И не поторопился ли я назвать ее простолюдинкой? Голос, манеры. Возраст, угадать который так и не удалось.

Нет, она не аристократка. По речи, по мимике чувствуется: ей приходится не просто работать, но заниматься достаточно сложной и совсем не женской работой — командовать другими людьми, которые не всегда готовы сразу признать ее превосходство. Новый мастер в цеху, адвокат в зале суда, офицер наемников. Очень странная дама.

И красивая, да. Сейчас она явно не хотела выставить свою красоту на всеобщий осмотр. Это не просто изумруд в полутьме, это запыленный изумруд.

Может быть… Но если это пришелица, откуда у нее ребенок?

Вот ребенок — самое странное. Я не разглядел его лицо: мать — или не мать — поспешила закрыть ему голову. Что-то странное было в самом тельце. Знакомые пропорции, подходящий возраст… а еще искривленный мизинец на забинтованной ноге — случайно, но мне известно, какая особая примета должна быть у каждого наследника королевского рода. В том смысле, что легкая кривизна может быть у любого мальчишки с улицы, но если королева родила мальчика без этого почти незаметного недостатка — значит, отцом его был не король.

Не слишком ли много совпадений? Странная переодетая дама, очень похожий ребенок, да еще столь не вовремя появившиеся ночные громилы с их наглым вожаком.

Впрочем, тогда надо предположить, что и я сам здесь появился не случайно и как-то предусмотрел пулю, застрявшую в ребре. Поток подозрительных предположений следовало прекратить.

Все могло быть проще. Каждый мой телохранитель по совместительству капрал стражи и мог бы задержать дамочку для проверки подлинности регистрации, если она есть.

Но делать такие непонятные глупости при бандитах… Нет!

Кстати, как там с пулей? Ох!

Внучка оказалась столь любезна, что передала щипцы Голове-на-плечах, а уже он показал мне только что извлеченный, почти не окровавленный кусочек металла. Да, обычная картечь для абордажного свинцовника.

АЛИНА

Куда, ну куда меня понесло порядок наводить, а? Нет, не спорю, ситуация разрешилась и все стало гораздо приличнее. Даже боров с вилкой в организме притих и вел себя как паинька. Я уже не говорю о втором пациенте — тот с самого начала не шумел и терпеливо дожидался своей очереди.

Ну, так и без меня бы разобрались, зачем мне приспичило выступить?

Теперь меня сверлят взглядами аж сквозь накидку лепесточников и зуб даю — так просто не отпустят. Дура! Что теперь делать будешь?

Для начала я, конечно, изобразила улитку и упятилась в свой самый темный угол. Попыталась прикинуться ветошью. Но фокус не прошел. Наоборот. Тот, который Ален Делон, вроде бы перестал коситься, но я кожей чувствовала его спокойное внимание. И ко мне, и, главное, к Нико.

А тот, который белобрысый мар, — это оказалось не имя, а сокращение от слова «маршал», — совершенно откровенно не сводил с меня заинтересованного взгляда.

Пока внучка Головы ковырялась в потрохах крикливого драчуна с вилкой, я попыталась было вдоль стеночки, вдоль стеночки просочиться к двери. Как бы не так.

Вроде никто ничего нарочно не делал, но по взглядам стало понятно: даже отсчитав своей спасительнице запрошенную сумму, — и весьма немаленькую, надо сказать! — компания маршала далеко не уйдет. Нет, они вежливо попрощались и покинули операционный зал. Но пока не закрылась дверь, я успела увидеть двух громил, оставшихся на лестнице. Это им почти незаметно кивнул чертов маршал.

Пока «Алена Делона» осматривал старичок-профессор, вполголоса разговаривая о чем-то с пациентом, я лихорадочно скрипела мозгами. Как бы сбежать? В окно? В операционной их нет, да и странно бы смотрелась тетка с ребенком на закорках, ползущая со второго этажа по стене. Это уже не говоря о том, что я ни разу не акробат и скорее убьюсь, чем спасусь.

Тем более что секретарь «брата блюстителя» тоже повел себя настораживающе: в коридор не вышел, только выглянул, заметил сторожевых амбалов и не менее демонстративно занял пост у двери, только внутри помещения. И уставился на меня со снисходительной наглостью, как бы говоря: куда ты денешься, оборванка! Сама за нами побежишь вместе со своим щенком, лишь бы в лапы нашим конкурентам не попасть!

И самое противное, что он был, кажется, прав. Несмотря на то, как раненный в бок блюститель чего-то там посматривал на ребенка, он все равно казался мне менее опасным, чем явно криминальная компания и ее предводитель.

Пока я унывала и вообще предавалась самобичеванию, моего плеча вдруг легонько коснулись. Я вздрогнула и поняла: девушка-лекарка, пользуясь тем, что ее дедушка не только занял разговором пациента, которому требовалось извлечь посторонний металл из туловища, но и зачем-то подозвал его сопровождающего, тянет меня куда-то в сторону, причем не к двери. Точнее, не к той двери, о которой знали все и которую так рьяно взялись охранять.

— Шевели костями, — шепотом велела лекарка, проталкиваясь вслед за мной в узкую и низкую дверку, скрытую панелями на стене. — Ишь, разохотились… так-то не наше с дедушкой дело, но ты мне помогла, а я помогу тебе. Давай на черную лестницу, там через помойку и в подворотню, да сразу в свою рощу не беги, заворачивай к соседним, по своей территории потом вернешься.

— Спасибо, — закивала я, а потом спохватилась: — Постой, как же деньги? Я не заплатила за лечение и…

— Иди, сказала! — рассердилась лекарка. — Считай, твою плату я с того вилопузого и разговорчивого взяла. На вот. — И торопливо сунула мне в руки пузырек. — Мальчишка твой уже проснулся, но три дня натощак и перед сном давай по глотку. Потом придете швы снять, но чтоб вечером, когда темно. Все, проваливай!

— Спасибо! — повторила я, быстро сбегая по лестнице.

А вслед мне прилетело:

— Захочешь еще кого вылечить, приходи потемну и почек захвати, с тебя возьму не золотом!

Я аж споткнулась о ступеньку. Оглянулась и вдруг спросила:

— А тебя как зовут?

— Пф! — фыркнула девушка. — Тебе зачем? Внучка Головы, и все.

— Но свое-то имя у тебя есть? — непонятно почему упрямствовала я.

— Магали, — вдруг сказала лекарка.

И сразу же захлопнула там, наверху, дверь, отрезав слабый лучик света, освещавший черную лестницу.

— Магали — хорошее имя, — сонно пробормотал Нико мне в шею. — Доброе…

— Да уж, — согласно вздохнула я, осторожно выглядывая в тихий переулок.

Там было пусто и достаточно сумеречно, так что выскользнуть и прокрасться вдоль домов до соседнего прохода оказалось проще, чем я думала. А уж дальше включила первую скорость, благо примерное направление я запомнила. Быстрее, быстрее в проклятые заросли, там безопаснее.

Только на полпути вспомнила наставления лекарки Магали: не бежать в свою рощу, запутать возможных преследователей. Никто за нами не бежал, не пытался задержать. Но я послушно свернула в сторону.

Честно говоря, когда я окружным путем, через чужую рощу, дважды чуть не заблудившись насовсем и жульнически срезав путь сквозь черную проклятую пустошь, куда, вообще-то, мне категорически запрещали заходить лепесточники, уверяя, что даже я со своим «большим дыханием» загнусь в момент, добралась до знакомой стоянки, у меня натуральным образом подкашивались ноги и тряслись руки. Я даже не могла толком сказать отчего — от всепоглощающей усталости или от переживаний.

— Вы где были?! — с ходу накинулась на меня Франсуаза, выбравшаяся из шалаша мне навстречу. — Старый мой всю рощу обегал и окрестные улицы! Куда тебя проклятье понесло, дурная девка?!

Я только вздохнула, хриплым шепотом поведав о случившемся несчастье. И заверила, что нас с Нико уже подлечили, все проблемы остались позади, только мы очень устали.

Ворчливая, как гроза в начале лета, тетушка умчалась искать своего Луи, чтобы сообщить ему о нашем возвращении. А мне велела немедленно спать, без ужина, раз такая усталая. Завтра, дескать, утром будем разбираться, где и как я лечила ребенка, чтобы от этого не приключилось новых каких проблем.

— А нитки вытаскивать обязательно? — все таким же сонным и жалобным шепотом спросил Нико, когда мы уже улеглись на подстилку. — Может быть, мы сами как-нибудь?

— Вряд ли, — честно вздохнула я. — Боишься лекарку?

— У нее инструменты страшные. — Мальчишка спрятался с головой под одеяло и мокро сопел мне в бок. — А еще мне те люди не понравились. Госп… брата Этьена я узнал. И он меня тоже знает.

Алко-наркоманский дурман продолжал действовать и малой опять задремал пару минут спустя. Я бережно его уложила, поместила под голову импровизированную подушку и вытянулась сама. Хотела поразмышлять над дневным приключением. Но голова неслышно сказала ногам: «Вам отдыхать, а мне трудиться? Дудки!». Поэтому этим вечером или уже ночью мне даже не пришлось считать местные звезды.

* * * * *

Проснулась я рано, когда еще не все звезды погасли.

Нико пробудился одновременно или даже чуть раньше и обрадовал меня с первых же слов:

— Я на ножку наступать могу. Нет, я не ходил, я только попробовал разочек. Вообще, даже бегать могу. Только недалеко, — честно добавил мальчишка.

— Надеюсь, бегать нам не придется, — зевнув ответила я, — а от наших дорогих компаньонов, Лу и Франсуазы, мы пока убегать не будем. Нико, пока они до нас не добрались, расскажи, кто такой этот Этьен, которого ты испугался? Это тот высокий, с зелеными глазами?

— Нет, я даже не знаю его кличку, — ответил серьезно Нико. — С ним были ночные грабители, они его слушают и боятся, значит, он у них главный.

Час от часу не легче — рассказ на рассвете опасней ночного сна. Значит, второй пациент, раненный в бок, показался малому опасней, чем бандит?

— До дня Освобождения, — при этом слове на лице Нико мелькнула гримаса, будто его в зарослях хлестнула ветка, — я только слышал про Этьена зи Ома. Он из старинного благородного рода, но не ладил с моим отцом, а когда один кавалер стал мужем его жены, убил его и был арестован.

Я уже привыкла, что в этом непривычном мире детей обезболивают опием, а сами дети очень рано узнают обо всех аспектах отношений взрослых. Или почти привыкла.

— Внезапно убил? — спросила я.

И вдруг ощутила, что совершенно не хотела бы ответа: «Да, увидел в темном коридоре, пронзил и убежал, надеясь, что никто не видел».

— Нет, у них была дуэль, — ответил Нико тоном знатока тонкостей, — но Этьен не успел сказать, кто его секундант, и это позволило приравнять дуэль к убийству. Был выписан королевский ордер на арест, он позволял держать в заточении без суда. Этьен обиделся на короля и стал одним из братьев Совета четырех. Он несколько раз навещал меня в приюте. Наверное, это приказал главный брат, блюститель Добродетели. Он делал вид, будто интересуется, как мы живем в дворцовых залах, но я видел — ему интересны не кровати и тарелки, а только я. Несколько раз я хотел ему шепнуть: «Госпо…», нет, «брат Этьен». Нет… — Голос малого стал тише и напряженнее, веки дрожали, казалось, он сдерживал слезы. — Я хотел сказать: «Рыцарь Этьен, вы когда-то поклялись в верности моему отцу. Вспомните клятву, заберите меня отсюда! Мне здесь плохо, меня бьет начальник приюта, мне снятся сны, что скоро всё будет еще хуже и меня посадят в башню». Но я вспоминал, что Этьен сам сидел в башне по приказу отца, и каждый раз молчал. Однажды Этьен явился за мной, вывел из приюта, помог сесть на маленького горного коня, мы скакали по берегу полноводной реки, на другом берегу цвело огромное поле тюльпанов, а за ним белел загородный замок, и я знал, что там будет безопасно. Я проснулся в слезах, но успел смыть их до того, как проснулись остальные ребята. В приюте никто не видел моих слез!

Здесь был не приют, поэтому маленький принц не смог сдержать слез. Я дала ему выплакаться, протянула лоскуток ткани, игравший роль носового платка.

— Сюда идут Луи и Франсю, — внезапно серьезно сказал Нико, мгновенно превратившись из заплаканного малыша в мудрого юного беглеца. — Мы не скажем им про Этьена — лепесточники боятся вельмож. Они могут даже нас прогнать.

Я кивнула, приготовившись к ворчанью и вопросам.

Вопросов, к счастью, оказалось больше. Луи и Франсуаза в хороших кварталах бывали нечасто. Если бывали вообще. Едва Луи начинал ругаться: «Ох, дурная башка на дурных ногах, там же на каждом перекрестке страж на страже сидит и стражем командует!», как Франсуаза его перебивала:

— А действительно там такие господские улицы есть, что цветами вялыми как соломой усыпаны, а стража смотрит, чтоб никакой чужлец их нюхать не стал?

Я отвечала правду — иногда сухие букеты висят, но на мостовой их не видно. Сама подумала: равенство равенством, а в «хороших» кварталах лица обитателей были посвежей, чем вокруг пустоши, дышать там проще.

Когда дошло до медицинского центра Головы-на-плечах, любопытство окончательно победило ворчанье. Я развеяла еще одну легенду, что чудесному доктору служат люди с пришитыми головами. Долго и подробно рассказывала про медицинские инструменты, про удивительную девицу-телореза — так назвала внучку доктора Луи.

Что же касается нашего возвращения, то почти не отошла от правды — принесли раненого разбойника, доктор, который никому не отказывает, принялся его поскорее лечить, а нас выпроводили. Даже осталось непонятным, заплатили мы за лечение или нет.

— Ну, вот что, — подвел итог Луи, — обошлось — и славно. Только ты нас всегда предупреждай, чтобы мы знали, где искать, если что.

Я, разумеется, пообещала и на этом рассказ о вчерашнем дне завершился.

* * * * *

Начавшийся так неплохо день ушел у меня на сбор почек и борьбу с Нико. Насчет «легко ходить» он, конечно, по-мальчишески погорячился — скорее подпрыгивал, стараясь не касаться ногой почвы. Что, конечно же, не помешало ему ковылять за мной и помогать собирать шишки. Я снова и снова заставляла его присесть, но усидчивости хватало ненадолго. В итоге я послала его в землянку с просьбой наломать веток для костерка и постели.

Я же думала про слова Магали, предложившей сдавать шишки ей. Конечно, об этом мои ворчливые коллеги по участку не узнали. Эта девица, управлявшаяся со скальпелем как бабушка с крючком, показалась мне самой адекватной обитательницей этого мира. И есть шанс, что она знает про этот туман и как попадают сюда… И есть ли выход. Навестить ее придется точно. Правда, для этого надо организовать эксклюзивное почкохранилище. Туда я буду складывать то, что наберу сверх нормы возле самой пустоши — там кусты усыпаны почти сплошь. А Луи и Франсю стану радовать обычной нормой сбора. Мне нетрудно.

С этими мыслями и хорошим узелком почек я понемногу направилась к месту, которое можно было назвать домом.

Когда я приблизилась, Нико очищал ветви. «У него же мозоли будут», — подумала я.

При виде меня мальчишка что-то схватил и спрятал в тряпицу. Но все же в лучах закатного солнца я разглядела блеск.

Ну и задачка — разобраться с чужой тайной, да так, чтоб не обидеть малого.

Я пригляделась к сухим веткам, которые должны были стать основой нашего отопления. Некоторые, наиболее толстые, были точно срезаны. И это при том, что столовые приборы у нас отсутствовали как класс.

— Как ты ловко наломал ветки, — с чувством сказала я, показывая на несомненные срезы.

Принцев, наверное, с детства учат не лгать. Паренек вздохнул и показал мне кинжал, вынутый из груды древесных отходов.

— Откуда это? — спросила я с искренним удивлением.

Транспортировку с подземным купанием вполне можно приравнять к обыску. И такой интересный предмет я заметила бы точно.

— Выиграл у Жакко в три пальца, — смущенно ответил маленький принц, показывая подбородком куда-то в сторону. Я не сразу сообразила, что там соседняя роща, где есть свои лепесточники. — Мы играли на шишки, потом на дневной сбор. Когда он проиграл четыре дня, то отдал кинжал.

— Легко отдал? — удивленно спросила я.

— Не сразу, — улыбнулся Нико. — Но я ему сказал приютскую мудрость: проиграл и не отдал — значит, жабокрысой стал. Он подумал, что это заклятие, и теперь нож мой.

— Понятно… — протянула я, намекая паузой, что разговор не окончен.

Вообще-то, можно было догадаться, что лепесточники размножаются не шишками и не почкованием. Детишки у них есть и Нико хочется с ними общаться. Но привычка бродить по окрестностям может привести к более серьезным проблемам, чем сучок в ноге.

— Вот что, — сказала я, присев на кучу хвороста и приглашая Нико, — ты молодец. Ты хорошо играешь в три пальца, а еще очень хорошо чувствуешь опасность. Ты мне подробно рассказал про этого Этьена. Давай так: если мне будет нужно уйти с нашего участка, я обязательно тебя предупрежу. И ты предупредишь меня. Хорошо?

Маленький принц удивленно глядел на меня. Похоже, так с ним не говорили ни во дворце, ни в приюте.

— Обещай мне, что будет так, — продолжила я.

На одну секунду Нико нахмурился, а потом широко улыбнулся.

— Обещаю, что буду всегда тебя предупреждать, перед тем как куда-нибудь пойти. И когда буду собирать шишки, и собирать хворост, и резать сучья любых кустарников, кроме каменного орешника, его проще ломать. Обещаю предупреждать тебя всегда.

Его улыбка была очень уж широкой, а во фразе имелась какая-то странность, которую я уловила, но не осознала.

— А этим ножом ты можешь пользоваться, если тебе он нужен, — продолжил Нико.

— Спасибо, он мне понадобится, — согласилась я. — Но попозже. А сейчас давай приготовим похлебку, Луи и Франсю придут голодные.

И от голода неразговорчивые — эту особенность лепесточников я уже заметила и нашла ее не слишком удивительной. А вот если сытно накормить наших друзей, можно будет под вечерний костерок задать им несколько важных вопросов. А то их у меня уже столько накопилось, что того и гляди начнут сыпаться, как из дырявого мешка.

Приготовить похлебку, не имея толком даже посуды, я уже молчу о нормальных продуктах, та еще задачка. На нее ушел почти весь день, а мне пришлось вспомнить все, что я когда-либо читала или видела на экране о самых разных робинзонах. Результат получился сомнительный, но с голодухи пах так, что голова кружилась.

На самом деле это было просто зерно, больше всего похожее на ту пакость, которая бывает на свежих вениках. Если не ошибаюсь, на Земле она называется сорго. На вкус — ну, примерно веники вареные и есть. Да еще варить надо до посинения, чтобы каша стала съедобной, хотя бы относительно. А когда вместо кастрюли у тебя обмазанная глиной и обожженная углями яма в земле, а вместо плиты — раскаленные на костре камни, которые ты в ту яму кидаешь… м-да.

И это мне еще повезло пригласить в суп какого-то невезучего дрозда. Или грача… не очень я в орнитологии. Птичку было очень жалко, но есть хотелось сильнее. Сама не знаю, каким макаром удалось сбить пернатое с куста брошенной палкой, не иначе от стресса всплыли детские навыки игры в городки — у меня папа был фанат.

Дрозд — не курица, но ощипывать его пришлось не менее долго и тщательно, зато похлебка отчетливо пахла не только вениками, но и мясом. По нынешним временам — невероятная роскошь.

— Эт откуда? — Луи, выбравшийся из темных зарослей, как никогда был похож на сердитого лешего.

Но почти мгновенно подобрел, учуяв запах вареной птицы и разглядев, чего мы с Нико накашеварили за день. А когда я вскользь сказала, что и почек мы набрали сколько велено, — вовсе расслабился, расплылся в улыбке и сидел ждал, пока варево остынет.

Франсуаза так откровенно не повелась на еду, но тоже была довольна тем, что у нас есть горячий ужин. Те две черствые лепешки, которые наши добытчики принесли с собой, вряд ли насытили бы всю компанию. А вот с супом — самое то, даже и на завтрак останется.

— Эк ты, — оценила она выкопанную в земле кастрюлю и вырезанные из дерева корявые ложки, которыми полагалось черпать из этого общего котла. — Сообразительная. Давно мы горячего не ели, с самой заварухи, считай. Хорошее было времечко, мы тогда…

— Было, да сплыло, — нахмурился Луи и сплюнул в сторону попавшийся среди крупы уголек. Ну да, ну да, при таком способе варки это еще ничего. — Толку жалеть. Сгоревшие пожитки, поди, не прибегут за хозяевами.

— А у вас были другие вещи? — осторожно спросила я. Собственно, это был один из тех вопросов, что мне давно хотелось задать. — Там, где вы жили раньше?

— Много чего было, — так же хмуро отозвался Луи. — Или ты что, решила, что мы оборванцами такими всю жизнь шатались? Оно, конечно, в роскоши не купались, но и под кустом не ночевали, с земли не жрали. Шатер был, одёжа, скарб всякий, ложки-ножики. Эт ты правильно догадалась, раньше мы в другом месте жили, королевский-то цветник проклятым не был. Мы все ближе к горам обитали… туда, где людей много, не совались. А почки у нас королевские сборщики скупали. Хорошее было время, и цену давали справедливую. — Луи замолчал, подбрасывая заготовленные нашим младшим членом семьи ветки в костер, и мимоходом погладил пригревшегося возле него Нико по голове. Поморгал на огонь и вздохнул: — В один день, считай, все порушилось. Нам-то и дела не было до революций всяких, дурь одна. А оно вона как… Королевских сборщиков не стало, а потом пришли эти. — Он зло сплюнул в сторону и грязно выругался, а потом сам же прикрыл рот ладонью и испуганно покосился на ребенка. Снова грозно пошевелил бровями и закончил: — Когда мы им не захотели почки отдавать в четверть прежней цены, эти скоты пожгли нашу рощу, как и соседские. Вместе с вещами пожгли, и наших много погибло… Мы вон со старухой еле ноги унесли. Раньше-то за почки-шишки можно было господскую цену получить, — продолжал Луи свою ворчливую повесть. — Вот и жили почти как господа, не то что сейчас. Вот таких пичужек, — показал он на обглоданную ножку дрозда, — пяток на вертел нанизывали. А сейчас — ешь и радуешься!

Печально вздохнул, сплюнул и бросил косточку на дотлевающие угли.

Я продолжала слушать, а главное — анализировать. Когда-то лепесточники и вправду жили хорошо. Но были загнаны в собирательское бомжевание и, похоже, даже не смирились со своей участью, а к ней приноровились. Что-то магическое в этом народе есть: живут не моясь, не стирая, и при этом — вполне себе чистюли. И не хворают, несмотря на холодные ночи.

Но я-то лепесточницей не стала и не уверена, что стану. Потому что не хочу. Значит, мне, в смысле нам с Нико, необходимо менять социальную страту.

Пока видны два пути. Первый — узнать у Магали, сколько она готова платить за почки. У меня возникло стойкое убеждение, что мои новые друзья работают себе в убыток. Правда, чтобы с ней системно торговать, надо будет тут оставаться… решим.

И второй путь, еще интересней. Ямка, в которой ждут своей судьбы луковицы тюльпанов. Осталось понять, взойдут ли они, как обычные земные цветы. И поможет ли Нико?

— Вот так и живем, — подытожил Луи. — Дурят нас перекупщики, спасибо, что не убивают. Ладно, спать пора.

Пора так пора. Тем более, что с каждым днем мне удавалось все больше обживать шалаш. Не то чтобы сами лепесточники были безрукие, но у меня сложилось впечатление, что они просто привыкли обходиться малым.

Но если раньше они жили по-другому, значит, этот вывод оказался неверным. Тогда почему же они так себя запустили и реально спали в земляных ямах?

В целом, я, кажется, догадываюсь. Когда человек переживает что-то страшное и тяжелое, когда теряет всю свою налаженную жизнь, ему в принципе не так просто оправиться от шока и не свалиться в самую настоящую депрессию.

А на лепесточников наложилось еще то, что выживать им стало в разы труднее. Едва-едва набирали почек-шишек на пару завядших соцветий и черствую лепешку. И это при том, что трудились с утра до ночи, заходя так далеко к проклятым землям, как только могли.

Голод, холод, шок и застарелая усталость отупляет. Не остается сил для борьбы, нет даже желания что-то изменить. И, пожалуй, мне стоит об этом хорошо подумать, чтобы самой не скатиться в это состояние.

Заснула я, несмотря на мысли, легко, проснулась рано. Сбегала к пустоши, где жить нельзя, быстренько собрала норму почек. А потом устроила небольшую бытовую авантюру — решила вымыть голову.

Сама успела себя проклясть за этим занятием. У привычных бомжей моего мира всегда найдутся какие-нибудь одноразовые емкости, хоть пластиковые бутыли. Здесь не было и подобия этого. Пришлось сделать небольшую запруду в ручье и кое-как плескаться в образовавшемся бассейне. А то ведь не только голова нуждалась в мытье, все остальное тоже неплохо бы привести в порядок.

Без мыла, шампуней и прочих кондиционеров. Из моющих средств — только зола из костра. Я когда-то читала, что ею и мылись, и стирали белье. Ну, что сказать. Если у меня когда-то будет выбор — использовать «натуральное» средство или купить самый химический шампунь — я знаю, что выберу.

Спасибо, день жаркий, волосы почти сразу просохли. Да и вся остальная я довольно быстро перестала стучать зубами и оделась в относительно чистую хламиду ниже колен, которую мне оставила Франсуаза. Надеюсь, развешенный в самой глубине кустов, поближе к пустоши — там жарче и суше — джинсы, носки и прочие трусы с лифчиком никто не сопрет.

Потом я выпросила нож у Нико и отправилась на свою тайную плантацию на пустоши, за особо густо разросшимися кустарниками. Спасибо тебе, принц, за игровые таланты — я аккуратно вырезала и вынимала клинышки почвы.

Удобрения, чтобы кинуть в ямку раньше луковицы, у меня нет, пусть будет охапка сухой травы, присыпаная тонюсеньким слоем все той же травы. Заодно луковица не углубится в почву. На двух были подозрительные загнилости — их я срезала.

Теперь этот секретный цветник, похожий на тайное кладбище, надо обозначить…

От работы меня оторвал Нико.

— Нож придется отдать, — тревожно сказал он.

— Вы снова играли и ты проиграл? — спросила я с наигранной усмешкой и досадой в душе — полезный был инструмент.

— Нет, — ответил Нико так тихо и спокойно, что стало страшно. — К Жакко приходили, спрашивали о нас. Он не выдал, но если не вернуть нож, то выдаст.

— Пошли отдавать, — сказала я, удивляясь собственной бодрой тональности.

Идти на дно полагается с оркестром, только так есть шанс спастись.

По пути Нико объяснил ситуацию. Оказалось, что родители Жакко — ну, не совсем родители, мать и отчим, — ушли к перекупщикам. Что разумно — собирали по холодку, на рассвете, пошли в город, когда началась жара. Нико выяснил, что родители его партнера по играм обходят нескольких торгашей, а потом ищут вино подешевле, так что ушли надолго.

И тут к Жакко заглянула не очень приятная парочка с сокольей татуировкой. Стали расспрашивать — не появилась ли среди лепесточников девица с ребенком? Обещали награду за правдивый ответ и кару за укрывательство.

Хитрец Жакко ответил: родители запретили говорить с незнакомцами, как хорошо, что во всех мирах одни и те же правила. Но если разрешат, я попозже загляну к вам в трактир «Сухая глотка» — гости сказали, что пойдут туда.

Потом отправился к Нико и велел принести кинжал. Иначе выдаст.

— Так мы отдадим нож? — спросил маленький принц.

— Нет, — ответила я. — Если он получит легкую добычу, будет шантажировать дальше. Мы пришли?

Нико согласно кивнул. Жакко со своей семейкой устроился достаточно уютно: вместо ям под кустами — подобие землянки с навесом. Под ним, к счастью, он был один.

Тощий пацан лет четырнадцати на вид. Не очень наглый, старающийся прикрыть наивность хитринкой во взгляде. Здесь должен проканать один способ.

— Так ты прине… Здравствуйте, сестра Лина.

— Здравствуй, мой непутевый братец Жакко, — сказала я. Подошла поближе, взглянула в глаза: — Братец Жакко, сейчас ты узнаешь мою тайну. Ты первый из лепесточников, кому я ее говорю…

— Но я не должен…

— Нет, — резко перебила я, — для тебя я соседка-лепесточница, а не посторонняя. Так вот, моя тайна такая.

Мальчишка с удивлением взглянул на меня.

В театральную студию Дома детского творчества я ходила только год. Но такие навыки не забываются.

Я сделала паузу. Усилила зрительный контакт. И в ту секунду, когда пауза могла стать затянутой, напряженным и четким шепотом сообщила напрягшемуся ребенку:

— Меня ищут неспроста. Я украла у них золото. Вот такое, — показала мальчишке золотую сережку. — И как думаешь, сколько у них украла? Вот столько!

Мой палец указал на кучку хвороста возле ног Жакко. Не такая уж большая кучка, но пацан вряд ли предполагал, что в этом мире может существовать столько золота. Разве что в сказке.

— И это золото уже потрачено, — продолжила я, вглядываясь остолбеневшему мальчишке в глаза. — И знаешь, что будет, если меня выдашь ты или даже не ты? Я скажу, что отдала золото твоей семье, попросила закопать на участке и вернуть мне позже, а себе оставить десятину за услугу. Ты понимаешь, что это значит для твоих и лично для тебя?

Украдкой взглянула на Нико. Маленький принц поначалу не мог скрыть удивления, а потом умело сдерживал улыбку.

— Но… но это вранье, — пробормотал Жакко.

— Какая разница, вранье или нет, — улыбнулась я. — Они будут пытать. Твою мать, твоего отчима и, конечно, тебя. Даже с тебя и начнут, у мамочки на глазах.

— Они будут… — встрял в разговор Нико и привел несколько примеров явно не из сказок гувернантки, а из прочитанных им исторических хроник далеких непросвещенных времен.

Я обрадовалась, что завтракала относительно давно и мой желудок пуст. Даже хотела прервать Нико, но, глядя на лицо потенциального доносчика, пришла к мысли, что такая инвестиция страха просто необходима.

— Конечно, они поймут, что ты ничего не знаешь, — тем же грозным шепотом сказала я, когда Нико взял паузу, — но к этому времени у тебя не останется руки, ноги и много чего другого. Тебе очень хочется, чтобы случилось так?

— Нет, — пролепетал мальчишка. — Сестра Лина, что мне делать?

— Ничего, — ответила я. — Ничего не говорить родителям, когда вернутся, и забыть о визите настырных незнакомцев. Всегда отвечай: «Я ничего не знаю», и тогда твои ножки, ручки, серые глаза, конопатый нос и немытые уши останутся при тебе. Хочешь жить подольше — держись подальше от чужих тайн. Понял?

— Понял? — в ту же секунду произнес Нико и наш финальный вопрос прозвучал одновременно.

Для бедняги он имел эффект выстрела: парнишка упал на сухую почву, слегка дергая руками и ногами, будто проверяя, что они на месте. Убедившись, сел и принялся убеждать нас заикающимся голосом, что ничего не знает, ничего не видел, ничего никому не говорил и все забыл.

— Ну, всё, что я тебе сказал про пытки, это ты помнить можешь, — милостиво разрешил Нико. — Пока, до встречи.

Когда мы отдалились от Жакко, сидевшего на земле в тревожных раздумьях, Нико спросил:

— Лина, ты ведь не брала золото у ночных воров?

Я честно ответила, что соврала. Маленький принц разочарованно вздохнул, но признал, что с золотом были бы проблемы.

На участке нас уже ждали Луи и Франсуаза. Старый леший был слегка возбужден вином и каким-то недавним событием.

— Быстренько забрались под веточки и не торчите тут, как главный городской флюгер! А то мы вас уже прогнали!

Луи был столь настойчив, что мы сперва выполнили его требование и только тогда я услышала рассказ.

— На сегодня мы сдались с хорошим барышом — тебе в руки крупные почки лезут, — начал Луи и протянул Нико что-то вроде леденца в серой обертке. — Мы заглянули в «Сухую глотку», там выпили, с собой взяли. Глядь, а средь бела дня ночные птички. Они нас тоже приметили, налили по кружке, стали спрашивать. Да не как в прошлый раз — не появилась ли среди лепесточного народа девица какая-то, а про девицу с малым. Девица, мол, светловолосая, худая, не то чтобы совсем молоденькая, но молодится.

Я выслушала это комплиментное описание с безразличным лицом. Нико, аккуратно развертывавший леденец, оставил это занятие и схватил меня за руку.

— А я им и говорю: как не появлялась, у меня-то как раз и появилась.

Я умею держать удар. Вздохнула, но негромко, догадавшись по интонации лешего, что всё не так страшно.

— Прибилась к нам эта пара, говорю, — продолжал Луи, — да только девица ленивая, а парнишка при ней — ледащенький. То животом болеет, то кашляет, то на ноге нарыв проявится, уж не вечная ли язва?

Нико чуть ослабил хватку, улыбнулся. Я поняла, что вечная язва — это или серьезная болезнь, или ругательство, вроде «холера ясна».

— Стала у меня выспрашивать, где лекари живут. Я указал и велел не возвращаться, мол, еще увижу — прогоню палкой с участка. Чего лекарь сделал с ее пащенком — вылечил ногу или совсем отрезал, — нам не знамо.

— Это он им так говорил, — уточнила Франсю, погладив Нико.

— Ночные соколы выругались, да какой с нас спрос? Остались допивать, а мы быстренько на пустошь. Не к себе, к соседу, — сказал Луи, показывая на левый участок. — Ему бутылку винца, пару грошиков, он слово дал, что этим скажет, если подкатятся, будто видел у меня бабу с малым, а потом я им палкой грозил, прогонял. Теперь сидите, хоронитесь до сумерек, мне надо других соседей навестить.

Я и Нико переглянулись. После чего я вздохнула и рассказала, что соседи, точнее их отпрыск, предупреждены, а маленький принц добавил подробности. Франсю охнула, Луи ухмыльнулся.

— Ну, постращать, конечно, тоже неплохо… Лишь бы не перестращать, — заметил он. — Ладно, молоко сбежало — творогом не стало. Лин, а на самом-то деле золотишка у тебя нет?

Сказано это было столь равнодушным тоном, что я прямо-таки ощутила свербящее напряжение вопроса.

— Вы замечательные друзья, — ответила я с беззаботной улыбкой, — но если бы я сбежала с мешком золота, наверное, приглядела бы местечко, где почки покупают, а не собирают.

— Ну да, так и есть, — промычал Луи, — правда твоя, девка.

На этом мы расстались. Франсуаза сказала выйти на сбор в сумерках, мол, ты глазастая и тогда найдешь.

* * * * *

— Как ты думаешь, нас не выдадут? — тихо спросила я Нико.

Мы только что покинули пустошь и вступили в одну из темных улиц. Все равно на такую тему громко говорить не хотелось.

— Лепесточники не дают клятв, — не сразу ответил мне маленький принц, — но, скорее всего, не выдадут. Если только спасая человека, который важнее, чем ты. Ведь они взяли нас в семью.

Мы решили, что настало время снять швы. Нико уже вполне ходил, слегка прихрамывая. Правда, иногда оступался — как еще объяснить грязь у него на руке?

За моей спиной был узелок с почками — что-то собрала вечером, что-то взяла из старых запасов.

В ясную ночь с ярким местным светилом можно было обойтись без фонарей. Я без труда нашла длинную улицу, ведущую вверх. Вот здесь, возле перекрестка с пересохшим фонтаном, надо свернуть направо.

Эта улица оказалась узкой, а высокие здания заслоняли лунный свет. Но в этих кварталах еще не уснули, и не все лавки закрылись. Вот эту лавку благовоний можно было даже назвать салоном.

Я усмехнулась. В прежней жизни в дизайне парфюмерного магазина попроще доминирует пластик, если же салон считает себя элитным, то старается обойтись без пластмассы и полиэтилена — дерево, глина, мыло ручной работы, узелки джутовых веревок. Здесь было примерно так: витрина со скляночками, подсвеченная свечами, установленными среди зеркал. Интересно, здесь есть шампунь?

— Уважаемая лепесточница что-то ищет? — раздался мужской голос.

Я обернулась. Вот дурочка безухая, почему еще не поняла, что в этом чужом мире опасность может появиться в любую секунду?

Опасностью были двое мужчин в простеньких камзолах, с нашивками-факелами и алебардами. Я поняла, что это стражники — один насупленный и высокий, ростом в две алебарды, второй, красномордый пузатый колобок, в полторы. На плечах висело какое-то огнестрельное оружие — то ли короткие мушкеты, то ли длинные пистолеты с крупным дулом.

— И для чего уважаемая лепесточница гуляет в такое время в этом районе? — продолжил колобок. — Или ее регистрация позволяет гулять где угодно и когда угодно? Разрешите-ка удостовериться!

Ёшки-кошки, как же быть?! Бежать не было смысла, даже будь у малого вполне здоровая нога. Заплатить почками? Но сколько они возьмут? Вероятно, захотят все. Наконец-то расстаться с золотом?

— Они не в розыске? — наконец-то открыл рот дылда.

— Не, — ответил колобок, — разве только по отдельности. Помнишь, на прошлой неделе было велено парнишку искать лет восьми, а еще девицу странной наружности и непонятного возраста.

— Вот же они, вместе, — столь же бесцветно заметил дылда.

— Да ну, — хохотнул колобок, — так не бывает. «Повстречались два сердечка у засохшей у подречки», — пропел он какую-то местную песенку. — Обычная лепесточница с обычным щенком. Искали-то маршальскую шлюху, забыл? А они покрасивше будут.

У меня отлегло от сердца. Стража, в отличие от воров, по-прежнему ищет отдельного ребенка, ну, еще девицу — меня. Если бы этот седой красавчик министр сообщил о нас местной полиции, поступила бы ориентировка на пару. Но он, вот спасибо, господин-брат министр, такую подлянку делать не стал. Интересно, почему?

— Брат стражник, — тонко и пронзительно заныл Нико, — пожалуйста, подскажите, как пройти к доктору Голова-на-плечах?

Я печально вздохнула: он что, реально решил разжалобить этих охламонов?

— У мальчика болит животик? — зло усмехнулся колобок.

— Нет, — искренне ответил Нико, — нога. Второй месяц болит, с тех пор как мне башмаки купили на Пепельном рынке. Сначала чесаться стала, потом болеть.

Усмешка на круглой роже колобка сменилась тревогой и он отошел на шаг. Дылда с неизменившимся лицом попятился тоже.

— А давеча еще и руки зачесались, — продолжил мальчишка, показывая на грязь, которую он, к моему удивлению, забыл смыть. — Чешутся — не отчешешь.

Колобок сделал еще шаг назад. Дылда перехватил алебарду, выставив древко перед нами как барьер.

— Говорят, доктор Голова-на-плечах всех вылечить может, — плаксиво тянул Нико, — только если к нему вовремя прийти. Отпустите нас, пожалуйста. Не верите? Хотите, ножку покажу?

Поднял ногу, коснулся бинта. Теперь и колобок выставил древко, так что мы оказались перед перекрещенным заграждением.

— Не надо, не подходи, стой где стоишь! — взвизгнул он без намека на насмешку.

— Вечная язва, — открыл рот дылда. — Надо отвести на Пустырь Неисцелимых.

— Ага! — зло завизжал напарник. — На Пустырь отводит конвой в чумном костюме и получает двойной оклад. Хочешь — давай, веди сам! Можешь еще пащенка за ручку взять, чтоб не убежал!

Эмоции напарника передались дылде, он шагнул назад.

— А вообще, — сказал колобок спокойней, — идут к Голове, ну и пусть идут. Может, он и вечную язву лечит, откель нам знать. Идти-то вверх до перекрестка да три дома направо. Шевели своей ножкой язвленой, пока не отвалилась.

Мы не стали спорить и последовали указаниям.

— От вечной язвы невозможно исцелиться? — спросила я.

— Нет, — ответил слегка запыхавшийся Нико и, уловив мой интерес, продолжил: — Она поражает руку или ногу, потом начинает чесаться в других местах, потом появляются язвы, потом их нельзя скрыть и человек уходит на Пустырь Неисцелимых.

— А что такое Пепельный рынок?

— Он рядом с этим пустырем. Ходят слухи, что торгаши продают одежду умерших от язвы, поэтому покупатели требуют, чтобы ее прогрели над костром, но помогает не всегда.

Пока я обдумывала непростые отношения местных обитателей с проказой, Нико неожиданно сказал:

— Сестра Лина, ты такая удивительная! Ты знаешь так много, но иногда так мало!

К счастью, ассиметричный ответ нашелся сам собой:

— Вот мы и пришли.

Видимо, в двери был какой-то хитроумный глазок, открыли почти сразу и знакомый юноша пропустил без вопросов, даже заметил, что нас ждут.

Профессор уже отдыхал, Магали в гордом одиночестве беседовала с на удивление аккуратным скелетом и пересчитывала ему ребра, прикручивая их проволочками к грудине.

— Слава свободе, — проворчала она, — в этих пособиях у нас нехватки нет. Не боишься? — спросила у Нико.

— Завидую, — ответил маленький принц, снимая башмак, — у него ничего не болит.

— И у тебя не будет, — усмехнулась Магали.

Меньше чем за минуту она обработала рану и избавила ее от ниток.

Нико даже не пискнул, только побледнел.

— Ну вот и все, — сказала лекарка. — Завтра-послезавтра ногу этим польешь, ходи осторожно. Принесла? — обратилась она ко мне, приглашая в соседнюю комнату.

— Да, — ответила я, развязывая мешок.

Такого эффекта я не ожидала. Магали пересыпала почки из ладошки в ладошку и не скрывала восхищения:

— Торговцы приносят отвар, который надо еще долго настаивать и выпаривать, очень сильно разведенный. А сейчас я просто чувствую силу. Вот как они выглядят. До этого я видела эти почки только в ботаническом саду и в музее.

— А ты не пыталась сама собрать их? — осторожно спросила я.

— Бессмысленно, — вздохнула Магали. — Лепесточники чужих не любят, и смельчак пожалел бы, что сунулся. Да у меня к тому же столько свежих цветов не найдется, чтобы надышать себе даже половину часа рядом с проклятой пустошью. Загнусь в начале рощи.

— А кто главный над перекупщиками? — осторожно спросила я. — Эти, которые явились с вилкой в пузе?

— Нет, — сказала Магали. — Этих торгашей патронируют люди блюстителя Справедливости — проще говоря, стражники. Потому-то они и не трогают лепесточников возле пустыря. Вот в нашем квартале будь осторожна.

Я вспомнила неприятную встречу у лавки благовоний. Но мы сидели в уютной комнате с зеркальной лампой на столе, светившей почти как электрическая. Страхи временно отошли.

— Расскажи мне, лепесточница Лин, — внезапно спросила Магали, — откуда ты знаешь про формальдегид и соляную кислоту? Ты вторая женщина в Городе, которая знает эти слова. Первая — я.

Вот тебе и поворот.

— В юности я училась… — осторожно начала я.

— Не сомневаюсь, — перебила Магали, вглядываясь мне в глаза, будто они были больны, — но где ты училась?

Я замолчала.

И тут раздался голос Нико:

— Сестра Магали, а вы не боитесь?

— Чего я должна бояться, мальчик? — удивленно спросила лекарка, похоже впервые не только обратив внимание на пострадавшую ногу, но и вглядевшись в лицо пациента.

Я слегка вздрогнула — интерес посторонних к моему принцу был нежелателен.

— Вы зададите вопрос и сестра Лина скажет правду…

— Она не твоя мама? — перебила его Магали.

— Не моя мама, — кивнул Нико с таким уверенным видом, что я с трудом удержалась от удивленной гримасы. — Итак, сестра Лина скажет правду о себе. Вы уверены, что вам безопасно ее знать? Может, лучше считать ее обычной, хотя и умной лепесточницей, которая приносит товар? На неприятные посторонние вопросы проще всего отвечать: мне не было ничего от нее нужно, кроме почек с кустов, поэтому я ее ни о чем не расспросила.

Магали цокнула языком, широко улыбнулась:

— Ты тоже очень умный и непростой мальчик. Но я умею хранить тайны.

— Есть тайны, за которыми охотятся всерьез, — возразил Нико. Глаза у него были… Впрочем, чему я удивляюсь. Этот ребенок выжил для начала при королевском дворе, а потом в приюте. — И те, кто в мундирах стражи, и те, кто с татуировками на правой руке, используют правдовидцев.

— Это такая серьезная тайна, что мне придется отвечать в присутствии правдовидца? — без улыбки спросила Магали.

— Думаю, вам лучше обойтись без этой тайны, сестричка. — Нико кивнул очень серьезно, даже с легкой грустью.

— Ладно, твоя взяла, — хмыкнула лекарка. — Только потому, что не ревел и не звал мамочку, когда я швы накладывала и снимала, только потому и буду считать тебя взрослым парнем, к словам которого стоит прислушаться. Но и ты совет послушай: поменьше свети своей взрослостью перед малознакомыми людьми. А еще постарайся личико прятать. Да и плечо лучше не только в рубашку упаковать, но и жилеткой прикрыть. Понял?

— Понял, — снова кивнул Нико и прикусил губу, а потом вовсе спрятался, прижавшись к моему рукаву лицом.

Все же это ребенок, не стоит забывать. Каким бы взрослым и серьезным он ни хотел казаться временами.

Я обняла мелкого за плечи и сумрачно кивнула Магали.

— Спасибо. Может быть, когда-нибудь потом… поговорим еще. Ты лучше скажи вот что: сколько перекупщики просят с тебя за отвар?

— Золотой за меру, — скривилась лекарка.

А я присвистнула — ничего себе! Про почки-шишки и изготовление цветочного отвара я от Франсуазы успела узнать очень и очень много. И как его готовить, и как упаривать, и как разводить. Так вот, получается, те, кто сжег прежние жилища лепесточников и силком пригнал их на королевскую пустошь, наживаются дважды: сначала забирают у странного народца плоды их труда за бесценок, а потом, приготовив из него нужную жидкость и еще разведя ее больше всякой совести, и здесь дерут пятерную цену.

— Считать, стало быть, тоже умеешь, — без улыбки кивнула Магали, заметив, видимо, мелькающие у меня в глазах циферки.

— Умею, — согласилась я, завороженно глядя, как лекарка выкладывает на стол монеты.

Некрупные, примерно с пятидесятикопеечный кругляшок. Тускло-желтые и даже на вид тяжеленькие. Одну, две, три… да это же целое состояние! Одеяла можно нормальные купить или целую тележку продуктов, или…

Сама себя остановила, словно лошадь на всем скаку. Кто покупать будет? Алина, думай головой, а не жадностью. И не смотри, что Магали к трем золотым добавила еще девять серебряных и целую горсть меди.

— Слушай… — Голос охрип, пришлось откашляться. — Магали, ты хочешь, чтобы я приносила тебе почки постоянно?

— А как ты думаешь? — прищурилась помощница знаменитого доктора.

— Тогда помоги мне. — Я не стала долго рассусоливать и в ответ на вопросительный взгляд и напрягшиеся руки обнимающего меня Нико пояснила: — Если я начну сорить золотом в лавке или на рынке, много у кого появятся неудобные вопросы. Даже если за покупками пойдет кто-то из наших, все равно углядят, кому не надо донесут, и вот это все. Давай так: я возьму только серебро и медь. А на остальное ты купишь по списку то, что я попрошу.

— А ведь верно, — задумчиво прикусила губу лекарка. — Не боишься, что обману? — Она остро глянула мне в лицо.

— А какой тебе смысл? Особенно если хочешь и дальше получать почки по честной цене.

— И такие же крупные, отборные, — сразу поставила условие Магали, усмехнувшись и хозяйственно прибрав мешочек с добычей в карман фартука.

— Само собой. — Я кивнула и погладила немного расслабившегося мальчишку по спутанным волосам.

М-да, ему тоже не мешает помыться.

— С ценами не обману, будь спокойна. — Решительная девушка окинула нас взглядом и первым делом постановила: — Еды прямо сейчас выдам. Тут поедите, а потом с собой корзинку соберу, такого, что полегче и на месте сварить можно.

— А кастрюля или котелок у тебя есть? Хотя бы на время, пока не купишь нам нужный? — тут же перешла к делу я.

— Даже так? — вздохнула девушка, задумчиво морща лоб. — Найдется. Вон там таз, кувшин и полотенце, мойте руки, пока я уберу Оливье, и садитесь за стол. Сначала накормлю вас, заодно посмотрю, так ли хорошо маленький братец ест, как говорит.

— Кого уберешь? — не поняла я, а потом взглянула на скелет и догадалась: — А! Хорошо, я осторожно, чтобы от Оливье ничего не отвалилось.

— Да ему все равно, — хмыкнула Магали. — К тому же он стерильный, я его неделю вываривала. Если вас не смущает такое соседство, и убирать не буду, отодвину только. Так как?

— Да пусть остается, правда, Нико? В компании ужинать веселее, — впервые за долгое время засмеялась я. — Правда, мелкий?

— А потрогать можно? — Иногда все же он вел себя как обычный мальчишка и это здорово радовало.

Вон заблестел любопытными глазами, а руки за спину спрятал, чтобы не показать нетерпения.

— Трогай, только не ломай, — хмыкнула Магали, — но сначала руки вымой!

Она вышла, а мы с Нико сперва занялись гигиеной, потом обстоятельно познакомились с полуразобранным Оливье, даже пощупали. И смирно уселись за стол, не обращая внимания на то, что он вообще-то ни разу не обеденный. Какая разница, когда в животе урчит так, что впору затевать соревнование — у кого громче?

* * * * *

В общем, от лекарки мы ушли уже после того, как окончательно стемнело. Магали даже проводила нас часть пути, чем очень помогла — она знала все ходы-выходы, сквозные дворики-переулки, так что мы успешно миновали и патрули стражников, и несколько компаний лихих молодчиков.

Руки приятно оттягивала корзинка с крупами и копченой грудинкой, картошкой, зеленью и даже парочкой румяных яблок, что мы решили отнести Франсуазе и Луи. Кроме того, Магали снабдила нас еще одним хорошим ножом, куском не слишком приятно пахнущего, но самого настоящего мыла и обшарпанным, но очень добротным котелком.

Короче говоря, для разнообразия эта жизнь повернулась к нам лицом, а не противоположным местом. Только вот надолго ли? Уже на подходе к нашей роще пришлось в этом усомниться.

Из каких именно кустов оно прыгнуло, я заметить не успела. Просто взвизгнула от неожиданности и выронила корзину.

А это непонятное уже с урчанием рвало когтями свертки и шипело и фырчало, добираясь до… грудинки. Ну, ни фига себе! Да после того, чем мы с Нико рисковали, чтобы добыть эти несчастные свиные ребра, я сражусь даже с тигром, не то что с какой-то непонятной крысой, вздумавшей меня ограбить.

Визжать я не перестала, просто с испуганного диапазона переключилась на воинственно-гневный. Нико отлетел в противоположный куст, я его оттолкнула подальше от опасности и кинулась спасать свою добычу от неведомого монстра.

Монстр с шипением и урчанием копошился в свертках. Я бесстрашно — чуть не описалась, если честно — схватила с земли какую-то палку и со всей дури долбанула по корзине. Попала не по зверю, а по ручке, сломала и ручку корзинки, и палку, обозлилась еще больше, растеряла последние мозги и со злобным рычанием цапнула гадину за шиворот, отдирая от копчености.

И застыла, щурясь впотьмах. Потому что страшный зверь вдруг обмяк и повис словно дохлый. Только кусок грудинки не выпустил. А когда я перехватила свиные ребра, отпуская тварюшку и пытаясь стряхнуть ее от греха подальше в траву, где можно будет наподдать ботинком, эта пакость изобразила корзину от дирижабля.

Как ей это удалось? Очень просто: вцепилась всеми четырьмя лапами в копченость и повисла на ней и под ней. Жадно урча, вгрызаясь во вкусное мясо прямо на весу.

— Это катланк! — Нико выбрался из куста, подошел поближе и теперь рассматривал напавшего монстра во все глаза. Но страха не выказывал. — Маленький совсем. Катленок.

Что оно котенок, я и сама уже разглядела. Кстати взошла луна. Расслабилась, но не слишком: на собственном опыте знаю, что киса — при желании зверь опасный, прокусить руку до кости и располосовать когтями на ленточки может даже самый умильный идомашний двухмесячный потатик. А идти еще раз к лекарке, в ночи — не хотелось.

— Паршивый какой, — само вырвалось.

При том, что жадная тварь, все еще бессовестно жрущая наш провиант, в длину была почти со взрослую кошку, сомнений в ее младенчестве не возникало: типичный страдающий выкидыш помойки. Шелудивый, облезлый, с гноящимися глазами и покоцанными здоровенными ушами-локаторами. И тощий настолько, что я его веса на грудинке почти не чувствовала.

Жалко стало тварюку. И трогать боязно — мало ли какие на нем паразиты. Цапнет — еще и заражение крови словлю. Сама не знаю, как мне удалось сначала стряхнуть узурпатора в траву, а потом, бодро отбрыкиваясь ногой от гнусаво мяукающего монстра, отрезать от целого куска то ребро, которое он и так уже обслюнявил. И бросить заурчавшему гаденышу, в смысле котенышу.

— Пошли быстрее, пока он еще чего-нибудь из нашей еды не закогтил, — поторопила я Нико.

Мы припустили по едва видимой тропке в кустах. Я тихонько вздыхала на ходу — котейку было очень жалко. Не то чтобы я такая уж любительница, но все равно. Маленький, паршивенький…

Только нам самим особо есть нечего. Жить негде. И лечить наверняка лишайное, блохастое и с глистами тем более нечем…

— Он за нами идет. — Нико все время оглядывался. — Лапы заплетаются, от голода наверное.

— Целое ребро сожрал, сгрыз вчистую, даже ошметков не осталось, — проворчала я, тоже оглядываясь.

Дикая тварь из дикого леса действительно упорно ползла за нами через кусты. Тощий хвост волочился по траве.

Котенок добрался до моих ботинок, ткнулся в них носом и бессильной тенью растянулся на земле. Даже не мяукнул, только ушами шевелил.

— Лина?

— Вытащи из корзины ту тряпку, которую дала Магали, чтобы сделать из нее полотенце. — Я вздохнула, присаживаясь на корточки. Жалость победила. — Потом отстираем, надеюсь… Даже если этот заморыш сдохнет раньше, чем мы попытаемся ему помочь, надо все же попробовать. Да?

— Да! — уверенно и даже радостно кивнул ребенок.

Ну, кто бы сомневался…

— Где вы шлялись, оглоеды?! — налетела на нас злющая, как осенний шмель, Франсуаза. — Луи уже искать собирался! Пошел до соседей, спрашивать, не было ли чужих! Чем думаешь, девка? Сказано же: сиди в самых зарослях и не высовывайся! Схватят — мы тебе не защита!

— Прости, не успела предупредить, — покаялась я, проходя к спрятанному в ямку костру и укладывая сверток с обессилевшим котенком на травку. — Мы у лекаря швы снимали с пореза. И еще много всякого случилось, придет Луи и я расскажу, чтобы не повторяться.

— Чего притащили? — Франсю все еще кипела возмущением, ее пегая грива если и не стояла дыбом, то весьма красноречиво колыхалась на ночном ветерке. Она отобрала у меня корзину и первым делом сунула нос туда. А на сверток у огня только покосилась подозрительно и хмыкнула: — Хорошее полотно, чего это? О! — Тут она забыла свой вопрос, потому что обнаружила невиданные сокровища: котелок, нож и прочие продукты во главе с грудинкой. — О-о-о! Где украли?! Никто не видел? По следу не придет?!

— Не украли, — надул губы Нико. — По-честному купили.

— На какие шиши?!

— Вот об этом подробнее, когда вернется Луи. — Я понимала, что признаваться надо.

А еще, даже если я не сумею помочь всем лепесточникам найти честную цену за их труд, то для Луи и Франсю это сделать можно. Я уверена, из рощи на границе проклятых королевских садов мы с Нико рано или поздно уйдем. Пусть те, кто так по-доброму нас приютил, останутся сытыми и хоть как-то защищенными.

Подумав обо всем этом, я еще раз вздохнула и развернула полотно.

М-да… при свете костерка котенок оказался еще более жалким, тощим и паршивым. Может, сдох уже? Не шевелится… а, нет, вон ушами задергал и попытался приоткрыть один заплывший гноем глаз. Не скажешь, что это тот самый грозный монстр, что так отважно кинулся из кустов грабить прохожих.

— О-ля-ля! — эмоционально отреагировала Франсю, оторвавшись от корзинки и заглянув в сверток. — Лесной дух! Мертвый? Где нашли? Зачем вы его подобрали?

— Живой еще, — поправила я, осторожно поворачивая мордочку котенка так, чтобы получше рассмотреть. Вообще, интересно, в последнее время я будто бы стала лучше различать предметы в темноте. Вот сейчас — ну луна, ну костерок, это не слишком щедрые источники света. А я убедилась: не кажется. Кто-то уже отбивался от полудохлого грабителя, да не как мы, а по-серьезному: обширная ссадина на морде и кончик уха не погрызен, а стесан чем-то острым наискось. — Это не мы его нашли, это он нас нашел. Точнее, нашел он корзину с едой… а подобрали мы потому, что жалко стало.

Паршивец, как сгоряча прямо по-русски обозвала недоразумение я, или, как сделикатничал и переделал непонятное слово Нико, Паши́, оказался ценной находкой. Едва Луи или Франсуаза хотели меня отчитать за то, что предприняла столь серьезный коммерческий вояж, не предупредив их, как Паши открывал протертые от гноя глаза, мяукал, они переключались на него и начинали рассказывать о лесных духах, или, как уточнял Нико, катланках.

О катланках моя новая семья слышала много. Правда, с ними близко не встречалась. Все же я вспомнила биологические увлечения юности и поняла, что катланк — синантропное животное, с давних пор научившееся жить в такой опасной среде, как человеческий социум. Ну, то есть лесной дух предпочитает жить в лесу. Но если человеки лес вырубили, катланк будет жить в оставшейся роще, на кладбищах, в ничейных сорных зарослях — в большом городе такие всегда найдутся. Питаться другими синантропами — воронами, крысами, бродячими собаками. Причем если обычный кошак, — да, такие тут есть тоже, — увидев крысиную стаю, может задуматься, по зубам ли обед, катланк сразу примется за работу. Потому-то со времен древнего тирана Карла Мечерукого существовала смертная казнь за немотивированное убийство катланка. Позже замененное каторгой или ссылкой, но простой народ так хорошо запомнил изначальную меру, что катланков по привычке не трогал.

Понятное дело, все эти истории касались взрослых зверюг. Судя по тому, как тыкал себя в бедро Луи, показывая, докуда дорастет это недоразумение, если выживет, это будет как минимум рысь, если не целая пума. Еще бы они крыс боялись!

— Эти котики, — объясняла Франсю, с удовольствием похрустывая подаренным яблоком, — поумней некоторых двуногих. Они хорошо понимают, где дикая дичь, а где частная. Если куры по улице бродят — прихватить могут, а зачем выпускать? Зато в курятник, в овчарню, в свинарник не залезут.

Насчет овчарни я даже не удивилась. После того-то, как услышала, что животинке, мурлыкавшей на коленях у Нико, предстоит вырасти раз в пять, наверное, больше обычной кошатины, поэтому унести ягненка смогла бы вполне. Все равно выразила сомнение: вроде бы разумный, а влетел в корзинку.

— Так он малой и голодный, — пояснила Франсю. — У них, слышала, с людьми забавно выходит. Если поймали, в клетку заперли — так и вырастет зверским зверем, обиженным, что лишили свободы. А если совсем маленьким его человек воспитал, на груди пригрел, он будет ему верней, чем пес. Но не всякого признает. Того, кто мать убил, — никогда. Такой умник его скорей продать старается, у себя держать смысла нет. Если катленок человека признал, у него замурлыкался — все, нашел друга.

Я пригляделась. Нико подремывал, Паши тоже и еле слышно мурлыкал во сне. И обеими тощими передними лапами обнимал предплечье своей постельной грелки. Ага…

— Пусть остается, — подвел итог Луи. — Отойдет немного, сам охотиться станет. Они, как подружатся, чуют опаску для хозяина. Если ночью катланк в роще рычит и воет, туда не всякий вражина сунется — опасно.

Что же касается моего визита к лекарке, он вызвал споры, но итоговое понимание. Во-первых, моей новой родне понравилось, что я ушла осторожно, не попавшись на глаза соседям. Во-вторых, они признали, что я заработала по-королевски.

— Мы-то понимаем, — заметил Луи, — что нам плохую цену дают. Но далеко от пустоши отходить опасно. Да и не знаем мы никого в городе. Сунешься так к какому-нибудь аптекарю, а он возьмет и сдаст скупщикам и почки, и тебя за компанию. И вообще, лепесточники с незнакомыми не очень… боимся мы каменных домов и толпы. А вот ты нашла покупателя. Вроде и случайно, а вроде и сама.

Франсю подбросила веток в огонь и задумчиво качнула пегой гривой:

— Все равно пиявкам-перекупщикам надо товар относить. Иначе сообразят: с чего к нам заходить перестали? Да и лекарке своей скажи — сама пусть отваром цветы поит, ну паре знакомых выдаст, а продавать не суется! Мигом вычислят и башку оторвут. — Франсю еще раз вздохнула и вдруг потянулась погладить меня по волосам: — Бедовая ты головушка… не сидится тебе смирно на месте. Вон сначала невесть откуда аж в проклятые пустоши приблудилась, теперь в город лезть не боишься, хотя по всему ж видно — не твоя это роща. Осторожнее будь, девка. Жалко, если сгинешь. — Она засопела сердито, быстро вытерла полой хламиды лицо, проворчав что-то о том, как от костра вспотела, и скомандовала Луи: — Спать пошли! В кои-то веки сытые ляжем… Хороша каша-то на свинине! Помнишь, кабана мы завалили, когда ты свататься приходил, старый? Ладно… Небось дух лесной не покусает. — И полезла под полог.

— Главное, чтобы лишаем не наградил, — тихонечко себе под нос пробормотала я.

На первый взгляд этой пакости на коте не обнаружилось, все его проплешины оказались следами ран. Но кто ж его знает… без ультрафиолетовой лампы споры зловредного грибка не отследишь. Поэтому проще расслабиться — будет новый день, будут новые проблемы. Тогда и станем разбираться.

Я еще нашла в себе силы, чтобы плотно закрыть котелок помятой крышкой, перевязала остатки нашей трапезы полотенцем. Нет у меня уверенности, что кошак не решит ночью подкрепиться. Он-то не лопнет, но мне хочется и самой утром нормально позавтракать, и ребенка покормить.

Завтра надо заняться хозяйством. И встретиться с Магали — она сама придет на окраину рощи рано-рано утром, когда сплетники из близлежащего квартала еще спят. Принесет первую часть того, что мы договорились купить на те деньги, которые я ей оставила. Дел будет очень много…

А еще стоит проверить, как там луковки тюльпанов поживают. Мне в упор не верится, что нормальное растение, получив плодородную землю, дополнительную подкормку и правильный полив, останется в таком анабиозном состоянии. Ведь луковицы не умерли! Сохранились в земле. Может, конечно, и сгниют через годик, но пока у них есть я и все шансы, которые со мной пришли.

Я быстро умылась холодной водой из ручья, вытерлась вторым куском ткани, тем, на который не попала шерсть заморыша Паршивца. И полезла в шалаш, продолжая раздумывать над тем, что я завтра сделаю по хозяйству. И почек же еще собрать надо — и обычную норму, и про запас, и для Магали…

Мысли в голове выстроились в утомительный хоровод и бесконечно кружили перед внутренним взором, не давая расслабиться и отгоняя сон. Из-за этого мне все время было неудобно лежать. Приходилось очень осторожно ворочаться, чтобы не будить остальных.

Не знаю, как долго я мучилась, но вдруг в щеку ткнулся мокрый нос, потом сместился к уху и Паршивец негромко заурчал, мягко перебирая лапами по моему плечу. Я, может, и отпихнула бы немытое животное, но неожиданно уснула.

ЭТЬЕН

— Брат Этьен, эта женщина пришла опять.

Почему-то дама решила, что блюститель Созидания у себя дома должен быть добрее, чем на рабочем месте, в министерстве. Вчера и позавчера проверить ей это не удалось: первый раз совещание так затянулось, что она не дождалась, когда я вернусь, вчера я так устал, что домашний секретарь, сообщивший ей: «министр уснул», не соврал.

Сегодня я вернулся рано и отговорок нет. Моя репутация, как говорят в народе, трактирная скатерть, но зачем добавлять густое пятно «мучитель бедных женщин»?

— Распорядись, чтобы ее пропустили, — велел я, окидывая взглядом пространство — что из вещей может стать особо любопытным для постороннего глаза и вызвать толки?

Прошелся по кабинету, остановился, чтобы позволить двум лапам со втянутыми когтями опереться о мои колени, а влажной мордочке ткнуться в руки.

Домашних катланков называют «котами для ревматиков». Когда он кладет передние лапы вам на колени, погладить мордочку можно не нагибаясь.

«Му-у-урл, мне остаться?» — спросила Крошка.

«Не надо, — мысленно ответил я, поглаживая катланка. — Если она испугается, пойдут слухи, что я держу в доме опасных диких зверей. И еще хуже, если она не испугается, погладит тебя, а ты мурлыкнешь в ответ. Мне придется исполнить любую просьбу».

«Вот еще, буду я мурлыкать кому попало».

Большая кошка неторопливо покачала головой и удалилась. Вовремя, так как в дверь уже деликатно постукивал секретарь.

Когда входит посол чужой державы, перед ним идет герольд, сообщающий о важном визите. Герольдом незнакомой дамы был аромат. Нет, не дешевых духов. Но смешивать три даже самых дорогих аромата… Помещение придется проветрить.

Мне можно было даже не приглядываться, как одета незнакомка. Впрочем, такое сочетание золотого с зеленым и красным не позволит потеряться в толпе.

— Здравствуйте, добродетельный брат Этьен, я Лианса Шивонэ. Приношу глубочайшие извинения за непродуманный, неразумный и неосмотрительный поступок моего несчастного мужа — только несчастному человеку могла прийти в голову мысль о таком злодеянии. Надеюсь, ваша рана уже исцелена?

Исцеленная рана напомнила о себе короткой, но ощутимой болью в боку. Славный профессор, точнее его славная внучка, сделали все как надо, но предупредили — чувствоваться будет недели три. Прошла половина срока.

Не люблю современные церемонии, но слово «сестра» к жене такого негодяя неприменимо.

— Садитесь, горожанка Шивонэ. — Я указал на стул, выдвинутый секретарем. — Я разделяю ваше мнение о дерзости и неосмотрительности поступка вашего мужа, но непродуманным его бы не назвал: прихватить на мануфактуру заряженный свинцовник — не секундный импульс. Что вы готовы сказать еще, кроме изъявления сочувствия и извинений?

Следующие три минуты я так и не понял, скучал или наслаждался. Мальчишкой мне доводилось переодеваться конюшонком, сбегать из дома и посещать грошовые спектакли для простонародья, два гроша — стоячее место, пятак — стул. Я не скаредничал, но старался стоять, чтобы грызть орехи, кидаться скорлупой в сидящих буржуа и кокетничать с девицами. И конечно же, смотреть спектакли: «Любовь и клинок», «Кровавый амур», «Дьявол кроется в будуаре». Насколько мне известно, репертуар не изменился, просто в названия добавлено слово «добродетель». Благородные злодеи, а иногда и неблагородные разбойники рассказывали со сцены, как дошли до нынешней жизни.

Похоже, мы смотрели одни и те же спектакли.

— Обида каплей за каплей наполняла сердце несчастного, он заглушал темный голос внутри, но был бессилен. И вот однажды эта чаша…

— …излилась подобием взорвавшегося вулкана, — перебил я просительницу, повысив тон, — и пламенный поток истек, никого не щадя в своем гневе… Горожанка Шивонэ, вы хотите, чтобы ваш неосмотрительный супруг остался жить? — добавил я тоном деловых совещаний.

— Да, — прошептала она.

Похоже, пыталась выдавить слезу, но домашней репетиции оказалось недостаточно.

— Я уже позаботился об этом. На послезавтрашнем суде огласят мое мнение как пострадавшего: «Там, где не было смерти, не должно быть и казни». Не пророк, но предсказываю приговор: пожизненное штрафное колесо.

— Вы очень милосердны, благородны и добродетельны, — с чувством сказала супруга негодяя.

Я понял это чувство, точнее чувства: наигранное чувство благодарности и не скрываемое чувство, что вот это милосердие для нее как раз второстепенно.

— Но все деньги, найденные в доме, пусть их и было немного, конфискованы, — продолжила она.

— Это закон, — вздохнул я. — Работники, даже на штрафном колесе, получают жалованье. Половина причитается Городу на возмещение ущерба, половина половины — на прокорм заключенного, остальное получите вы, — договорил я официальным тоном, понимая, что это издевательство.

— Остальное — три медяка в месяц, — вздохнула Лианса, — а у меня две взрослеющие дочери, непривычные к тяжелой работе. Денег в доме, — повторила она, — и правда было немного. Я не знала, что он вымогает взятки.

Меньше всего мне хотелось шутить и спорить. Город Свободы — не то место, где мошенники могут копить. Конечно же, негодяй тратил взятки в лучших тавернах с кабинетами уединений. Потом, притащившись домой, кидал жене остатки — купи какой-нибудь наряд, может, сам покупал дорогие духи. Может, приносил сладости девчонкам.

Сама мадам, конечно, знала о занятиях мужа, но девочки не виноваты. К тому же в ее лице было что-то знакомое.

— Вы живете при мануфактуре? — спросил я

— Да, но нам велено искать другое жилье.

— Можете жить в нынешнем, — сказал я. — Будете надзирать над кухней для рабочих, советую не повторять ошибки супруга. Также я разрешаю взять в дом жильца. Копите приданое для дочерей.

Мне показалось, будто ароматы гостьи стали еще настырней, а ткань платья — ярче. Не говоря о лице. Невольно перед внутренним взором вдруг встала совсем другая женщина: за серой обтрепанностью неприметного наряда лепесточницы — внимательные глаза, чистое спокойное лицо. Не красавица, но отчего-то запомнилась.

— Гос… брат Этьен, вы столь добры и милосердны. Вы снизошли ко мне, живой вдове преступного мужа. Я…

Гостья привстала, придвинула стул.

— Вы увидели во мне несчастную женщину. Вы так добры. Так добродетельны. И… И так одиноки. Как я бы хотела вас отблагодарить!

Да, я одинок. Пожалуй, единственный плюс наступившей свободы — то, насколько просто стало развестись. Моя бывшая жена, надеюсь, счастлива.

А вот насчет «отблагодарить» — это из пошлой пьески, над которой смеются даже мальчишки. Теперь стало понятно и ее платье, и духи. Она решила дать взятку собой.

Хорошо хоть, не привела дочку! Или двух сразу.

Я позвонил в колокольчик.

— Приготовьте предписание на мануфактуру, — сказал я секретарю, — и отправьте завтра. Покажите выход горожанке Шивонэ, распорядитесь проводить до дома. Я проверю, как было исполнено мое поручение, но очень прошу вас не обращаться ко мне без необходимости. Всех благ, здоровья дочерям!

Наверное, я встал слишком порывисто — просительница прервала поток благодарностей и заструилась к выходу, шурша платьем.

Я открыл окно. Должно выветриться скоро. Снова вспомнилось, кого на одну секунду напомнило мне ее лицо. Та самая странная посетительница Головы-на-плечах с еще более странным и почти знакомым маленьким пациентом. «Почти» — не хочу признаться сам себе, что это он, потому что помочь не смогу.

Нет, она точно не смогла бы так себя вести. Она не девица. Но сохранила то, что женушки и вдовушки Города в эти годы почти не умеют хранить, — женское достоинство. Это чувствовалось во всем, даже в простом повороте головы.

Очень странная, очень интересная женщина. Ставшая хранительницей ужасной тайны. Но при этом интересная мне и без нее.

«Крошка, ты согласна?»

Длинная кошка внимательно взглянула на меня. И вдруг подняла уши, а шерсть встала дыбом.

Ничего хорошего такая реакция не предвещала.

— Брат Этьен, — быстро сказал секретарь, раскрывший дверь без ритуального стука…