Глава седьмая. Самайн близко

Полдня Эдвард слонялся по дворцу, потому что в библиотеке отец пил с чьим-то послом странную штуку из империи Мин под названием «чай». На улице накрапывал холодный частый дождик, клубились низкие серые облака, так что в сад или на конную прогулку было не выйти – отсыреешь весь, еще не дойдя до конюшни. Он уже рассказал все байки из Дин Эйрин, выдержал примерно шесть часов торжественного семейного обеда с двенадцатью переменами блюд, выиграл у брата в шахматы, поклялся никому об этом не рассказывать и теперь скучал.

Скучающий младший принц Далриат был опасен для общества. Ему в голову приходили идеи, страстно жаждущие немедленного воплощения. Когда он заскучал в позапрошлый раз, то ушел гулять, был похищен разбойниками и в итоге обрел лучшего друга – Аодана. Когда же принц заскучал в прошлый раз, во дворце появилась белая с подпалинами собака, висячие уши которой напоминали, что мимо ее бабушки пробегала королевская гончая. Это прожорливое длиннолапое создание обожало грызть палки в парадном зале, воровать пирожные с подносов и спать на троне, когда никто не видит. Эдвард тогда честно сказал, что спас ее в городе от идиотов. Посмотрев на его налившуюся синевой скулу, отец сделал верный вывод, что идиотам тоже не поздоровилось, и смирился с нелепым псом и его грустной мордой. Грустной морда была недолго, пес освоился, повеселел и тоже стал лучшим другом принцу, правда, старшему, Эдмунду. «Единственным искренним», – как грустно шутил тот. А еще пришлось удвоить жалованье чистильщику одежд и ковров.

Эдвард беспокоился о том, как после отповеди поведет себя Фарлей, хотя не сомневался, что в поединке с Эпоной ему победа не светит. Пока Фарлей вел себя примерно и сторонился сестры, как рассказывала Эпона. Вот и хорошо.

А вот принцесса Маргарет выглядела странно. Бледная и меланхоличная, она иногда таинственно улыбалась, будто мечтала о чем-то далеком. Она не всегда выходила к завтраку, иногда подолгу оставалась в компании любимой фрейлины Энии и каких-то приближенных высокородных девиц, от которых пахло пирожными, цветами и удушливыми благовониями. Эдвард Энию не любил еще со времен ее ссоры с Эпоной на первом курсе Дин Эйрин, поэтому обходил подальше, считая девицей настолько же хитрой и злобной, насколько красивой.

Дворцовый целитель, профессор Роу, сухонький благообразный старичок, провел ритуал для поддержания здоровья принцессы сразу, как Эдвард приехал, и повторил на всякий случай.

– Ничего серьезного, – объяснял он встревоженной королевской семье. – Это не были специально наведенные кем-то чары, как я поначалу опасался. Это был, так сказать, некий темный шлейф. Человек получает его от злых, завистливых, иногда похотливых чужих взглядов. Обычно они не имеют продолжительного действия, но, если человек ослаблен, нездоров, опечален – они тянутся за ним. Отсюда мелкие неудачи, тревога, угнетенность. Ритуал с любящими близкими помогает быстро.

Эдвард не стал говорить, что, если сестра удалит от себя Энию, шлейф наверняка удалится вместе с этой завистливой красавицей. Но не стал – только поссорился бы с сестрой.

Маргарет попросила Эдварда остаться еще ненадолго. Она боялась, что бессонница и недомогание продолжат ее мучить, хоть профессор Роу и обещал, что все пройдет. Эдвард любил сестру и так хотел сказать ей, что, если она откроет в комнате окно, чтобы осенний ветер выдул тяжелые сладкие запахи, и перестанет слушать щебетание приближенных дам и девиц, то ей полегчает. Пожалуй, он не мог простить Горту Проклятому даже не угрозу своей жизни, а именно это перерождение веселой, милой, мечтательной, любящей книги принцессы в капризницу, выискивающую у себя болезни, для которой тоска и скука стали привычными спутниками.

Он понимал, что сестра больна, но совсем не тем, о чем шепчутся целители. Ее душа околдована тоской, поэтому вряд ли потухший взгляд снова сможет зажечь защитная магия. Ее враг терзает не снаружи, а внутри. Она действительно любила жениха, который оказался преступником из мира ши. Вот и вся разгадка. Конечно, к ней цепляются мелкие темные чары, как репьи, конечно, она слабеет.

Поговорить об этом с профессором Роу? Но кто будет слушать ритуалиста-недоучку? Слишком хорошо знакомые с Эдвардом и его шалостями придворные маги считали принца пустозвоном и почти еще ребенком. И даже мнение ректора Бирна их не убедило бы в обратном.

Эдвард мотнул головой, отгоняя эти мысли, и уже решил было отправиться на конную прогулку, несмотря на непогоду. Но вошла улыбчивая смуглая Лизелотта – его любимая кормилица, которую в своей голове Эдвард называл мамой.

– Ваше Высочество, зашли бы к сестрице. Она вас видеть хочет.

– Уверена, Лотта? – улыбнулся Эдвард. – У нее же вечно этот курятник крутится и кудахчет. Куда еще я?

– Ну какие ж они куры. Птички попугайки они, Эдви, – Лизелотта улыбнулась, понизила голос. – От кур хоть польза есть, а от этих только шум да галдеж. Разогнала их наша девочка пока, они к графине Мур вроде как поехали музыкантов слушать. Зайди, зайди.

– Только ради тебя, – Эдвард ласково взял кормилицу за руку, она погладила его по голове, как маленького.

Ужасно, ужасно не хотелось идти к сестре. И стыдно было за это нежелание.

Марго полулежала на стопке подушек, каждая из которых была затянута в обвязанную кружевом наволочку. Розовые кружева – мужской цвет, кровь на снегу. Голубые – цвет девицы, скромность и нежность полевого цветочка. Зеленые – цвет замужней женщины, плодородие, новая жизнь. Лиловые – цвет дамы в годах, умудренности и богатства. Интересно, что подушечка в розовых кружевах лежала отдельно на возвышении.

Вместо книг в руках у принцессы все чаще бывало рукоделие. Она говорила, что, занимая руки, спасается от печали. А еще, что слишком вольный ум приводит женщину к одиночеству, и она это слишком поздно поняла. Эдвард попробовал как-то возразить, что Эпона умная и ему это нравится, но нарвался на всепонимающий вздох, за которым следовало уверение, что их случай исключителен. Так обычно говорят те, кто не хочет что-то делать со своим унынием.

Вот и сейчас Маргарет вышивала шелком. На черной ткани плющ обвивал камень и стоящий на нем семисвечник. Сложный рисунок и необычный.

Эдвард чувствовал себя напряженно, как редко бывало раньше в этой комнате. К разговорам с сестрой казалось все сложнее подготовиться после изгнания Горта, а сейчас, когда осень вот-вот понесется к зиме снежным ветром Самайна, Маргарита казалась листом, который готов сорваться с ветки и с шорохом исчезнуть во тьме.

– Я боялась, что Лотта тебя не найдет. Ты любишь исчезать из этих стен неожиданно для всех, – она чуть прикрыла глаза, показывая слабость.

Эдвард прошел мимо кресла, в котором должны были устраиваться навещающие, и сел на край кровати. Маргариту это удивило, как и его рука, накрывшая прохладные пальцы. Зато она смотрела на него, а не на вышивку.

– Рад видеть, сестренка, что ты выглядишь гораздо лучше. Куда подевались твои… райские птички?

В последний момент он выкинул из фразы сначала слово «куры», потом «попугайки» и несколько гордился собой.

– Зачем тебе мои фрейлины, брат? Ты помолвлен.

– Да я не об этом! Странно, хоть и приятно, видеть тебя одну, когда обычно вокруг они все.

– А поговорить часто не с кем, братик. И не о чем. Эния лучше всех меня понимает, но она погружена в подготовку празднования. Букеты из сухоцветов, свечи…

Сейчас Маргарита была похожа на себя прежнюю, даже печаль ее была какая-то живая. Может быть, помогли ритуалы? Или то, что Эния отвлеклась на букетики?

– Давай найдем тех, с кем есть о чем поговорить! Разве во всей столице ты единственная девушка, которая умеет читать?

– Твою невесту в это собрание не заманишь. Она все время учится. Один раз выбралась, и то не ко мне. А к моим дамам ты несправедлив. Они научили меня тому, что должно быть главным в жизни женщины, и поддерживают, как сестры. То, что я пока не умею жить в гармонии со своей природой, – не их вина.

– Марго, если ты не можешь выбросить тот его подарок, давай это сделаю я? Зачем ты вспоминаешь того, кого нет в нашем мире?

Сестра нахмурилась и поджала губы.

– Я же просила тебя. Не говори о нем так, будто он умер.

– Но он же…

– Замолчи. Если бы ты знал хоть что-то о настоящей любви, Эдвард! Ты ведь просто дружишь со своей невестой, это мило, славно, но совсем другое! А страсть в сердце – это больно. Но отпустить эту боль – значит перестать чувствовать себя живым и осмысленным.

Эдвард не находил в себе боли, когда думал об Эпоне. Ему вообще казалось, что боль – не то чувство, которое стоит смешивать с чем-то хорошим. Кто же бросает в бадью меда плошку грязи?

Нет никакой боли. Просто чувство, похожее на то, как ветер треплет волосы, когда утром смотришь на море. И на то, как лошадиный нос щекочет ладонь в поисках яблока. Да и кому вообще надо описывать любовь и дружбу или искать в ней оттенки? Еще бы изобрели весы и лупу, чтобы, как ювелир, проверять ее на фальшь и трещины!

– По сравнению с госпожой великим магистром любовных наук я скромный бакалавр Дин Эйрин. Куда мне познать истину.

– Не кривляйся, тебе не идет! – тон Маргариты показывал, что сестра она старшая. И направление разговора ей не нравится. – Мальчишкам свойственно считать, будто они все знают лучше всех. Но только девица имеет мудрость признать свое незнание.

– Ты ведь позвала меня не для того, чтобы петь дифирамбы фрейлинам и рассказывать, чем девочки лучше мальчиков?

– Да. Мне нужна твоя помощь. В весьма деликатном деле. Я хочу отплатить добром столичному женскому обществу, которое поддерживает меня.

– Этим любительницам свечей с ароматом головной боли?

– Эдвард! Ты просто ничего не понимаешь в женщинах! – Маргарет зажмурилась, потирая виски. – Открой окно, здесь душно, как в пыльном склепе.

Младший принц вздохнул. В этих женщинах он точно разбираться не хотел. Распахнул створку, поежился от порыва октябрьского ветра, правда, уже порядком льдистого, с привкусом прелых листьев. Почему-то подумалось, что даже в склепе Дойлов, где они привыкли встречаться с друзьями в Дин Эйрин, было уютнее, чем в красивейшей комнате сестры.

– Эдвард, я понимаю, что сейчас твое сердце хочет приключений. Но перед Самайном должна будет состояться наша торжественная встреча у графини Мур. Той самой вдовы. Помнишь, какой был страшный скандал, когда ее муж оказался убийцей и едва не погубил инквизитора? Ей, бедняжке, пришлось приложить столько сил, чтобы сохранить лицо. К счастью, сама она не имеет магических сил и не разбиралась в его незаконных делах. Я хочу, чтобы ее вернули в общество. Чтобы чванливые люди видели, как даже королевская семья общается с ней. И пренебрегать ею станет дурным тоном.

– Чем же я могу помочь графине, которой не повезло с графом? – пожал плечами Эдвард. – Этой истории, кажется, лет десять.

Маргарет наклонилась, и ее пальцы сжали запястье брата.

– Восемь. Неважно. Понимаешь, я не смогу сегодня посетить ее, а там готовится красивый вечер. Прибудешь туда от нашего имени?

– Я?! На женскую встречу?! Но… – сказать, что Эдвард был огорошен, значило не сказать ничего. – Зачем я им там?

– Брат, ну я же объяснила! Показать, что графиня Мур не изгой, а дама из высшего общества. Что не надо скрывать свое общение с ней или рассказывать о ней гадкие небылицы. А еще девушкам хочется поговорить с настоящим принцем.

– Я ненастоящий. В этом смысле. Пусть Эдмунд…

– Эдмунд куда-то собирается уже четвертый час, если ты не заметил. В его планах на вечер что угодно, только не помощь сестре. Вижу, что моя просьба тебя не вдохновляет…

Маргарет кротко вздохнула, ее прохладная рука соскользнула с запястья брата, и принцесса бессильно откинулась на подушки. Ее ресницы чуть трепетали. Эдвард сам не заметил, как начал считать секунды молчания, и не выдержал первым:

– Я пойду, Марго, пойду. Только улыбнись мне и расскажи куда. А то у тебя такое лицо, как будто ты собралась в последний путь. Или меня туда собрала.

Принцесса сначала улыбнулась, а потом открыла глаза. Почему-то на мгновение ее лицо показалось страшным, будто его коснулась чья-то тень. Но это тут же пропало.

* * *

Конайре в это утро опоздал больше чем на час – неслыханное дело на их курсе. Вторым неслыханным делом было то, что магистр Кейн впустил его без единого замечания, словно так и нужно. Эпона заметила, что лицо у Конайре совершенно перевернутое, и в перерыв подсела к нему и Тиарнану уже уверенно, как своя.

– Угощайтесь, – она выложила из своей сумки свежий хлеб, запеченное мясо и яблоки. Похолодало, и кухарка стала собирать ей с собой еду. Кажется, об этом позаботилась Беатрис.

Тиарнан с удовольствием положил ломоть мяса на хлеб и откусил сразу половину. Конайре мрачно смотрел в стол. Это пугало. Некстати Эпона вспомнила присловье дядюшки Тома – «если скотина ест, значит, скотина здорова».

– Что случилось? – спросила она напрямую. – Тебя не выгоняют, мне вчера сказали. Я выдержала, кажется, целый допрос у магистра Мандевиля и убедила его, что с конвертами вышло случайно.

– Спасибо, – бесцветно сообщил Конайре. – Нет, не выгоняют. Хуже.

– Деньги нужны? – догадалась Эпона. – Задолжал? Ну скажи, я же могу помочь.

– Если б деньги. Оливия пропала. Вчера.

– Это твоя девушка? – Эпона вспомнила ссору Конайре и Рори. Рори, кстати, с того самого дня не было видно, и никто не говорил, что с ним.

– Сестра. Она живет в веселом доме, но не как все там девушки. Она по хозяйству. Приготовить, перестелить, постирать. Извини, что я такое…

Эпона махнула рукой – существование веселых домов для нее новостью никак не было.

– Когда она пропала? Как?

– Вчера рано вечером. У них там много гостей ожидалось, и она пошла в лавку на рыбацкую пристань. Там вино дешевое продают, привозят с юга. И не вернулась. И ее не помнят в лавке – говорят, не приходила.

– Она не могла… не знаю, к родителям неожиданно уехать? Мало ли что.

– К парню могла, – встрял Тиарнан. – Любовь – дело такое. Внезапное.

– Сам ты внезапный. У нас нет родителей, Эпона. А будь у нее парень – я бы знал, и хоть кто-то из девчонок в доме бы знал. И знаете, что еще говорят? Что за последнюю неделю она пятая уже из тех мест, кто пропал.

Эпона почувствовала знакомую, почти сладкую тревогу. Это не мешало сочувствовать Конайре и бояться за неизвестную ей Оливию. Но предвкушение расследования было сейчас главным чувством. Желание разгадать загадку.

– А ты наставникам рассказал?

– Конечно. Но ты думаешь, им до того?

Магистр Хилли стремительно вошел в аудиторию и стуком палки призвал к тишине и вниманию. Эпона только успела прошептать:

– Пойдемте после занятий в этот веселый дом. Расспросим девушек.

* * *

Эдвард собирался на внезапную встречу довольно долго. Надевал берет с пером, снимал его, менял рубашку, вспоминал любимый в последнее время девицами сонет. Он думал, что светская жизнь настигнет его еще не скоро, только на большом йольском балу, а пока можно лазить по балконам, бродить по тавернам средней руки, где его не знают в лицо, и наслаждаться неожиданными выходными. Но сегодняшний вечер обещал быть удушающе светским.

Выбегая наконец к карете, Эдвард столкнулся со слугой в плаще и широкополой шляпе с рыжими фазаньими перьями. Шляпа слетела. В странной для его положения одежде перед Эдвардом стоял брат. Наследный принц Далриат.

– Куда ты бежишь так, будто к раздаче бессмертия опаздываешь? – удивился Эдвард. – Еще и такой… необычно одетый.

– Ты меня не видел, – мрачно прошептал брат, натягивая шляпу обратно едва ли не до подбородка. Его выражение лица можно было бы описать как раздраженное смущение.

– Хорошо. А где именно я тебя не видел и когда?

– Нигде. Правда. Я устал отвечать на вопросы сестры. Если вас будет двое… просто поверь, что есть вещи, которые лучше не знать. Я расскажу, когда смогу. Правда. Может, на Йоль.

С этими словами наследный принц развернулся и быстрым шагом вышел во двор.

Эдвард еще какое-то время стоял в коридоре, пытаясь понять, что за общее безумие поразило его семью. За эти тайны на пустом месте хотелось надавать Эдмунду ритуальных братских подзатыльников, и плевать, что тот старший и наследный. Еще непонятно, где он сегодня наследит в такой дурацкой шляпе!

* * *

Вечером в саду было сыро, и туман пробирал до костей, едва солнце скрывалось за тучами и деревьями. Не спасали даже грелки и жаровенки. Поэтому графиня Мур собрала всех в гостиной, где за вышитой зеленым узором скатертью сидели те самые любимые Маргарет дамы. Точнее, дамами можно было бы назвать саму графиню и женщину в сером платье, которая не выпускала из рук вышивку, даже когда подали десерт. Кроме них были две совсем еще девочки и рыжая томная красотка, по которой неуловимо угадывалось, что это женщина не их круга. Несмотря на платье, прическу и украшения.

У Эдварда звенело в ушах, потому что по обе стороны от него уселись Салли и Молли Мэйвинтер. Одна сестра начинала фразу, а другая заканчивала. Эдварду в этой беседе отводилось место фарфорового болванчика, куклы из империи Мин, который покачивал бы головой туда-сюда в такт словам балаболок. В какой-то момент ему стало даже обидно, что болтают они исключительно о его брате. С чего вдруг красота и неженатость Эдмунда так взволновали этих милашек? Был бы он лет на пять постарше, то годился бы им в отцы!

Рыжеволосая молодая женщина, которая явно обладала слабым магическим даром, бросала на Эдварда смелые взгляды. Словно от жары, она одну за одной расстегивала застежки своего пышного платья с высоким воротом. Так что к тому моменту, как вошла хозяйка дома и началось… общение, она успела расстегнуть пять застежек, приоткрыв ослепительный шелк рубашки и немного нежной кожи. Эдварду стало неловко, и он принялся разглядывать стол.

Посреди стола красовалось затейливое деревянное блюдо в виде птицы. Резные края, изображающие перья, оплетали свежие цветы, а посередине горкой лежали фрукты. Перед тем как сесть за стол вместе с остальными, графиня Мур зажгла длинную медовую свечу, воткнутую в середину фруктовой горки. Тут же отчетливо запахло летом и пчелами.

– Сегодня мы собрались, чтобы поблагодарить мир за дары, которые были посланы нам в этом году. Урожай выдался хорошим. Его изобилие останется с нами в самые темные месяцы года, чтобы согревать, когда солнце не сможет коснуться лучами нашей кожи. Мы благодарим принца Эдварда, что согласился принять наше приглашение и встретиться, перед тем как город упадет в вихрь празднества Самайна.

– Благодарю вас за приглашение от себя и своей сестры, которая из-за болезни не может почтить вас присутствием, – несколько вяло ответил Эдвард, от которого явно ожидали каких-то слов. Ему хотелось зевать, и он изо всех сил боролся с этим желанием.

– Мы желаем ей скорейшего выздоровления, Ваше Высочество! С вашего позволения, мы хотели бы объединить это наше доброе пожелание. Если хотите, можете присоединиться.

Эдвард удивленно покосился на графиню. Она выглядела так торжественно, будто предлагала ему участие в ритуале.

– Я всегда желаю Маргарет добра, разумеется. Сейчас осень делает ее жизнь темнее.

– Тогда прошу вас, принц, передайте принцессе вот эту скатерть. В вышивке участвовала каждая из нас, чтобы выразить восхищение силой духа драгоценной нашей принцессы и привнести в ее жизнь тепло сестринской любви.

Эдвард, с трудом держа лицо, кивнул, принимая свернутую вчетверо ткань, на которой сверху переплетались пышным ярким узором травы и цветы. Восторженный тон графини Мур казался ему странным. Как бравада пьяного.

– Скажите, а принц Эдмунд любит яблоки? – вдруг поинтересовалась одна из девиц Мэйвинтер, которых Эдвард не запомнил и про себя называл «правая» и «левая».

– Разве что стрелять по ним из лука, ставя на голову тем, кто сильно ему надоел, – мрачно произнес Эдвард и потянулся за поданным к столу яблочным пирогом, чтобы жевать, не отвечая на глупые вопросы.

Девицы на время отстали, задумавшись, зато оживилась графиня. Она зажгла еще четыре свечи, которые стояли в низких, увитых венками из осенних листьев и красных цветов подсвечниках. Эдвард почувствовал сладковатый травяной привкус. Он знал, что некоторые умельцы добавляли в воск масла. Обычно это было приятно, но сейчас ему хотелось чихать.

– Ваше Высочество, раз вы почтили наше скромное собрание своим визитом, позвольте представить вам наши маленькие забавы. Из недавнего путешествия наша Алиса привезла колоду удивительных карт, которые могут служить оракулом даже в руках того, кто не одарен магическим искусством – не все же так талантливы, как вы, правда? В них нет заточенной магической силы, лишь картинки и несколько слов, которые, подчиняясь капризу судьбы, попадают к вам в руки. Однако если за них берется маг, то судьба открывает будущее куда благосклоннее и яснее. Не соблаговолите ли вы помочь нам?

Эдвард едва не подавился пирогом, довольно, правда, вкусным, пытаясь понять за витиеватыми фразами, чего от него вообще хотят. Графиня Мур достала заранее приготовленную резную деревянную шкатулку и действительно извлекла колоду крупных, с ладонь размером, карт, золоченый край которых и богатый узор «рубашки» говорил об изрядной цене этой дамской безделушки. Эдвард не впервые встречался с картами для гадания, но они были совсем другими. Здесь же были изображены в основном легко одетые девицы, порой в весьма странных позах, которые любимая кормилица принца определенно сочла бы неприличными. Они напоминали статуи из парка, тех самых богинь из легенд прошлого, которые жили в прекрасных уединенных долинах высоко в горах, пока их мужья гонялись за простыми смертными красотками. Красотки же рожали в должный срок героев особой судьбы.

– Я далек от предсказаний. Но если вы хотите, чтобы моя рука открыла настоящее и грядущее, как я могу отказать гостеприимной хозяйке? – Эдвард улыбнулся, чувствуя, как от фальши сводит губы.

Графиня радостно подтолкнула к нему колоду:

– Возьмите же, Ваше Высочество. И давайте начнем с Алисы. Что ждет ее в ближайшем будущем? Может быть, даже сегодня?

Эдвард заметил, как рыжая напряженно замерла, подавшись вперед, будто правда верила в предсказания ритуалиста-недоучки с непонятными картинками, в которых, как он успел почувствовать, не было магии. Женщины порой удивляли Эдварда своим умением придавать значение странным мелочам.

Он закрыл глаза, подыгрывая атмосфере, неторопливо потянулся к колоде и вытянул из середины карту. Потом выложил ее на стол и перевернул, открывая глаза.

Бледная хрупкая девица в одной лишь тонкой рубашке стояла на краю скалы, раскинув руки. Казалось, одно едва заметное движение – и она сорвется в пропасть. У нее за спиной, вместо тени, вытянулась темная фигура в рыцарском доспехе.

Алиса смотрела на карту не мигая, а потом вдруг вскрикнула, приподнялась, тут же пошатнулась и схватилась за стол.

– Что с вами? – нахмурился Эдвард, тут же поднявшись, чтобы помочь ей сесть.

– Не стоит беспокойства, Ваше Вели… Высочество, – она тряхнула головой, будто отгоняя что-то, и слабо улыбнулась. – Сегодня ветрено, а когда меняется погода, моя голова порой кружится, будто в танце. И здесь так душно сегодня. Боясь сквозняков, мы закрыли все окна.

– Хотите, чтобы я одно открыл?

– Нет… – тонкие прохладные пальцы почти до боли вцепились в его запястье, – я не хотела бы заставлять других мерзнуть. Если только…

Она склонилась ближе, едва не прислонившись к принцу, так, что упругие локоны волос касались его щеки и шеи. Эдвард сам почувствовал, как у него кружится голова от приторно-сладкого запаха пудры и тяжелого духа магрибских масел. Казалось, что рыжая искупалась в них.

– Что же облегчит ваше недомогание? – участливо спросил Эдвард, в глубине души мечтая оставить Алису подругам, которые куда лучше него должны быть приспособлены к заботливому кудахтанью вокруг сомлевшей девицы.

– Вы не могли бы проводить меня в сад? Дождя сейчас нет, и там должно быть свежо.

– Вы не замерзнете? – схватился за последнюю лазейку Эдвард.

– У меня теплый плащ, – ответила Алиса.

Младший принц понял, что эта опытная охотница будет по одному разгибать его пальцы, пока он не сорвется в нужную ей пропасть. Что ж. Если предстоит прогулка, лучше разобраться с этим как можно быстрее. Круг по саду – и все. Только ради сестры.

– Идемте же. – Он предложил руку Алисе и еще на пути к входной двери почувствовал, что ему самому почему-то становится холодно. Будто он шел по туманной тропе среди болот, а не по хорошо протопленному особняку. Кажется, вечер становился все холоднее.

В саду Алиса немного ожила и семенила рядом, повиснув у принца на руке. Подол ее платья намок, но девушка не замечала этого. Она часто дышала и куталась в огромный плащ из плотной, но очень мягкой козьей шерсти. Такие покупали у горцев за большие деньги – Эдвард знал, как-то дарил такой сестре. Видимо, Алиса была не менее богата, чем та же графиня Мур.

– Самайн уже чувствуется в воздухе. Так волнующе, – нежно пропела девушка.

– Да, похолодало, – отозвался Эдвард, ощущавший себя самым скучным собеседником в мире.

– Такое острое ощущение неизбежности. Скажите, вы ритуалист, вы чутки к миру – чувствуете ли вы приближение чего-то грозного и великого?

– Конечно. Зимние экзамены. Надеюсь, что скоро покину столицу и успею подготовиться.

– Вы так серьезны. Настоящий будущий правитель.

– Магистр, – поправил Эдвард.

– Простите, что?

– Будущий правитель – мой старший брат. Я буду магистром ритуалистики, возможно, останусь в Дин Эйрин. Если великий магистр Бирн сочтет меня достойным.

– О, правитель – это состояние души. Вы умеете захватывать внимание и пленять души, как истинный король.

Алиса прижалась к нему так близко, что Эдвард чувствовал сквозь плащ все изгибы ее тела.

– Самайн – такое чудесное время, если бы не запах тлена. Прелые листья и сырая земля… ах, как это нарушает гармонию, не находите?

Эдвард немедленно чихнул. Слишком много сандала и гвоздики не давали ему почувствовать никакого тлена.

– Вот вами и овладевает простуда, разумеется. Хотите немного моих духов? Мастера из Магриба умеют делать настоящие эликсиры, в которых сохраняют аромат солнца и горячего песка. Мне привозят их моряки прямо оттуда.

Она ловко вытащила из-за корсажа тонкую склянку с золотистой жидкостью, хотела откупорить, и тут сырой воздух встрепенулся от колокольного звона. Часы на башне городской ратуши отбивали шесть. Младший принц вежливо, но непреклонно стиснул руки Алисы, внезапно осознав путь к спасению от ее подернутого поволокой взгляда и настойчивости.

– Как быстро летит время, когда вы рядом! Надеюсь, вам лучше? Мне жаль, что я вынужден вас покинуть. Слышите, часы бьют шесть? Мне пора возвращаться к отцу, он не привык ждать. Позвольте, я верну вас в общество подруг!

Он светски щебетал не хуже сестренок Мэйвинтер, не давая даме опомниться и вставить хоть слово. Когда Алиса поняла, что прогулка закончилась, он уже почти подтащил ее к двери графского особняка. По ее побледневшему лицу пробежала тень, но возразить принцу она не могла.

Вручив Алису графине, Эдвард быстро откланялся, поблагодарил за прием цветисто, как мог, и, с трудом сдерживая желание бежать, решительно направился к выходу, где его ждала королевская карета. Он приказал кучеру отъехать на пару кварталов и остановиться. Ему очень хотелось развеяться где-то, где не было бы томных дам и девиц и никто не знал бы его в лицо. Хотелось немного пройтись пешком по напоенным влажным осенним духом улицам. Чтобы ветер унес с его волос и одежды ароматы удушливого гостеприимства графини Мур.

* * *

После веселого дома пройтись по улице и отдышаться в таверне было самое то – у Эпоны отчаянно болела голова в спертом воздухе, пропитанном запахами дешевого вина, пота, розового масла и мускусного бальзама. А в облюбованной начинающими инквизиторами таверне было прохладно, пахло вкусной едой, хорошим местным пивом, шалфеем, которым окуривали окна и двери, яблоками, сушившимися на дальнем столе. Им принесли большое блюдо тушеной капусты с колбасками на всех, большой крендель с салом и по кружке сидра каждому. Они устали за день, и аппетит вернулся даже к Конайре.

Узнать удалось не то чтобы много. Эпона еще и смущалась поначалу. Потом она поняла, что сонные девицы в одних нижних рубашках, которые говорят с ними, одновременно причесываясь, румянясь и обсуждая какие-то совершенно непонятные Эпоне вещи, – просто свидетели. Свидетели по делу. И когда дойдет до настоящих расследований, ей придется общаться и с такими, и с нищей братией, и с пьяницами, и…

И вообще это и есть настоящее расследование.

Девушек с улицы сомнительных развлечений, если собрать все слухи и считать Оливию, пропало семь. Но про одну сильно подозревали, что она просто сбежала с мужчиной, прихватив пару чужих платьев, деньги хозяйки и вообще неплохо приготовившись. Они были разной внешности, возраста и происхождения, но всех объединяло, помимо основного занятия, появление на рыбацкой пристани. Две имели привычку прогуливаться там под ручку, зазывая в свой дом. Одна собиралась купить духи в лавке заморских редкостей, откладывала на них деньги, ждала и ходила узнать, привезли ли уже, ее подруга также ждала какое-то полузапрещенное зелье. Еще одна встречалась с рыбаком в свой свободный день. Только та, которая перед исчезновением собрала вещи, на пристани не появлялась, или этого никто не знал. Она выбивалась из общего ряда, и мысленно Эпона вычеркнула ее оттуда. Непохоже.

Значит, скорее шесть. Шесть девушек. Убиты или ждут спасения.

– Если никто с пристани, о ком мы не знаем, не пропал, торговки, например, – думала она вслух. – Тогда может быть больше.

– Я вчера все там обегал и расспрашивал. Нет, никто не пропадал. Да и в лавках одни мужики сидят. Там же запрещенное часто продают, понимаешь? Покупают с кораблей и перепродают. Иногда приходится неожиданно сбегать, драться со стражей, всякое такое.

На них уже обрушили множество домыслов об Ужасе Пристани, как называли виновника исчезновений сами девицы. По их версии, это был призрак рыбака, который в ужасный шторм не доплыл до своей возлюбленной и обиделся на всех женщин. Убедившись в этом, Эпона прямо-таки услышала в голове голос магистра Кейна: «Ищите преступника из плоти и крови. Люди творят намного больше зла, чем существа из легенд и сказок».

– Может, горячего вина? – появилась у их столика служанка. – Похолодало как! Я сейчас на улицу сунулась – не иначе, вот-вот снег пойдет.

Все трое благодарно закивали.

– Снег, – Эпона поймала крутящуюся мысль. – Идет Самайн. Помните, нам говорили, что разные безумцы и преступники в дни Самайна и Йоля могут совершать свои злодейства, надеясь обрести большую силу. Может, девушек похитили для чего-то такого?

Конайре слегка позеленел и свежепринесенное вино выпил наполовину длинным глотком.

– Подожди, это значит, что они живы, – заторопилась Эпона. – Слушай, нас в свое время тоже собирались убить на Самайн – и ничего. Спаслись. Я вам потом расскажу, если хотите.

– У нас дома на Самайн зажигали семь свечей, – вспомнил вдруг Тиарнан. – А у вас?

– Конечно, это все делают, – кивнула Эпона. – Одна живым, вторая мертвым, третья еще не рожденным. Четвертая небу, пятая земле, шестая ветру…

– Седьмая удаче во тьме, – вспомнил Конайре. – Ребята, у него шесть девчонок сейчас, да? Если та самая Милдред правда просто обокрала хозяйку и сбежала. Может, он ищет седьмую?

– Семь – число Самайна. – Эпона даже вскочила. – Ты гений! Нам нужна седьмая девушка, спокойно гуляющая по пристани, чтобы он выдал себя. И это буду я!

* * *

Таверна была славная, Эдварду уже приходилось в нее заглядывать. Довольно чисто и вкусно, днем туда заходили горожане, вечером встречались и небогатые дворяне, случались студенческие попойки. Холодный ветер усиливался, нес первые снежинки и намекал, что неплохо бы выпить горячего вина или просто пива, заесть колбасками. После приторного пирога самое то.

Кто-то низко поклонился Эдварду, тот посмотрел досадливо – очень уж не хотел быть узнанным быстро и оказаться в центре внимания. Но кланялся ему слуга Горманстонов, славный старик, которого Эпона называла дядюшкой Томом. Эдвард улыбнулся и обрадовался:

– Дядюшка Том, доброго вечера. А Эпона? Ты ее ждешь?

– Как не ждать? – старик улыбнулся. – Вы подите к ней, обрадуется.

Судя по вкусно пахнущему свертку в руках дядюшки Тома, Эпона о старике позаботилась.

– Где же она?

– С приятелями по учебе, вон, в таверне. Все придумывают что-то. А я тут, при лошадках. Мало ли.

Эдвард немедленно почувствовал себя счастливым. И даже вечер показался ему намного теплее.