Глава шестая. Первая победа

Эдвард с Эпоной одновременно сделали шаг друг от друга. Лицо Эпоны медленно, но верно наливалось такой злостью, что принцу живо представилось, как из головы Фарлея придется вынимать ножки стула. Поэтому он заговорил первым, давая ей выдохнуть:

– Меня здесь не было, друг мой. И если я вдруг узнаю от какой-то придворной сплетницы, что был… – позврослев, Эдвард научился улыбаться так, что от этой улыбки становилось жутко. Голос его звучал спокойно, но глаза подтверждали, что каждое слово – правда.

Он очень сильно и очень заслуженно не любил брата своей невесты.

– Значит, моя сестра обнималась с ветром и за него же, если что, будет выходить замуж? – съехидничал Фарлей, в котором бродило вино.

– Что ты сам здесь делаешь без стука? – Эпона, наконец, смогла заговорить, до того горло слишком сильно сдавливала ненависть. – Комнаты с пьяных глаз перепутал?

– Пришел узнать, о ком грезит моя ненаглядная сестричка! Вдруг на нее польстился кто-то кроме сосватанного жениха? Слепой какой или нищий.

– Узнал? Вот и убирайся!

– А то что? – фыркнул Фарлей, с вызовом делая еще пару шагов вперед.

– А то советами замучаю, – сказал Эдвард, едва заметным движением сжимая ладонь закипающей Эпоны и отодвигая ее чуть назад. – Судя по тому, что в этот час ты тут с нами беседуешь, ты все еще не разобрался, что делать с женой. А жаль, мог бы, если природа умом обделила, хоть статью похвастаться. Или внуками родителей порадовать. Раз уж им с сыном не повезло.

И тут Фарлей совершил ошибку. Лезть с пьяными кулаками к двум бакалаврам магического искусства – дурная затея. Особенно если один из них недавно изучал ритуал направления магической силы и оба держатся за руки.

Эдвард и Эпона развернулись, словно в танце, вполоборота друг к другу, не разнимая рук – фигура «чаша», идеальна для быстрого накопления силы. «Даю», – шепнула одними губами Эпона. «Беру», – ответил Эдвард. Ритуалистом, пусть начинающим, был все же он.

Времени на это потребовалось примерно как на глоток воды. Фарлей успел подскочить и замахнуться – и взвыть, тряся рукой. И отлетел на несколько шагов. Он попросту ударил в магический щит.

– Повторить? – поинтересовался Эдвард. – Или хватит тебе позора на сегодня?

Фарлей молча развернулся и вышел, пнув напольную вазу. Никогда, впрочем, не нравившуюся Эпоне.

– Я хотел тебе что-то сказать, но забыл, – виновато заметил Эдвард.

– Значит, в другой раз. Уходи тем же путем. Сейчас проснутся слуги, если еще не проснулись. И Беатрис. Уходи, пожалуйста. Увидимся послезавтра.

– А почему не завтра?

– На завтра у меня один сложный план. Потом расскажу, обещаю.

– А лучше бы сейчас. Я умею придумывать сложные планы.

– Послезавтра. Иди.

Эпона долго еще чувствовала тепло его рук и улыбалась неизвестно чему.

* * *

Подменить конверт оказалось легче легкого. Вот и пригодились юбка и накидка – пройти мимо стола, где сидят Конайре и Тиарнан, резко повернуться, взвихрив воздух движением ткани, уронить конверт, извиниться, поднять и положить назад. Свой на место чужого.

Она еще успела краем глаза уловить счастливое облегчение Конайре. Конечно. Задание – подновить список артефактов в кабинете магистра Мандевиля хорошим разборчивым почерком, разделив его на два свитка, опасные и невинные. Работа в тепле и при свете часа на три-четыре, требующая только внимания. Эпона не боялась, что ее хитрость быстро раскроется – сам Мандевиль собирался на какой-то прием едва ли не до рассвета, а конверты традиционно не были именными. Когда все раскроется, задания уже будут выполнены. Если что – она признается. А Конайре не виноват в любом случае.

Ее – теперь ее – конверт принес следующее:

«Ученик! Когда городские часы пробьют семь после полудня, ты должен стоять у южного входа на старое кладбище и ждать еще двоих товарищей. Втроем пройдите к склепу черного камня и задержите там мага-злоумышленника со знаком Рогатого Короля – такой же знак он, так или иначе, оставит на стене склепа, если вы не остановите его вовремя. Никто не должен серьезно пострадать, случайные люди не должны пострадать вообще».

Выглядело довольно просто.

Слишком просто.

Трое на одного подставного. На пустом старом кладбище, где давно не хоронят. У приметного склепа.

Эпона даже не сомневалась, что что-то должно пойти не так.

Дома она попыталась переодеться потеплее и уйти тихо, но, разумеется, столкнулась с Беатрис, жаждавшей сестринского общения и прогулки вместе с дамами – графиней Мур и ее курятником, как мысленно обозвала их Эпона. Пришлось объяснить про испытание. Беатрис едва не упала в обморок:

– Но, сестрица, это ведь может быть опасно. И неужели ты пойдешь туда пешком? Прошу тебя, дорогая, ну хотя бы в карете. Это ужасно далеко, там даже брусчатки нет, ты пойдешь прямо по грязи.

Разговор донесся до герцога, и тот, не вдаваясь, буркнул:

– Повезет дядюшка Том. И обратно тоже.

На попытки Эпоны возразить дверь в кабинет герцога громко закрылась. Беатрис извинялась, всплескивая руками и заверяя Эпону в своей бесконечной любви. От заверений потихоньку начинала болеть голова.

Дядюшка Том поручению удивился примерно никак, но, оглядев Эпону, уточнил:

– По кладбищу, стало быть, сигать будете? А то и драться выйдет?

Эпона только кивнула, на объяснения сил и желания не было.

– Извините, если не так скажу, но вы бы порты надели под платье-то.

Старик оценил ее взгляд и пояснил:

– Ну, мужские порты. Веревкой подвяжете. Если сигать, так самое то. Могу внучку позвать, Джилли, она в судомойках тут. Живо поможет.

* * *

День в междумирье бывал не каждый день. Иногда с утра до вечера вокруг стояли серые сумерки, а тусклое небо почти опускалось на верхушки деревьев. Зато ночи всегда оставались полными той густой тьмы, которую зовут непроглядной. Иногда на небе появлялась луна, цвет которой менялся от синеватой белизны до оттенка размытой крови.

На краю леса, где мог бы заблудиться даже медведь, если бы медведи здесь встречались, раскинулось болото. Пара миль, поросших тростником и чахлыми сосенками, с озерцами рыжевато-черной воды. Из воды тянулись листья, стебли и белесые цветы. Иногда они колыхались на ветру, будто манили окунуться в бездонную хлипкую грязь, которая здесь играла роль земли.

Через болото шли тропы – порой серо-зеленые травы сплетались в такие клубки, что выдерживали животное или даже человека. Но любого, кто не знал тропы, болото проглатывало, не подавившись. Посреди озера, которое когда-то и породило топь вокруг, раскинулся островок, скрытый от посторонних глаз зарослями тростника, камыша и парой сосен, куда более пышных, чем их болотные сестры. В заводи, где покачивалась узкая лодка на одного гребца, росли желтые и черные ирисы.

На берегу, под сосной, стоял домик со мшистой крышей, увитыми плющом стенами и резными ставнями. По двери повторялся тот же узор – ветви плюща и ветви ежевики с крупными ягодами. Хозяина не было видно, но островок выглядел аккуратно, если не сказать – уютно.

Незваный гость возник у самых дверей, не тратя время на то, чтобы плутать по болоту. Его высокая фигура, рогатый шлем и плащ с драконьим гербом выглядели здесь неуместно. Не хватало только меча в руках. Однако доставать оружие он не стал, просто гаркнул во всю мощь глотки. С сосны с карканьем сорвались три вороны, унося крылья подальше в лес. Умные птицы.

– Выходи, Горт из семьи Ежевики! Или ты так врос в болото, что сам покрылся мхом?

Ответом был лишь задумчивый скрип сосны. Но когда кричавший попробовал выбить дверь магическим ударом, по деревянным доскам скользнули ящерками голубоватые искры, соединяясь узором ежевичных ветвей, а дверь даже не дрогнула. Просто открылась изнутри, выпуская высокого мужчину, когда-то черноволосого, сейчас наполовину седого. На его вытянутом лице выделялся нос с благородной горбинкой, который сейчас брезгливо морщился. Если бы его видели Эпона и Эдвард, то сразу узнали бы того, кто учил их, а потом пытался убить. Бывшего ректора Дин Эйрин, Горта Галлахера, изгнанника из народа ши.

– Ни один фомор не войдет в эту дверь, Моран. Половина фомора тоже. Хотя гонора твой отец подарил тебе на целого.

– Не смей дерзить мне, господину, которому ты станешь служить, Горт Проклятый! – снова взревел гость, поднимая магический вихрь.

Запахло сыростью и травой. Хозяин дома даже не пошевелился, когда воронка с листьями, ветками, камнями и прочим мусором ударилась о невидимую преграду у самого его лица. Только усмехнулся тому, как один из камней стукнул Морана по ноге.

– Я помню, как твой отец, Хёгни Черный Щит, прыгнул в море, спасаясь от моего удара. Почему я должен слушать сына того, чью спину я видел?

– Потому что с тобой нет твоего лучшего друга и еще десятка приспешников, что дробят песней камни? – Кривая ухмылка Морана могла напугать сама по себе. Лицо его было серым, как камень – знак рода Кремня, – только глаза горели яростным, магическим огнем.

– Ты вроде бы пришел искать себе слугу, а не драться. Так слуг здесь нет. Пошел прочь с моего болота!

Голос Горта был тише, но звонче. Он закончил фразу, и легкий отзвук ее все еще летел над островом. Моран увидел, как листья ирисов в заводи стремительно теряют цвет, превращаясь в острые клинки, двигаясь, угрожая.

– Мне не о чем с тобой говорить, Моран Пендрагон. Даже если бы ты сам пришел проситься ко мне в рабы, я бы лучше завел собаку.

Горт рассмеялся очередной попытке разрушить его жилище. Ему нравилось видеть бессилие сильного, пытавшегося уязвить его гордость. Здесь было куда спокойнее, чем в университете, но признаться, этот вечный покой на болоте начинал Горту надоедать. У него был слишком деятельный разум для четырех лет созерцания. Теперь он понимал, почему люди в тихих уголках ругаются с соседями.

– Только и можешь, что огрызаться, как пес, забытый всеми!

– Меня не скоро забудут. А вот ты, как дитя, топочешь ногами и ломаешь чужие игрушки. За тысячу лет ты даже не повзрослел! Все потому, что отец не счел тебя достаточно фомором, чтобы забрать к себе?

С пальцев Рогатого сорвался пламенный шар, и в следующее мгновение весь тростник у берега пылал, а и без того серое небо заволакивало дымом.

– Ты поклонишься мне, Горт, и поделишься силой! А иначе гореть тебе вместе с твоим болотом!

– Торф долго горит, Моран. Не задохнешься?

Усмешка Горта сделалась совсем кривой, но он по-прежнему стоял не шелохнувшись, пока незваный гость не растаял в воздухе, уносясь в свой чертог. И только тогда он позволил себе, опираясь на косяк двери, сползти и сесть на землю. Лоб покрывала испарина, не столько от пожара вокруг, сколько от напряжения. Без Кристалла ему тяжело давалась магия. Но Моран не должен знать, что противник слабее его. Просто люди научили Горта Галлахера сохранять магию, даже когда внутри ее было слишком мало. Но однажды этот выскочка заметит слабость. И тогда…

Как-то не так Горт представлял себе наказание покоем.

* * *

Эпона шла через темноту настолько полную и глухую, что страшно не было. Страшно – это когда пляшут тени, мелькает что-то, похожее то ли на человека, то ли на привидение, а оказывается просто занавесь или ветка, но страх уже пришел. Сейчас она смотрела под ноги, в кружок света от ее фонаря, слабоватого для конца октября. Это было хорошо. Волноваться о том, чтобы не подвернуть ногу в очередной яме, а не о том, справится ли она с подозрительно простым испытанием.

Дядюшка Том с каретой остался по ее просьбе за поворотом дороги, чтобы не подчеркивать еще больше пропасть между Эпоной и ее соучениками. У них не было слуг и карет, а если у кого-то и были, они, как и Эпона, не выставляли это напоказ. Знатные люди встречались среди инквизиторов нечасто. Магистры Мандевиль и Гиллаган были исключениями, а не правилами.

Внучка Тома, Джилли, недавно была взята в услужение из деревни, и большой город так изумлял ее, что изумиться еще больше необходимостью поспешной подгонки широких старых штанов на молодую леди она попросту не смогла и восприняла это спокойно. А заодно посоветовала:

– Вы, леди Эпона, юбку-то подоткните за пояс этак кульком. Что такого, ноги у вас не голые, а знаете, как сразу удобно будет? Мы по ягоды в лес так ходим, или вот яйца собрать у курей.

Одного Эпона не понимала: почему мысль о штанах не пришла в голову ей самой? Сейчас было намного удобнее. В голове крутились слова магистра Шихана: «… или говорите хоть до ночи, но я запираю вас здесь. Можете рассказать вон тому козлу все, что хотели мне». Он издевался? Или… он предлагал ей остаться одной и тренироваться без чужих глаз?

Какой же она стала… недогадливой и невнимательной. Вот так правда можно оказаться во время испытания обузой другим.

Еще поворот – и стало светлее. Ограда кладбища была тускло освещена с углов простыми фонарями – промасленная пакля в железных подвесных клетках, качающихся на ветру. Вот тут узор осенних теней мог и испугать – по ограде мелькали силуэты, в которых угадывались то звери, то чудовища. Неудивительно, что об этом месте ходило множество историй из тех, которыми пугают детей, чтобы не убегали без спросу, или занимают воображение за вином и пирогом у огня.

Эпона невольно вздрогнула от дальнего боя часов – семь ударов. И тут же улыбнулась. Около ограды топтались двое. Чибис Маккуин и Медведь Смит, который шел первым по пути выживания. Их фамилии в голове Эпоны намертво слиплись с комментариями магистра Шихана.

На нее они воззрились так, словно она была мертвецом, выбравшимся из могилы и вежливо поинтересовавшимся, как пройти в дворцовую библиотеку.

– Э, – сказал Медведь Смит.

– Здрасте, леди, – сказал Чибис Маккуин. – Это в смысле вы с нами, да?

Эпона вдохнула и выдохнула:

– Да. Это в смысле я с вами. И раз мы делаем одно дело, вы можете называть меня по имени. Я Эпона.

– Я Шон, – сказал Медведь Смит.

– Я Патрик, – сказал Чибис Маккуин. – Но вы зовите Падди, леди, так все зовут. То есть, извиняюсь, Эпона. А представляете, Конайре-то как повезло – переписывает свитки какие-то в тепле. Хвастался мне.

– Жуть, – сказал Медведь Шон Смит. – Я б помер. Писать – сложное дело. Пошли уже, парни. То есть это… Падди и леди. То есть Падди и Эпона.

Эпона хотела по пути поделиться своими мыслями, что с заданием все подозрительно просто, но не успела, потому что калитка южного входа оказалась заперта. И заперта так прочно, что Медведь Шон Смит, дернув ее несколько раз с силой, которая выворотила бы небольшое дерево, ничего не добился.

– Магический замок, – поняла Эпона.

– Да уж сообразил, не дурак, – фыркнул Медведь Шон Смит. – Падди, ты первый лезешь, ты опытный. Я отсюда леди тебе подам, Эпону, то бишь.

Прежде чем Эпона внесла в этот план хоть что-то от себя, мелкий и быстрый Чибис Падди оказался на ограде и ухнул куда-то в темноту, откуда донесся его голос:

– Готов!

Медведь опустился на одно колено и кивнул Эпоне в колеблющемся желтом свете:

– Давай, ногой мне на плечи, руки на ограду, до времени не цепляйся, дальше само все выйдет. Не боись, не уроним.

Почему-то ей упорно казалось, что они втроем замыслили ограбление. А еще – что Медведь с Чибисом имели такой опыт в прошлом. Но для разговора по душам момент был не самый подходящий.

Эпона оперлась ногой на плечо Медведя Шона, мысленно поблагодарив дядюшку Тома за идею со штанами, Джилли – за идею с юбкой, не путавшейся теперь вокруг башмаков, и немного себя саму – за неказистые, но удобные башмаки. А носи она модные чопины на деревянной подставке высотой в четыре дюйма, спасавшие юбки от грязи?

Примерно на середине этой ее мысли Медведь Шон поднялся, придержав ее за щиколотку. Руки Эпоны скользнули по ограде вверх, нащупали опору, она перенесла вес на руки, закинула ногу – и вот уже оказалась на ограде верхом. Внизу было видно ничего и немного кустов. Из этого ничего голос Чибиса позвал:

– Давай, обе ноги свешивай, руками чуть толкнись, и поймаю.

– Я вешу больше тебя, – задумалась Эпона. Высокая, крепкая, она понимала, что парнишка ниже ее на полголовы, а его рубашка не натянулась бы на нее даже не по груди, а по плечам.

– Ничего, я как-то мешок сахарных голов так принимал. Ты прямо как в воду – ух! Не думая!

Эпона послушно сделала «ух» и оказалась стоящей на ногах в довольно тесных объятиях Чибиса. За ней трещали кусты – перевалился через ограду Медведь Шон.

Темнота вдалеке чуть рассеивалась тусклыми огоньками. Ясно было почему – в преддверии Самайна на старое кладбище приходили, оставляя на могилах подношения и украшения, и среди них – нередко зажженные свечи. Странный свет напоминал истории о призраках болота, завлекающих людей в трясину. Идти к склепу из черного камня было легко – самый большой, самый освещенный, он был по центру кладбища, над ним на дереве висел фонарь.

Точнее, могло бы быть легко – шедший впереди Чибис Падди сказал нечто предположительно недопустимое при Эпоне и провалился по пояс в замаскированную яму с грязью. Ну то есть хотелось надеяться, что просто грязью. Эпона молча схватила его за одну руку, Медведь Шон за другую – вытянули.

– Это чтоб не расслаблялись, – тихо пояснил Чибис. – Хорошо, что не Шон был первый… А я в темноте вижу. Стой!

Эпона мгновенно замерла на одной ноге, не сделав шаг в петлю-ловушку, которую уже отбрасывал с дороги Чибис Падди.

– Простую сделали. Она бы тебя на дерево не вздернула, но остановить остановила бы, пока я не развяжу. Видишь, это наставники наши усложняют все. А тем временем подставной там готовится. Может, и не один.

– Надо ее распутать. Птицы могут в такой погибнуть. Жалко.

– Я ее затянул вокруг ветки, больше никто не попадет. Идем.

Еще одну ловушку – натянутую над землей веревку – они заметили заранее. И сразу после заметили еще кое-что.

Три фигуры в черном гуськом пробирались между могилами со стороны восточного входа, шли неровно, словно путая следы, замирали, оглядывались, шли снова. У первой фигуры был небольшой фонарь, как и у Эпоны.

– Вот они, голубчики, – прошептал Медведь Шон. – Падди, не знаешь, где знак-то искать?

– Так не говорили. То ли в вещах, то ли на теле.

– А если там баба среди них?

– Вот леди… Эпона и пригодится. Обыщет.

– Вы только не кидайтесь сразу, вдруг это не они? – осторожно посоветовала Эпона. – Случайные люди не должны пострадать, помните?

– Да ясное дело. – Шон уже спешил вперед, Падди держался за его плечом и поглядывал на Эпону, проверяя, что она не потерялась на темной дорожке.

Трое остановились, выжидательно смотря на них. Двое крепких молодых людей, одетых, как небогатые дворяне, и с ними женщина постарше и попроще с корзиной в руке.

– Вы что здесь делаете? – начал вежливое общение Медведь Шон.

– А по какому праву ты спрашиваешь? – смерил его взглядом один из двоих дворян. – Если ты сторож, твое дело порядок на дорожках, если нищий, то слишком дерзок.

Начало вышло неудачным. Вступил Чибис Падди, сообразивший показать конверт с гербом инквизиции. Этот знак просто так не рисовали.

– Поэтому, пожалуйста, ответьте на вопрос моего друга, – попросил он вполне мило.

Дворянин несколько смягчился:

– Что ж, вам следовало представиться сразу. Мы пришли с подношениями к нашим предкам. Видите дорожку влево? Она ведет к склепу Мэйвинтер, там лежат наш прадед с прабабушкой. Кормилица, – он кивнул на женщину, – несет яблоки и яблочное варенье для них.

– Потому как старая леди сама яблонями занималась, – улыбнулась кормилица. – Ежели досмотреть корзинку хотите, так в этом ничего дурного нет. Горшочек варенья господа наши позволят и вам подарить, правда? В честь праздника скорого.

– Разумеется, можно подарить. Мы только надеемся, что это не займет много времени.

Эпона напряглась. Она заглянула в корзинку, поднесла фонарь – крупные краснобокие яблоки, запечатанные глиняные горшочки, переложенные желтыми пахучими листьями, что-то завернуто в чистую тряпицу, что – неясно.

– А здесь что?

– Так хлеб свежий, сегодня пекла. Не чуете разве? Развернуть вам?

Они перегораживали дорожку, и дюжий фонарщик с фонарем на палке вежливо попросил дать леди дорогу. За фонарщиком мелко семенила в чопинах седая сгорбленная старушка с тростью, укутанная в лиловое сукно, опушенное мехом, прижимала к себе корзинку.

Эпона попросила развернуть тряпку и открыть горшочки.

– Госпожа тоже инквизитор? – поинтересовался один из дворян. – Плохи же дела в королевстве, кажется.

– Ты быстрее, – зашептал Падди на ухо, – оно и не в корзинке может быть. Не обращай внимания, пусть смеются, ищи везде. Если драться полезут – Шон смотрит.

В тряпице оказался хлеб. Эпона разломила его пополам – ничего особенного.

– А в горшочках до донышка смотреть будете? – уточнила женщина. – Знала бы – ложку бы взяла да полотенчико. Перемажетесь ведь, липкая станете.

Оба молодых человека посмеивались уже откровенно. Эпона понимала, что краснеет. И что да, чтобы пройти это испытание, ей придется лезть в горшок руками. И не в такое инквизиторы лезут. И сталкиваются с насмешками, хитростями, злобой и…

Она огляделась – может, перенести все под фонарь, к склепу?

У черной стены склепа стояли старая леди с фонарщиком, и яркий свет опущенного фонаря высвечивал ее руки. Что-то было не так. Совсем не так.

Горшочек упал под ноги, разбившись на камне. Внутри было только варенье. Эпона бежала к старушке, не разбирая дороги. К старушке с молодыми, крупными по-мужски кистями рук. К старушке, которая выпрямилась, больше не изображая сгорбленность – и оказалась выше Эпоны ростом. Накидка упала на землю, и видно стало, что возле склепа стоит неплохо загримированный мужчина, успевший скинуть неудобные в драке чопины, на обеих его руках набирают свечение боевые браслеты-артефакты. Фонарщик рядом с ним аккуратно прислонил фонарь к стене склепа и вынул из-за пояса короткую дубинку.

– Я же говорил, на этих испытаниях всегда весело и непредсказуемо, – сказал один из братьев Мэйвинтер, двигаясь так, чтобы их кормилице было удобнее смотреть.

Бледные лучи с браслетов заскользили по земле. Магическая ловушка, наступишь и промедлишь – свяжет ноги. Эпона дважды перепрыгнула перекрестье лучей, ее снова спасли штаны и удобная обувь. Падди куда-то делся, Медведь Шон пыхтел рядом.

– Лучи! Смотри, слабеют. Беги ко второму, – Эпона поняла, что и без того бледные лучи-ловушки бледнеют еще больше. Значит, артефакт заряжен очень слабо и надолго его не хватит. Более подвижной Эпоне имело смысл двигаться из стороны в сторону, выматывая заряд силящейся ее поймать ловушки, а Шону сосредоточиться на фонарщике с дубинкой.

Больше она не смотрела вокруг – только на лучи, отвлекая мага на себя. Вот и пригодились долгие танцы на балах и праздниках – перемещаясь то по квадрату, то по треугольнику, то неровными прыжками, она хотя бы не хватала отчаянно воздух ртом. Нельзя подходить, пока не выйдет весь заряд – в шаге от него она стала бы мгновенной мишенью.

А потом случились сразу четыре события.

Эпона неудачно шагнула по влажной в предзимней росе траве, подвернув ногу, упала на колено и поняла, что встать не может, что почти истаявшие лучи держат ее сидящую.

Дубинка фонарщика полетела куда-то за надгробия, Шон держал его, заломив руку за спину.

На самом верху склепа появился Падди, вылил варенье на голову мага и, не давая ему проморгаться, прыгнул сверху на плечи с боевым криком: «Наших бьют!». Братья Мэйвинтер и кормилица зааплодировали.

А по дорожке рысью уже бежал магистр Мандевиль, наравне с ним, держа фонарь над их головами, – дядюшка Том.

* * *

На следующий день, когда объявили результаты испытания – троица Эпоны его прошла, как и Конайре, как и Тиарнан, – парни шумно обсуждали, где отмечать. Чибис Падди увидел Эпону и замахал ей:

– Иди, иди сюда. Ты с нами? Ты знаешь таверну на углу Кривой, где старый сад? Там и пиво хорошее, и вино, и сладкие коржики есть, если капусту не любишь. Придешь?

– Приду, – сказала Эпона, и ей вдруг стало легко и радостно, едва ли не радостнее, чем сразу после пройденного испытания. – Но у меня есть вечером еще одно дело. Так что я попозже.

Смеркалось. В сумерках уже было сложно различить по силуэтам небольшие предметы, но тускловатый фонарь все еще не был нужен. До того как сумерки превратятся в ночь, у Эпоны еще было около часа.

Она уговорила Эдварда не провожать ее. Погуляли после занятий и расстались. Очень уж не хотелось, чтобы ее сейчас видел даже он. Тем более он.

Эпона решительно выдохнула и, сняв юбку, повесила ее на куст. Оставаться в широких, подвязанных веревкой мужских штанах было непривычно и как будто более зябко. Юбка и правда делала жизнь теплее еще одним слоем ткани. Что ж. Сейчас ей должно было стать жарко. Впереди высились хитроумные препятствия, неоднократно проклятые толпой будущих инквизиторов.

Эпона выдохнула и, как в воду, вспомнив чибисовское «ух», нырнула под низко набитые брусья. Ползти вперед, растопырившись лягушкой, оказалось сложно. Даже в штанах. Грязь приморозило, и она застыла острыми буграми, которые впивались в живот и ноги. Несколько раз Эпона слишком высоко приподнималась, ударяясь головой о брусья. Потом зацепилась за сучок волосами и долго вертела головой, запутывая грязнючими руками прядь еще больше.

Когда она наконец выбралась, то дышала, как загнанная лошадь. Но пальцы в студеном октябрьском воздухе все-таки мерзли. А оттого очень плохо сжимались. Навесной мостик из двух канатов, над которым был укреплен деревянный брус с петлями, шатался, как пьяный Фарлей. Вместе с ним болталась на высоте полутора человеческих роста и Эпона, ожидая, когда очередное колебание приблизит ее к следующей петле, и она сможет ее схватить. Кто вообще придумал этот ужас? На нем невозможно сохранить равновесие… но она же сама видела, как некоторые парни, тот же рыжий, проскочили эту веревку в три шага. Потому что у них руки длиннее… впрочем, про Чибиса Маккуина такого не скажешь, а он тоже тут не упал.

Со стороны все казалось намного проще. Она не уложилась бы вообще ни в какое отведенное время. Какое тут отведенное время, она не могла пройти часть препятствий вообще.

На стену Эпона просто посмотрела и даже не стала пытаться. Закинуть ногу так, чтобы зацепиться за нижний край «окошка» и подтянуться она не смогла. Башмак соскальзывал с влажного дерева, отполированного ногами будущих инквизиторов, даже на более низких препятствиях. Оставался тот самый канат, на котором большинство выглядело как рыба на крючке. Они повисали, подергиваясь, кто-то пытался дрыгать ногами, кто-то уныло соскальзывал вниз.

Эпоне удалось, обхватив его руками и ногами, забраться на половину своего роста, но руки так ныли, что выдерживать ее тело на весу больше не могли, а подтягивать его выше – тем более. Она ободрала ладони и шмякнулась на истоптанную траву. Выдохнула. Встала. Побрела к деревянной лесенке, ведущей на очередную стену. Вместо обычных ступеней это были маленькие брусочки, прибитые так, что за них было невозможно зацепиться. Те, кто прошел здесь, как-то взлетали в два прыжка, но Эпона не понимала, как они вообще удерживали при этом равновесие на таком крутом склоне.

В очередной раз осилив лишь пять ступенек, она прислонилась лбом к холодной деревяшке и услышала голос, вслед за которым ее вырвал из сумерек луч сильного фонаря.

– Вы босиком попробуйте, госпожа инквизитор. Когда тело держать насоба… научитесь, тогда и в обуви выйдет, если без тонкого каблука или этих ваших модных штуковин.

Она вздрогнула и обернулась. Шон Шихан стоял перед ней в черном плаще, сливаясь с окружающим миром.

– Вы что… смотрели? Откуда вы знали, что я приду? – Замерзшая Эпона почувствовала, как лицо разом запылало.

– Я здесь преподаю дольше, чем вы живете. Уж знаю, кто и что сделает.

– Вы были правы, я здесь могу только в грязи валяться.

– Для девицы неплохо. А если будете приходить регулярно, будет неплохо для инквизитора.

– Так вы…

– С завтрашнего дня можете приходить на занятия. Только штаны наденьте еще пошире. Вроде шароваров магрибских. Видали?

Эпона почувствовала, что смеется. Точнее, не может понять, смеется или плачет. Неужели падение в грязь тоже может быть победой?