Глава пятая. Препятствия большие и малые

Эпона так и не нашла в себе сил отказать невестке и теперь под цокот копыт приближалась к сестринской встрече, о которой та прожужжала ей все уши. Покачиваясь в карете, Эпона мрачно думала, что от десятка таких, как Беатрис, у нее лопнет голова. И лучше было бы провести это время в обществе тетради по истории инквизиции.

Девушку кольнула неприятная мысль: вдруг среди мужланов, с которыми пришлось провести последние недели, она стала воспринимать женщин свысока? Но нет. В Дин Эйрин студентки были какие-то… другие, не похожие ни на Беатрис, ни на мать Эпоны. Менее суетливые, восторженные и пустословные. Менее напоказ хрупкие и вечно усталые без болезни и причины.

Возил Эпону дядюшка Том – когда-то кучер, с годами он утратил молодцеватую выправку и стал еще неторопливее, потому был переведен вываживать лошадей, не давая им застаиваться, и по мелочи шорничать. Это был самый невозмутимый человек в прислуге особняка, видимо, поэтому ему и поручили карету Эпоны, понимая, что прежнюю службу старик не забыл. Молчаливый и несуетный, он, казалось, успокаивал пространство вокруг себя, включая лошадей и Эпону, одним своим видом. Еще одним его талантом было никогда не спешить и при этом никогда не опаздывать.

Степенно подставив руку, чтобы Эпона вышла из кареты мимо осенней лужи, старик поинтересовался:

– Доложить о вас, леди?

– Не нужно, я сама. Я могу задержаться. Если у тебя дела в конюшне или семья, возвращайся без меня, я люблю ходить пешком.

Дядюшка Том посмотрел на Эпону с мягким укором – примерно, как на жеребенка, объевшего розы герцогини.

– В бархате, стало быть, через весь город ножками пойдете, мимо шушеры разной. Ну-ну. Я уж обожду.

Для него это была длинная речь.

Графиня Мур обитала в двухэтажном особняке, который прятался за огромными дубами, уже украшенными к близящемуся Самайну стеклянными фонарями в виде яблок со свечами внутри. Очень красиво, очень дорого. В садовой беседке за живой изгородью из жимолости собрались всего семь женщин. Графиня Мур сообщила, что некоторые не смогли почтить встречу своим присутствием, «так как были нужны своей семье, и долг перед семьей мы чтим превыше всего».

Эпона натянула вежливую маску, но даже сквозь нее пробивалось недоумение от слишком выспренных слов. Таким тоном обычно произносят речь на могиле полководца.

Беседка была странным выбором для октября, но в ней оказалось тепло – возле каждой гостьи поставили грелку, большой железный шар с горячими углями внутри. Двое мальчишек-слуг стояли снаружи и меняли угли время от времени.

Хозяйка, пышная темноволосая дама лет тридцати, с большим рубином на шее, была Эпоне смутно знакома. Кажется, графиня овдовела года три назад и до недавних пор жила в уединении, занимаясь хозяйством. Судя по всему, у нее получалось неплохо – дубовая роща вокруг особняка выглядела продуманно ухоженной, вымощенная белым камнем дорожка подновлялась вовремя, беседка хранила признаки тщательно созданного уюта. Магрибские подушки, свечи чистейшего медового воска, медвежья шкура на полу и низкие скамеечки под ногами. По центру беседки стояло возвышение, смысл которого Эпона не смогла угадать – оно было накрыто расшитой яркой тканью.

Эпону посадили на почетное место по правую руку от графини, налили горячего вина с медом и толикой перца – сам магистр Мандевиль похвалил бы это вино, не говоря уж о том, что перец порой стоил дороже золота, Эпона это знала. Графиня и помогавшая ей Беатрис, приехавшая задолго до Эпоны, сами расставили серебряные подносы с миндалем в меду, чашечками рисового пудинга на сливках, творожными пирожными.

Напротив Эпоны сидели две юные, похожие друг на друга хохотушки, в их небрежные локоны были вплетены оранжевые цветки «мэриголд», недавно завезенные с дальних южных островов и вошедшие у столичных дам в большую моду. Они цвели до поздней осени, радуя своей яркостью. Девочки громко шептались о том, куда вчера отправился со своей свитой наследный принц Эдмунд, который, в отличие от брата, все еще не был помолвлен и оставался властелином девичьих грез. Их представили Эпоне как сестер Мэйвинтер, Салли и Молли.

Серая дама в сером платье застыла в углу над вышивкой. Серебристые стежки ложились один к одному, заполняя контур оскаленной волчьей морды. Чем-то похожа на Мавис, подумала Эпона, на Мавис, у которой так и не появилось друзей. Ее звали Диана Мур, видимо, дальняя родня графини.

Последней была яркая и красивая рыжая девица, которая единственная бросала на Эпону тревожные взгляды, хоть и улыбалась приветливо. Она ничего не говорила – просто молча сидела, сминая в руке платок с вензелем. Графиня обращалась к ней «Алиса», но словно забыла представить, сбившись на другую тему:

– Я рада, что наша маленькая семья разрастается. Сестер становится больше. Такая радость каждой женщины – знать, что у нее есть сестры. Те, кто счастлив выслушать, поддержать на пути, идти вместе. Не так ли, мои дорогие? Угощайтесь, прошу! И в ожидании ритуала поговорим о приятном для любой из нас – о том, что вы делаете или собираетесь сделать для уюта вокруг себя. Леди Эпона у нас сегодня впервые, и мы знаем от милой Беатрис, что у нее совсем мало времени, ах, эта учеба! Поэтому она может пока не отвечать, прошу, дорогая, просто наслаждайтесь, творожный крем вышел нежнейшим, я добавила чуть лимона и каплю превосходной настойки из абрикосов. Что же скажете вы, мои дорогие?

– Мы с сестрой развесили по дому букетики сухоцветов, – сказала то ли Салли, то ли Молли, – и окурили благовониями постель. Теперь в ней снятся самые лучшие сны!

– Про принца, – громко шепнула вторая Мэйвинтер, и все рассмеялись, как смеются баловству ребенка.

– О, вам известно мое деяние, драгоценная кузина, – заулыбалась серая дама, – но почему бы не сказать для чудесных наших сестер? Я проветрила рубашки всех в доме на утренней росе и на вечерней, чтобы они приобрели аромат и силу свежести с толикой осенней задумчивости.

Эпона изо всех сил держала лицо, словно рубашка с ароматом задумчивости была для нее чем-то совершенно естественным. Смеяться было определенно невежливо.

– Я мало чем могу похвастаться, – заговорила Беатрис, робко поглядывая на остальных, – мои таланты малы, воображение скудно. Но мне удалось окончить вышивку шелком, и цветы, как я осмеливаюсь думать, удались. Это будет подушка для нашей спальни.

И тут Эпона поняла, что ей кажется странным – почему хочется отвернуться и, быстро перебирая ногами, уйти как можно дальше, обгоняя неторопливую езду дядюшки Тома. Неправильность. Нарочитость. Улыбки слишком широкие, жесты слишком резкие, блеск глаз слишком яркий, голоса слишком высокие и восторженные. Каждая здесь будто была на грани между хохотом и рыданием. Эти дамы сейчас испытывали восторг от каждой мелочи, и не испытывать его в их кругу считалось неприличным. Эпона не могла бы даже повторить яростную улыбку графини Мур или страсть в глазах серой Дианы. А старайся она – у нее вышел бы разве что угрожающий оскал.

– Повторим же наш ритуал сестринства, – снова вступила хозяйка. – Прошу, дорогие, угощайтесь, пока наша Алиса настраивается. Вы же знаете, что он отнимет много сил. Сразу после подадут пирог с беконом и индейкой.

Эпоне мгновенно перестало быть скучно – она словно окончательно проснулась от сладкого назойливого облака уюта. Насколько ей было известно, ни одна из этих женщин не училась в Дин Эйрин, разве что Алиса. Значит, и магических способностей у них не было, или они были очень слабы. Но тогда при чем тут ритуал? Если хочешь раскрыть тайну, играй роль дальше. Сделай вид, что рада принять участие.

Эпона чувствовала себя лошадью среди певчих птичек, но, по правде говоря, ей никогда не хотелось быть канарейкой. И теперь она понимала, что эти птички не такие уж певчие. За яркими перышками и звонкими голосками прячется что-то еще.

Графиня Мур дала знак Алисе, и та, поднявшись, подошла к возвышению посреди беседки. Девочки Мэйвинтер тоже поднялись и привычным жестом сняли с него ткань. Под ней оказалось сооружение из веток, шишек, ягод, мха и свечей, похожее на обычное украшение к Самайну, но слишком большое и вычурное – ветки обвивали низки блестящих бус, вниз свешивались такие же блестящие подвески. Внутри этого гигантского венка лежали фрукты и орехи, стояла чаша с медом, в которой норовила утонуть оса.

– Сестры! – Алиса говорила страстно и, вместе с тем, явно заученными фразами. – Я призываю каждую из вас открыться эфиру и почувствовать, как ветер касается вас, благословляя эту встречу и наш союз. Закройте глаза. Чувствуйте эту легкость, это единство со всеми четырьмя стихиями, что приходят к нам помочь в дороге. На пути женщины, хозяйки, невесты, жены. Искры костра семейной любви. Речное течение женской мудрости. Земное основание женственности. Дуновение ветра любви. Чувствуете, как сплетаются в вас эти четыре силы?

Эпона послушно закрыла глаза, но чувствовала только тяжесть в желудке после действительно превосходного пудинга. Алиса явно пыталась повторять действия мага-ритуалиста, но это выглядело детской игрой в магию. У нее были способности, но посредственные, и если она училась, то дома. Зачем эта игра? Вопрос этот вертелся беспокойной букашкой, жужжал, отъедая все внимание, но спать больше не хотелось.

Разнесся почти удушливый запах благовоний и дыма – видимо, Алиса бросила в огонь свечей сандал и еще какую-то смутно знакомую Эпоне смесь. Голос Алисы звучал звонко и восторженно, а речь все больше напоминала своим ритмом песню. Но не ту, которой радовали слух придворные менестрели или бродячие певцы городских перекрестков, а ту, ритмичную и грубоватую, с которой ходили отряды стражи. Эпона слышала, как другие дамы вторят Алисе, их голоса становятся все звонче, некоторые даже вскрикивают от избытка чувств. Самой ей было неловко, будто она находилась в зале замка, а вокруг все гостьи вместо платьев оказались в нижних рубашках. Приоткрыв глаза, она заметила, что дамы вокруг выглядят так, будто бежали или только что вышли из чрезмерно горячей купальни. Их дыхание сбилось, лбы блестели, волосы растрепались. Только Алиса стала будто свежее. Ее щеки разрумянились, а взгляд стал таким, как у Фарлея, когда тот мнил себя главой семьи. Кто же эта рыжая девица, которую здесь почитают за ритуалиста? И этот кружок домашней магии явно смотрит ей в рот. Эпоне было трудно стряхнуть с себя липкое ощущение, будто кто-то попытался коснуться ее против воли, отступил, но оставил следы грязных рук на платье, на коже и на душе.

Дальше было проще – ритуал закончился, подали и разрезали пирог, разговоры пошли обычные, скучноватые. Предстоящие балы, рисунки новых вышивок из Магриба, синие и лиловые шелка из Раджастана, помолвки… Эпону ласково, по-сестрински жалели из-за учебы, восхищались ее женихом. Она говорила мало, ссылаясь на головокружение после ритуала, дамы заботились о ней, укрывали шалью, наливали вино.

Эти посиделки, кажется, отбирали больше сил, чем упражнения на занятиях по военной гимнастике – если бы Эпона делала их наравне с остальными.

В карете счастливая, порозовевшая Беатрис почти сразу заснула, склонив голову Эпоне на плечо. Когда они приехали, Эпона проводила невестку в их с Фарлеем часть дома и вышла посмотреть, как дядюшка Том вываживает сонного ленивого коня – тот тянулся мордой, получал морковь.

– Дядюшка Том, а ты не знаешь, что за рыжая магика была в гостях у графини Мур? Она выходила с нами одновременно. Зовут Алиса, а фамилию нам не назвали.

– Так потому и не назвали, что откуда бы у ей. Вы, леди, дома не говорите, что с такими вот вино пили. Герцог осерчает.

– Такими – это какими?

Старик повернулся к ней, подумал и все же ответил:

– Веселая девица она. Мне вам такое рассказывать невместно. А на учебе этой вашей, может, и пояснит кто.

Ночью Эпона плохо спала. Ей снилось, что она входит в ворота старой крепости и вместо коренастой фигуры магистра Шона Шихана видит графиню Мур в пышном платье с перьями вместо юбки, которая поворачивается и говорит голосом Астина Гиллагана: «Ну что же вы, дорогие мои, время еще не настало. Закройте глаза и почувствуйте, как эфир переносит вас через козла».

Утро было солнечным и свежим. Оно развеяло странные сны, а теплый южный ветер подарил бодрое настроение. Эпона впервые стучалась в ворота с радостным предвкушением – в конце концов, она была уверена, что не придется говорить с придыханием и слушать про вышитые подушки и проветренные рубашки. Она улыбнулась лопоухому стражнику, который обескураженно покраснел.

– Надеюсь, вы успели меня запомнить? Студентка экстраординарного курса инквизиции, леди Горманстон.

От этой скороговорки стражник покраснел еще больше, но потянулся открыть засов:

– Доброе утро, госпожа инквизитор, ваши там уже собрались.

Услышав, что ее именование, придуманное Шоном Шиханом, разошлось, Эпона вздохнула, но не стала перечить. Если она выдержит все испытания, название станет правдивым. В какой момент ты заканчиваешь быть начинающим и становишься инквизитором? Слишком философский вопрос для раннего утра.

Гимнастический зал, где собрались почти все ее соученики, показался неожиданно уютным. В солнечных лучах, проникавших сквозь узенькие квадратики стекол, клубились пылинки, по полу носились блики. Деревья за окном трепал по макушкам ветер. Последнее тепло перед Самайном и его предзимьем.

Высокий потолок отражал ровный гул многих голосов, не давая различить слов. Эпона поняла, что впервые не чувствует раздражения. Ей нравится ощущать реальность мира. Его живую душноватую терпкость, которая осенью особенно ярко чувствуется, когда смешивается запах земли, яблок, прелой листвы, дыма, книжной пыли и лошадей. Она больше не видела сплошную массу отвергавших ее незнакомцев, а различала в толпе ожидавших преподавателя студентов отдельные лица. Худенький парнишка, боязливо жавшийся за более крупными соседями, встретил ее взгляд и чуть улыбнулся – Эпона поняла, что улыбнулась ему первая.

Рыжий веснушчатый парень возмущенно наседал на черноволосого, из-за острых плеч и скул похожего на ворону. Тот смеялся:

– Наш Конайре краснеет и не хочет рассказывать, к какой такой прекрасной даме шляется в веселый квартал, вы смотрите!

– А я тебе говорю, Рори, что это не твое собачье дело, и отвянь!

– А я тебе отвечаю, что надо быть с товарищами подружелюбнее и делиться секретами. Вот расскажи, верно ли, что твоя зазноба уродина, каких поискать, потому работает подальше от фонарей?

Кулак рыжего врезался в скулу черноволосого, другие схватили обоих за плечи, разводя.

Подраться серьезнее они не успели. Вошедший в зал Шон Шихан рявкнул:

– Стро-о-ойсь!

И будущие инквизиторы торопливо вытянулись в местами ровную линию.

– Вы уже знакомы с магистром Хилли. Он ходит с тростью и забивает вам голову байками о старинных делах. А знаете, почему Леннан Хилли хромает? Маг-убийца из графства Мур оказался быстрее и ловчее. Так что моя задача – сделать так, чтобы вы на своей шкуре почувствовали, как важны сила, скорость и ловкость. Однажды они спасут вам жизнь. Или нет. Зависит от того, насколько вы отличаетесь от мешков с репой. Сегодня все… кроме госпожи инквизитора, пройдут путь выживания. Первые трое сильно облегчат своей голове работу на будущем испытании. Последние – будут таскать мешки с репой и зерном на кухню. Как говорят наши целители, когда нас травят, подобное к подобному. Все понятно? А теперь быстро за вещами. Я вам приготовил пару-тройку ям с д… грязью по уши за городом.

По линии пролетело «да». Эпона вспыхнула, но сейчас не могла выйти из строя. Да, в юбке не подпрыгнешь, не подтянешься, не пролезешь между острыми кольями. Но… если бы нашли даму, которая отследила ее прохождение, она бы и без юбки показала этим увальням, как не быть репой. Но кто будет менять правила ради одной девушки? Только не Шон Шихан, у которого определенно даже жены нет. Он, наверное, в последний раз видел близко женщину, когда мать его рожала! Иначе сложно объяснить такое подчеркнутое желание держаться подальше, от которого веяло страхом. Почему-то мужчины часто прячут страх именно за высокомерием.

Она все-таки подошла к магистру Шихану, загораживая проход между стеной и пресловутым козлом. У него не было шанса пройти мимо ученицы. Крупное сложение Эпоны ей помогало.

– Вам-то что еще, госпожа инквизитор? Хотите помогать мне отмечать тех, кто искупался в…

– Магистр Шихан, почему вы отстранили меня от испытания?

– Потому что не дело благородной даме в грязи валяться, на виду у мужиков. Могли бы посидеть вина откушать. С пирожным.

Эпона вспомнила количество вчерашних сладостей, и ее слегка замутило:

– А как же скорость, сила и ловкость, которые спасают жизнь?

– Чтобы быть секретарем у магистра павлина, то бишь Мандевиля, вам моя наука не нужна, жизни вашей там угрожать некому. А перо с бумагой вы уж как-нибудь поднимете.

– Да почему вы…

– Леди, у нас два выхода. Или вы молчите, но идете со мной и помогаете, или говорите хоть до ночи, но я запираю вас здесь. Можете рассказать вон тому козлу все, что хотели мне.

Эпона едва не задохнулась от злости. Золотая клетка захлопывалась, и пока не было возможности даже подставить ногу, чтоб ее створки не встретились. Пока. Она найдет способ обыграть Мандевиля. Будем считать это первым экзаменом. Ведь опасные маги не глупее ее наставника.

Она молча кивнула и пошла за магистром Шиханом.

Они стояли на сколоченном из свежих сосновых бревен помосте. Одуряюще пахло смолой и деревом. Препятствия, которые на своей дороге выживания должны были преодолевать будущие инквизиторы, расстилались внизу, под холмом, с которого, как орел, следил за ними Шон Шихан. Почему-то очень хотелось сравнить их помост с гнездом.

Перед Эпоной стоял наклонный письменный стол, вытащенный из аудитории, а на нем – листы бумаги и перо с чернильницей. Ей следовало разборчиво написать имена всех, кто участвовал, и поставить отметки, с какими препятствиями кто справился, а кто нет. «Привыкай к секретарской работе», следовало назвать это задание так. Привыкать Эпона не желала, но пока сил и возможностей ругаться с магистром Шиханом не было. Доказать ему свою силу и ловкость она не могла.

Первым пошел крепкий парень с длинными руками, который легко подтягивался на стене и ловко прополз по лабиринту из деревянных дуг, под которыми можно было двигаться, только скользя врастопырку, по-лягушачьи. Подручные Шона Шихана не поскупились с водой, так что полз парень по грязи, его руки и ноги, стоило на минуту замереть, погружались в жижу. Он не упал с натянутой на высоте человеческого роста над землей веревки, по которой лез, обхватив ее руками и ногами, только комья налипшей грязи падали в траву. Вынырнул из полосы густого дыма – двое помощников разожгли огромный костер из старых тряпок, листьев и веток. Ловко запрыгнул на гладкую стену, перевалился через ее край и понесся дальше. Шон Шихан смотрел на это, все больше хмурясь.

– Медленно, су… – обернувшись на Эпону, он исправился: – Может лучше, медведь толстожопый! Вы пишите, госпожа инквизитор, что все прошел чисто, но с такой-то скоростью колченогой козы от смерти не убежит.

– Так и писать, наставник Шихан? – отозвалась Эпона, макая перо в чернильницу.

Кажется, она выбрала верный способ поведения. Преподаватель засопел, расправил усы и проворчал.

– Ну найдите, как смысл передать, вас же в университете учили.

Она писала о нерасторопности студента и впервые задумалась о том, кто такой Шон Шихан. Неужели он сам не учился в Дин Эйрин? Почему ей так не терпелось начать реальные расследования, но узнать больше о наставниках или соучениках не довелось? Этих людей Эпона видела, как стиснувший зубы угловатый студент сейчас воспринимает деревянную стену с канатами и брусками-ступеньками. Не человек, а препятствие. Что сказала бы любимая сестра Эшлин, увидев это? В траве у реки могут скрываться горькие корни, но это не делает весь луг ядовитым.

Из раздумий, не мешавших записывать за магистром Шиханом, Эпону вывел громкий крик боли. Один из студентов, тот самый Конайре, сорвался с каната, точнее, рухнул вместе с порвавшимся канатом. Падая, он ударился о деревянный брус опоры и лишь потом свалился в растоптанную соучениками грязь. Шон Шихан жестом приказал Эпоне оставаться на месте и побежал туда, куда уже рванулись помощники. Бежал он размеренно, но очень быстро.

Юношу увели, хотя правильнее сказать, унесли. На одну ногу он встать не мог совсем. Веревку заменили. Наставник Шихан вернулся и дал отмашку продолжать. Теперь студенты осторожничали, и Эпона бесконечно слышала, как их подгонял словом преподаватель.

– Отметьте, что веревка была намазана отваром разрыв-травы. Тут повсюду растет. Проверить руки после испытания – на желтые пятна. У кого найду, руки как раз и поотрываю, – мрачно бросил Шон Шихан, не отводя взгляда от проходящих «путь выживания». – Так, этому чибису, как там его, Маккуин, напишите, что скорость – это еще не все, надо внимательно идти, не проскакивая препятствия. Тоже мне хитрый нашелся.

Эпона обмакнула перо в чернильницу и одним росчерком убила надежду будущего инквизитора Маккуина на зачет. Шон Шихан любил давать прозвища и ловко подмечал особенности учеников. Гладкие волосы и неожиданный вихор спереди, точно как хохолок у чибиса. Это был тот самый, мелкий и улыбчивый, – Эпона почувствовала укол жалости.

Слова о разрыв-траве ей очень не понравились. Неужели кто-то среди соучеников такая же подлая тварь, как ее родной братец Фарлей? Если он поступил так, значит, по жребию был одним из первых и точно не боялся свалиться с каната сам.

– Магистр Шихан, могу я спросить?

– Валяйте.

– Как быстро действует разрыв-трава?

– Она вызрела, так что быстро, но не сразу. Считайте, за пару человек до О`Хара этот паскуденыш шел, ну самое большое – за трех. Шел, траву растертую в ладонях держал вместе с веревкой и прямо у нас на глазах веревку и мазал. Не болтаем, пишем.

Когда последний испытуемый, долго болтаясь на канате, наконец зацепился ногами за прорезь в деревянной стене и кое-как на нее взобрался, а потом съехал вниз по ступенькам, большей частью на собственном заду, наставник объявил построение. Будущее инквизиции королевства Далриат вытянулось в линию. Эпона, повинуясь кивку Шона Шихана, встала в конец шеренги. Теперь записи были у него под мышкой, поэтому он не размахивал рукой, а просто насупил брови и шумно вздыхал после каждой фразы.

– Даже трехногая собака справилась бы лучше! Тот, кто делает быстро, не успевает думать, что именно. Тот, кто делает правильно, ползет, как беременная жужелица. Понимать, что делать, надо до того, как столкнулся с препятствием. Башка должна быть на шаг впереди. И еще. Руки перед собой вытянули все! Р-р-раз! Ладонями вверх!

Он шел по ряду, внимательно вглядываясь в исцарапанные, грязные ладони со свежими мозолями и ссадинами. Наконец остановился. Схватил черноволосого Рори за запястье, так что тот жалобно пискнул.

– Это что? – рявкнул он так, что вздрогнул весь ряд.

– Пальцы, наставник Шихан, – пролепетал студент.

– Остришь?! Отличник в алхимии или папаша вором был?

– Да как вы смеете!

– Я смею? Как ты смеешь использовать свою силу для непотребства!

– Он меня ударил!

– Мститель, значит? – прошипел магистр Шихан, и по лицу его было видно, что он с трудом сдерживает желание придушить виновника несчастного случая. – Все могут идти отмываться, кроме этого. А вам, госпожа инквизитор, надо особое приглашение, дамское?!

Эпона поняла, что Рори не сочувствует, но ей боязно, сможет ли, оставшись наедине с ним, наставник не пойти дальше в проявлении своего гнева. Она считала, что предотвращать убийства – точно инквизиторская задача. Впрочем, Эпоне не приходилось слышать, чтобы наставники убивали учеников. По крайней мере, в последнюю сотню лет они делали это только морально.

Во дворе, вокруг колодца, собралась толпа мокрых и шумных полуголых парней, поэтому Эпона предпочла туда не сворачивать. Она направилась к одной из аудиторий, где обычно неистовый Фаолан Кейн задавал каверзные задачи, которые предполагалось справедливо решать с помощью закона и такой-то матери. В коридоре ветер носил из угла в угол клок пыли, видимо, все преподаватели были на собрании в кабинете магистра Мандевиля. Войти в зал она не успела, услышала сквозь рассохшуюся дверь голоса и замерла. Двое студентов спорили, не замечая ничего вокруг.

– Тирни, теперь все. Я хромаю сильнее магистра-историка! Мне в жизни не справиться. Ты же помнишь правило, кто провалил дорогу выживания, тот получает самое трудное задание. В прошлый год, я слышал, ночью на кладбище ходили. И подсадной маг отбивался как настоящий.

– Конайре, просто возьмешь мою задачу, я пришел вторым по скорости. Если наставник Шихан не вложит в конверт что-то простое, я съем свою шляпу. Потом скажем, что спутали конверты.

– Твою шляпу давно пора съесть, чтобы ты купил наконец новую, взамен этого блина! Но мне подачек не надо. Сам справлюсь. А не справлюсь, так мне и надо.

– И вылетишь. И зарабатывать будешь на это еще год. Зачем ты этому мстительному ублюдку в рожу дал, а? Потерпеть нельзя было?

– Затем, что Оливия.

– И что Оливия? С нее бы убыло? Он же не ей это сказал.

Одного Эпона узнала по голосу. Рыжий, свалившийся с каната, Конайре О`Хара. Второй, видимо, Тиарнан Макдоннел – сегодня Эпона выучила большую часть имен. Они говорили как близкие друзья, и Эпона ощутила грусть и острую зависть. Их дружба напомнила ей о тех, кто остался в Дин Эйрин. О названной сестре и соучениках, которые разбрелись: Мавис, Кхире, Аодане.

Глаза затуманились от неожиданно подступивших слез, но она сдержалась, тем более что какая-то идея уже смутно крутилась в сознании.

Значит, удар о землю оказался столь силен, что Конайре не смогли быстро вылечить целители. Но не прошедший оба испытания чаще всего вылетает. Эпона тоже не прошла путь выживания, но в ее случае справедливостью и не пахнет. У нее-то в конверте точно будет что-то простое и посильное любому.

Конверты.

Тиарнан предлагал другу поменяться.

Эпона решила, что будет делать, и едва не вскрикнула от радости.

* * *

На город наползали сумерки, но луна уже появилась из-за горизонта. Пахло скорым снегом. Эдвард стоял в тени отцветшего куста гортензии и все еще считал свою идею прекрасной. Правда, высота балкона и старинные выщербленные камни особняка Горманстонов его не радовали. Но младший принц считал себя человеком смелым и способным на деяние настоящего рыцаря. В конце концов, он соскучился.

Через пять минут принц уже осознал себя в шести или семи футах над землей. Он цеплялся одной рукой за каменный выступ, другой – за стебли плюща и молил небо, чтобы тот не был в горшке. Почему-то прекрасные незнакомцы, о которых он читал в рыцарских романах, взлетали на балкон дамы одним прыжком. Эдвард был довольно ловким, но сейчас застрял в том неудобном положении, когда слезть не позволяет упрямство, а забраться выше – все остальное. Как и всегда, в случае принца, упрямство победило. Стиснув зубы, Эдвард подтянулся на одной руке и все-таки смог закинуть ногу на край балкона. С плюща летели листья, но он все еще благородно выдерживал его тяжесть.

И тут принц снова замер, услышав тихий отчетливый голос. Эпона говорила что-то у окна:

– Не знаю, Эдвард, душит ли порой тебя твое имя так, как меня мое. Ведь королевская фамилия тяжелее, а мне предстоит примерить ее, как бы мы от этого ни бежали. Ты пишешь, что встреться мы на лугу у реки, как деревенские, то сначала бы едва не убили друг друга, а потом… можно ли забыть обе тяжелые фамилии и, взявшись за руки, друг друга звать по именам?

– В чем сложность? Хочешь – будем! – ответил Эдвард прежде, чем понял, что она его не видит.

– Кто здесь подслушивает?! – раздалось над его головой, и Эдвард увидел упершиеся ему в грудь ножки стула. Эпона в гневе и ночной рубашке была прекрасна. Недописанное письмо, которое она читала вслух, слетело к ее ногам в вязаных теплых чулках, добавлявших сцене деревенского колорита.

– Выбирайся из плюща, вор ты или соглядатай! Иначе даже магистр Астин Гиллаган не скажет по твоим останкам, как ты умер!

– Тогда магистр Эремон скажет. Потому что отец запретит ему есть пироги, пока тот не раскроет это дело.

– Эдвард?! Почему ты здесь… висишь?

– Хотел видеть тебя, а герцога Горманстона с Фарлеем не очень.

Он отказался от протянутой взамен стула руки и все-таки завершил восхождение на балкон, правда, не особо изящно. Но после падения быстро вскочил, оценил выражение лица Эпоны как в меру приветливое и обнял ее. Судя по тому, что стулом по спине не получил, то угадал ее желание.

Когда-то они были одного роста, теперь Эдвард был чуть выше, как раз настолько, чтобы, обнимая, касаться щекой виска. Ее волосы, собранные на ночь в косу, пахли речной водой и горькими травами. Никаких благовоний.

– У тебя получилось. Как это все… неприлично.

– Да, у вас неприлично высокий балкон, леди, – улыбнулся Эдвард, – зато я могу быть уверен, что менее ловкие, чем я, поклонники не достигнут цели. А если что – узнают стул с необычной стороны.

– Что в ней необычного? Четыре ножки.

Они так и не разомкнули объятий. Обоих охватило одинаковое чувство тепла и спокойствия, которого так не хватало вокруг в удущающем одиночестве. Когда между тобой и другими растет стена, больше всего согревает, если кто-то хочет и может на нее влезть. Даже идя по улице, можно чувствовать себя в высокой башне. А в объятиях есть волшебство, которое разрушает башню и убивает тоску, страх, неуверенность, старую боль. Объятия близкого – защитный амулет от жизненных злоключений.

– Так почему ты здесь? Разве ректор Бирн не должен сейчас учить вас ритуалам? – наконец разрушила тишину Эпона и первая отступила на шаг. Они все еще стояли очень близко, так что еле заметный ветер трогал выбившуюся из косы прядь волос и щекотал ею щеку Эдварда.

– Для ритуала. Целительского. Сестре нездоровится, и ей сказали, что дело может быть в опасных чарах. А чтобы защитить от них, нужен я. По-моему, она все надумала, если честно, но меня отпустили – все равно вот-вот празднование Самайна и занятий не будет.

– Если бы ты был вещью, то явно талисманом на удачу, – вздохнула Эпона, зябко передернув плечами.

Эдвард снял плащ и укутал ее.

– Простудишься и зачихаешь какого-нибудь злодея насмерть, – улыбнулся он, снова сжимая вокруг Эпоны кольцо рук. Так было еще теплее, наверно, поэтому ее щеки заметно порозовели.

Совсем стемнело. Свет масляного фонаря над окном стал лишь источником теней, но свет из комнаты позволял видеть друг друга. Эдвард поймал себя на мысли о том, что хочет видеть Эпону отчетливо как можно дольше. Ловить отражения чувств на ее лице, раз уж она так не любит о них говорить.

– Ты так сжимаешь меня, будто боишься, что я исчезну.

– Ну, на письма мне одна прекрасная дама не отвечала. Я испугался, что она…

Эпона прикрыла ему рот ладонью, не давая договорить, и едва не отдернула ее, чувствуя, как приоткрылись его губы, легко целуя основание пальцев.

– Зачем ты… – глухо прошептала она, но видела только блестящие радостью глаза младшего принца, который не хотел прерывать почти не поцелуй, но все же поцелуй ради ответа.

И тут дверь в комнату распахнулась, а на пороге появился Фарлей Горманстон. Судя по взгляду и движениям, в нем плескалось не менее кувшина вина.

– Ты?! Какого фомора ты здесь?!