Глава восьмая. Близость

– Нет, – сказал Эдвард. – Нет, нет и еще раз нет. Я против.

– Ты мне что, запрещаешь? – изумилась Эпона.

– Я не запрещаю. Просто… ты меня прости, но у тебя не получится. И весь замысел келпи под хвост.

– Кстати, а вдруг это келпи, а не человек? – некстати задумался Тиарнан. Конайре немедленно позеленел в очередной раз – тогда вероятность, что Оливия жива, становилась призрачной. Эпона его успокоила:

– Нет, они терпеть не могут судоходные реки, а если попадают туда, то бесятся и нападают на лодки и корабли. Нам в Дин Эйрин рассказывали. Не переводите тему. Эдвард, почему это не получится?

– А ты пройдись туда-сюда. Ну вроде как ты, прости, такая вот девица и ищешь себе мужчину. Давай. Если кто-то пристанет, мы с ребятами разберемся. Давай покажи, я тогда объясню.

Эпона вскочила из-за стола, сбросила накидку и мысленно попыталась войти в образ. Итак… девушка из веселого квартала… в слишком открытом платье, наверняка им холодно так бродить… и откинуть голову, улыбаться надо… наверно, юбки придерживать еще, приподнимая кокетливо, чтобы нижние видно.

Она прошлась по таверне и вернулась под молчание их стола.

– Поняли? – торжествующе спросил Эдвард у двух юных инквизиторов. Те закивали, Эпоне даже стало обидно, словно они смеялись о своем, а ей не хотели объяснить. Хотя никто не смеялся.

– Прости, – Эдвард накрыл ладонью ее руку. – Дело не в том, что ты некрасивая или что-то такое. Просто ты знаешь, как идешь? Как на войну. Жестко. Знамени с гербом не хватает. И смотришь поверх голов, как будто прикидываешь, где это самое знамя висеть будет рядом с телами врагов. Я б на его месте другую поискал, а тебя обошел подальше.

– Когда я гуляла после учебы, ко мне подходили познакомиться, – вспомнила Эпона.

– Кто это подходил? – задиристо поинтересовался Эдвард.

– Неважно.

– Допустим. Но, понимаешь, ты тогда все же не похитителя и убийцу ловить шла. А просто домой. Смотри вот, как примерно надо.

Он легко поднялся, улыбнулся легкой порхающей улыбкой и обошел полукругом их стол, почти пританцовывая на ходу и откидывая ладонью волосы с лица – ладонь двигалась изящно, почти как у танцовщицы с магрибскими колокольцами.

– Вот ты даешь, приятель! – восхитился Тиарнан. – Ты в театре не играл?

– Слушайте, – сказал Конайре. – У меня идея. Вот ты и пойдешь. Там в доме, где Оливия служит, одна высокая очень девчонка есть. Она даст платье. И накладные волосы попросим.

– И я могу попросить дядюшку Тома туда съездить с запиской, – сообразила Эпона. – Он уже ничему не удивится. И меня не выдаст.

На лице Эдварда было абсолютное счастье. Такого приключения у него еще не было.

* * *

Самайн – беспокойное время. Когда завеса между мирами становится тонкой, сквозь нее всякий норовит проскользнуть. Но не тот, кто был изгнан и проклят. Он может лишь стоять у ворот и чувствовать живой ветер с той стороны. Междумирье похоже на мир, но это иллюзия. Оно подобно очень реальному сну, когда уголок сознания чувствует и повторяет: это все неправда. Нарочитая фальшь проявляется внезапно, разрушая заботливо созданный мираж.

Горт каждый год в Самайн подходил к ферну, к туманным воротам своей обширной тюрьмы. Не к тому, что у дуба друидов выводил к людям, а к тому, за которым шумели сосны мира ши, его прежнего дома. Больше четырехсот лет прошло с тех пор, как он бежал оттуда. И сейчас думал, что заключение здесь – более суровая кара, чем совет старейшин и возможная казнь. Здесь можно каждый день начинать с бесплодной и неотступной мысли – а вдруг они бы оправдали тебя? А вдруг ты бы уже вернулся к своему роду? Встал плечом к плечу с другом против фоморских каменных великанов, доблестью искупая преступление?

Каждый год Горт сочинял песню, чтобы спеть ее у ворот. Здесь она почти не имела силы, но в нее было вплетено столько чувств, что там, за воротами, она могла бы вдребезги разнести скалу. Так повелось, что Горт Галлахер грусть всегда смешивал с яростью, а любовь – с властью. Плющ карабкается наверх, к солнцу. Или увядает. Нет середины, ее ни в чем нет.

Болотная тропа вывела его к лесу. Мох пружинил под ногами, почти черные еловые стволы с колючими ветвями уходили ввысь, к серому небу, едва заметному под их пологом. Здесь все было мрачным, бурым, влажным, но совсем не пахло лесом. За пределами острова иллюзия становилась более расплывчатой. Здесь Горт не подпитывал ее своими воспоминаниями. Он слышал, что люди без магического дара воспринимают междумирье как густой туман. Отсюда все сказания о чудовищах, обитающих в разрушенных, скрытых туманом поселках, и о том, как можно заблудиться в тумане и выйти на другой стороне земли через сотню лет.

Горт не носил больше университетской мантии и роскошных бархатных колетов, положенных ректору университета и жениху принцессы. Их сменила льняная рубашка, по вороту и рукавам которой тянулась та же вышивка, что запирала двери от незваных гостей. Ветви плюща и ежевики. Изгнанник не имел права на родовые знаки, но кто же здесь, в междумирье, накажет его за эту вольность? Здесь живут обрывки памяти и снов. Пусть старейшины считают это сном о родной земле.

Поверх рубашки был намотан шерстяной плащ, по-воински сколотый фибулой у плеча. В таком плаще тепло спать под кустом у голых камней, он греет, даже намокнув под дождем. Он пахнет дымом костра, сырным пирогом, горячим вином и теплом дружеской болтовни, когда битва еще впереди или уже позади, а до дома далеко. Горт усмехнулся. Лишь великому магу можно быть таким безумным, чтобы хранить шерсть четыреста лет и тратить на это силы…

Но каждый имеет право на свою память.

Иногда междумирье поэтично – подбрасывает образы из песен и сказаний. Поэтому воротами с этой стороны была река. Отраженная, прозрачно-серая здесь и живая, с пенными барашками волн – там. Через реку, как и положено, шел мост – жестокая шутка, этот маленький мост, по которому можно идти полжизни, но так и не приблизиться даже к середине.

Горт пробовал обмануть свое наказание. В первый год заключения он сотворил воспоминание о Кристалле Души и уверенным шагом пошел по мосту туда, где вода становилась синей, а сосны пахли хвоей и солнцем. Где блики слепили глаза и перила были не серые, из рассохшегося, отполированного до безжизненности дерева, а золотисто-коричневые, буйно увитые клематисами, как водопадом лиловых звезд. Он шел, но граница между мирами была подобна горизонту. Она оставалась впереди, в двадцати шагах. И оставалась. И оставалась. Сколько бы он ни шел и ни бежал – ему вновь и вновь не хватало этих двадцати шагов.

Он смотрел вперед и видел, как стрекоза топчется у самого края миров. Раскрывает и закрывает прозрачные крылья. Он был величайшим магом среди людей, одним из лучших – среди своего поколения ши, а теперь завидовал безмозглой крылатой твари. Было в этом что-то… обидное и отрезвляющее. Иногда букашки куда умнее, чем кажутся. Еще пара сотен лет – и люди заставили бы его задуматься об уважении к ним.

Тогда он начал петь. Именно тогда – чтобы выпустить клокотавшее внутри. Песня не закручивала силу, как раньше. В прошлом старейшина рода, Горт мог разбивать ею камни и выращивать деревья, проникать в мысли и стискивать волю, как порой вьющееся растение душит дерево, на котором живет. Но здесь его слова могли только сотворять иллюзию. Песня просто была песней. Тенью силы, тенью памяти. Тень в мире теней, как и сам Горт.

Сейчас он поднялся на мост, не сбавляя шага, и оказался на середине реки. Впереди он уже видел тот, похожий на отражение в зеркале, переход к иному миру. Сегодня и по ту сторону осень была нерадостной. Цветы на перилах побило дождем, а по доскам моста разбросало желтые листья дуба и ясеня. Вода рябила от мелких капель дождя. В ушах звенела тишина. Полный штиль, как всегда, в Самайн, когда здешние силы замирают, втягивая в себя настоящую жизнь, пытаясь ее переварить и выдать похожие на нее образы. Порой жуткие. Так Горт уже встречался с трехрогими оленями, деревьями, у которых корни, как щупальца, росли из середины ствола, или нежилыми каменными хижинами с соломенной крышей, которые смотрелись бастардами лачуги и замка.

Пленник междумирья глубоко вдохнул, чувствуя, как сквозь завесу, истончившуюся в эти дни, проникает запах настоящего леса, сочной смеси дождя, речной воды, листьев, мокрой зелени и сосновой смолы. Слева и справа от него расстилалось серое зеркало воды, с одной стороны скрытое туманом, с другой – уходящее за горизонт, одетое тем же еловым лесом. Врата миров уже были приоткрыты, и здесь он чувствовал дыхание своего навек оставленного дома.

Песня началась легко, как выдох, отразилась от серой воды, потянулась к небу, потянулась к воротам, зазвенела над мостом и мертвой водой. Горт пел, закрыв глаза, и мысленно шел к воротам, проходил сквозь них, чувствовал, как дождь бьет в лицо. Как скользят под сапогами доски моста. Сейчас он почти чувствовал себя там. По ту сторону. Живым. Будто тот, кто заточил его здесь, протягивал руку и держал над пропастью, не давая снова погрузиться в вечное падение. Кто из них кого предал? Братская клятва на крови соединяет души, она неразрывна, рвать ее – как отрубать себе руку за то, что она выронила меч.

И тогда другой голос подхватил его песню, раскрывая ворота все шире. Так, что желтые мокрые листья полетели в междумирье, путаясь в волосах Горта.

Открыв глаза, Горт решил, что наконец сошел с ума окончательно. Или проклятый сын фомора дурно с ним шутит, создавая иллюзию о несбыточном, – но разве он смог бы?

Горт стоял в шаге от ворот, и лишь легкое марево напоминало о завесе, которую не перейти. А с другой стороны завесы, сейчас совсем рядом, протяни руку – коснешься, глядел на него брат по кровному обряду. Друг. Враг. Гьетал. Рыжеватые непослушные волосы, стиснутые венцом старейшины рода из медных ежевичных ветвей, трепал все тот же ветер.

Этого не могло быть. Зачем, оставив его в этой тюрьме, возвращаться? Самайн дарит самые злые иллюзии одинокому сердцу. Он питает все страсти и сожаления, которые накопились за год или годы. «Сгинь, видение. Я не верю в тебя», – трижды произнес про себя Горт, но Гьетал так и стоял напротив. И сердце Горта замерло на мгновение, когда он понял, что перед ним действительно тот самый заклятый брат, что не убил его, а выбросил в междумирье, будто хлам.

Единственный в трех мирах, кого он не смог возненавидеть.

– Соскучился? В нашем мире стало некого проклинать?

– Я не проклинал тебя, Горт. Я молчал на совете, как рыба, которую вешают над коптильней.

– Тогда зачем пришел сюда петь мою песню? Зачем зовешь меня и не выпускаешь?

– Если ты выйдешь туда, снова начнешь мутить воду людям. Если выйдешь сюда, я должен буду привезти тебя на суд старейшин, и тебе он не понравится. Но я рад, что ты жив и все так же упрям. И не забыл, как слагают песни.

– Старейшины… у тебя никогда не было своего голоса, Гьетал. А хором петь удобно – никогда не узнаешь точно, кто фальшивит.

– Ты не разбудишь мою ярость, Горт, даже не пытайся. Я не повторяю одну ошибку дважды.

– А я попробую, – прошептал пленник междумирья, поймал влетевший с той стороны лист ясеня и прижал его к губам. От листа пахло живой, настоящей осенью.

Гьетал, заметив это, чуть улыбнулся и поднес руку к своему вороту. Следуя взглядом за движением, Горт присмотрелся и увидел, что на шее бывшего друга сейчас два Кристалла Души – вместилища магии ши, того, без чего ши перестает быть собой.

Один Гьетал носил на виду, в оплетке из тростниковых стеблей и ежевики – его собственный символ. Горт забирал его когда-то, взяв в плен бывшего друга и брата. А второй, скорее всего, обычно скрывался от любопытных глаз под рубашкой. Кристалл в оправе из листьев плюща и тоже ежевики. Кристалл, по которому шла трещина после столкновения с инквизиторским посохом. Кристалл Горта, который Гьетал забрал тогда после боя у ферна и сохранил.

Теперь Гьетал сжал в ладони мерцающий синеватым светом камень и в повисшей тишине сам начал песню Горта, повторяя последний куплет. Это было легко – когда-то они слишком много пели вместе. Горт чувствовал свою магию, близко, будто стоял у источника, томимый жаждой, и не мог напиться. Хотелось протянуть руку, сорвать свою душу с чужой шеи, как ключ от тюрьмы с пояса тюремщика, вернуть себе свое. Но завеса оставалась завесой.

Песня звучала. Так же и иначе.

Горт понял ответ. Словно ему отвечал даже не Гьетал, а сама суть магии ши, светившейся сейчас в двух Кристаллах.

Ни наказание, ни опала не вечны. Вечна надежда, вечны наши узы с близкими, вечна магия, даже если она не в наших руках. Любой риск лучше медленной гнили посреди болота.

Что ж, Моран Пендрагон, мы поиграем в твою игру. Но самый страшный зверь на болоте – не ты.

А когда я, Горт Проклятый, даже здесь смогу победить каменного великана – мы еще поговорим.

* * *

Дальнюю комнату хозяин таверны предоставил им за один золотой на весь вечер, удивленно покосившись на компанию из приличной по виду девушки и троих молодых мужчин. Эпона даже слегка краснела, пока Эдвард с ним договаривался, и не хотела знать, что принц ему наговорил. Служанки посматривали на нее и шептали друг другу «думаешь, справится?», и главное было не позволить себе понять, что они имеют в виду.

Дядюшка Том выполнил поручение, не изменившись в лице. На просьбу Эпоны не говорить родителям он пожал плечами и сообщил:

– А что говорить? Велено возить – вожу, велено приглядеть – приглядел. Да и все.

А потом оказалось, что никто из ее соратников по учебе не хочет идти наверх и одевать Эдварда. Они смущенно мялись и одинаково жалобно признались в том, что совсем не разбираются, как одевать женщин. Тиарнан успел ляпнуть, что обычно они сами потом одеваются, прежде чем получил подзатыльник от друга. Зато Эдварду было весело – он всегда находился в радостном возбуждении, когда предстояло какое-нибудь сумасбродство. Эпона завидовала его образу мыслей, слишком буйных, чтобы там выжила хотя бы тень сомнения.

– Это логично. Если туда поднимутся юноша с дамой, то и обратно должны спуститься юноша с дамой. Чтобы не вызвать лишнего подозрения, – уверенно предложил принц, – вдруг у злодея есть сообщники и они ему о нас доложат? Так что я иду с Эпоной.

– Если у него тут сидят сообщники, они ему о нас уже два часа докладывают непрерывно, потому что мы орем, – насмешливо сказал Тиарнан. – Но такие обычно в стаи не сбиваются.

Эпона вздохнула. Все правила приличия говорили о том, что переодеваться в одной комнате с тем, кто не является ее мужем, – страшное дело, и мама упала бы в обморок. Но если она хочет быть инквизитором, придется привыкать. А маме знать не надо, вот и обмороков не будет.

– Хорошо. Мы пойдем наверх вдвоем. Но ты не будешь смотреть. И я иду туда не как девушка, а как инквизитор.

– Если ты переживаешь, что твой жених усомнится в твоей… э-э-э… – протянул Конайре, которому вдруг стало стыдно, что они так подставляют даму. Но Эпона залпом допила сидр и указала на Эдварда кружкой.

– Да вот мой жених. Разве он вообще способен сомневаться, как вам кажется?!

Конайре и Тиарнан радостно закивали, поняв. Хорошо, что они не принадлежали к столичной знати, потому не знали, с кем помолвлена леди Эпона, и для них принц пока был просто славным парнем Эдвардом, пришедшим им помочь. Эпона невольно позавидовала жениху: он умел нравиться и становиться своим сразу.

– Если кто-то усомнится в добродетельности моей невесты, я его… – радостно продолжил тему Эдвард.

– Задушишь чулком до смерти, – сказала Эпона, поднимаясь из-за стола. – Давайте уже закончим то, что решили. Девушки не должны пострадать из-за того, что мы слишком долго тебя одевали.

В комнате было душно. Холодным вечером там так натопили печь, будто собирались хорошенько прокоптить каждого гостя. Эдвард воодушевленно разделся до рубашки и теперь смотрел на Эпону так, что ее бросило в жар. Наверное, это было предвкушение приключения, как иначе объяснить его восхищенный и радостный взгляд?

Она до этого никогда не видела младшего принца в одной рубашке. Сквозь тонкий шелк просвечивала кожа, и эта полупрозрачность казалась еще более непристойной, чем обнаженные плечи и грудь.

– Я весь в вашем распоряжении, госпожа инквизитор!

– И ты туда же! – фыркнула Эпона, освобождаясь от наваждения и желания провести пальцами по тонкой белой ткани и почувствовать тепло под ней. – Подними руки.

Она подхватила с кровати корсаж и, растянув шнуровку, надела его на Эдварда. Выглядел он сейчас неимоверно смешно и беззащитно. А еще по-прежнему улыбался, как будто они шутки шутили, а не ловили опасного преступника. Пришлось повозиться и уложить рубашку в складки, подтянув шнуром, чтобы сделать вид, что у этой высокой широкоплечей дамы есть кое-какая грудь. К счастью, на набережной в этот час полутьма, и в свете чадящих редких фонарей никто не будет вглядываться пристально.

Склонившись над шнуровкой, Эпона чувствовала на шее теплое дыхание принца, и от этого почему-то было очень щекотно, словно до самой души. Странное, смешное и нежное чувство мешало думать, немного дрожали руки. Эпона тянула за шнур, Эдвард пытался смеяться, но выходили какие-то постанывающие хрипы.

– Ты уверена, что все правильно делаешь? Я уже похож на колбасу с этими веревками? Эй-эй… я этим местом дышал… раньше.

Когда она закончила с корсажем, то поняла, что рубашка, которая раньше была до колен, сейчас едва доходила принцу до середины бедра. Вся длина ушла на складки фальшивого бюста. Хорошо, что Эдвард стоял ровно и вниз можно было просто не смотреть. Щеки и уши налились жаром. Неужели его вообще невозможно смутить?

– Я могу опустить руки?

– Зачем ты снял штаны? Я даже не заметила когда!

– Если уж изображать, так со всей реальностью! А то так сложно поймать… настроение!

– Просто решил меня засмущать до смерти, – ворчала про себя и немного вслух Эпона, поспешно подхватывая остальную часть платья. Вскоре возмутительно обнаженные ноги принца скрылись за волнами полинявшей по низу подола, но все еще крепкой юбки, а потом под еще одной, куда плотнее.

– Ну вот, теперь я похож на пудинг!

– Не вертись. Надо их завязать, а то упадут. И ты вместе с ними.

– В твоем голосе чувствуется опыт.

– Ты просто не пробовал бегать в юбке по лесу.

– Смотреть на платья приятнее, чем их носить, – отозвался принц, сжимая то место, где у фальшивой девицы была «грудь», – да сюда, как в сапог, можно половину библиотеки засунуть!

– Не трогай, потом так же аккуратно, как я, не сложишь, и будет грудь набекрень. Подними руки, нам осталось верхнее платье. И еще прическа. И румяна.

Чем больше Эдвард скрывался за слоями ткани, тем спокойнее билось сердце. Сейчас он выглядел скорее забавно. Оставалось приколоть к непослушным кудрям еще более кучерявые накладные пряди с лентами, намазать ярко щеки, и «девица» была готова. Посмотрев критически на это великолепие, Эпона взяла проеденную молью шаль и накинула на слишком выдающиеся по сравнению с талией плечи.

Девушка вышла внушительная, но яркая. Почему Эдвард в любом самом дурацком виде сохранял такое… очаровательное спокойствие? Его глаза блестели от смеха, щеки сами раскраснелись – может, и румяна были не нужны? Наверное, выйди он голым на площадь, продолжал бы речь как ни в чем не бывало до тех пор, пока слушатели не забыли бы о его наготе!

Эпона покосилась на сложенную одежду принца и вздохнула. Было сложно представить большее грехопадение, чем то, что происходило сейчас. Штаны уже не станут для нее чем-то из ряда вон выходящим, а сопровождать «подсадную девицу» на набережную в неброском, но все же вполне женском платье было очень дурной идеей. Разбираться с каждым пьяным моряком, который решит пообщаться, они себе позволить не могли. Да и быстрому бегу юбки не способствуют.

– Отвернись, я еще не замужем, – произнесла она как можно холоднее, но все равно запнулась где-то в середине.

– То есть помогать тебе не надо? – разочарованно протянул Эдвард.

– Еще немного, и я подумаю, что ты согласился нам помогать только затем, чтобы меня раздеть!

– Ты обидишься, если я скажу «да» или если я скажу «нет»?

– Я обижусь, если ты не закроешь глаза и не распустишь молча шнуровку!

Эпона чувствовала, как пальцы принца борются с узелками, а потом касаются ее рубашки, растягивая плотные края лифа, как раскрывают скорлупу ореха. И от каждого прикосновения перехватывает дыхание. Она вдруг попыталась представить, как это будет после свадьбы. Он так же подойдет совсем близко, распустит тугой шнур и, оставив ее в одной рубашке, будет внимательно рассматривать? Или сразу обнимет, чтобы не замерзла? Или… это же Эдвард, скажет какую-нибудь глупость, и они будут стоять в рубашках и громко смеяться.

– Я закрыл глаза, и чтоб мне провести все йольские праздники у графини Мур, если буду подглядывать!

Эпона почувствовала опасный холодок у сердца. Ей вспомнилась рыжая Алиса. Ревность? Нет, скорее тревога.

– Страшная клятва, провалиться – и то лучше, – сказала она, вылезая из корсажа и примериваясь к колету. В плечах он был ей широковат, но, к счастью, не слишком сильно. Завязки рукавов спасали дело. Грудь пришлось стянуть полотенцем, чтобы колет сошелся, так что дышать им теперь с Эдвардом было одинаково неприятно. Штаны она оставила свои, которые теперь носила под платьем на занятия постоянно, и мысленно в очередной раз поблагодарила дядюшку Тома и его внучку. Штаны Эдварда на нее не влезли бы по бедрам.

В одежде принца Эпона выглядела гораздо младше, чем на самом деле. Как мальчишке, ей можно было едва ли дать лет шестнадцать. Надвинув берет с пером по самые глаза, она выпустила из-под него прядь волос.

– Можешь смотреть.

– Ух ты! Вот так и поверишь, что в роду Баллиолей завелся неучтенный младший брат!

Он смотрел с нескрываемым восхищением, и ей казалось, что в основном на ноги. Главное, чтобы никто знакомый не узнал об этой истории. Единственное, что ее утешило, – скандала с расторжением помолвки не будет. Ведь если в ответ рассказать, в чем разгуливал по улицам принц, то претензии будут уже у Горманстонов.

Тиарнан присвистнул, увидев, как Эдвард спускается по лестнице. Рыжий Конайре стал краснолицым. Кажется, что Эпона в штанах заинтересовала его куда больше принца в юбках.

– Теперь, когда вы не сказали вслух все, что не надо говорить, за что я вас благодарю, – скороговоркой произнесла Эпона, – мы отправляемся к речной пристани. Кто-то из вас будет сопровождать… нашу даму. Мы со вторым будем пьяно шататься и свернем в ближайший к пристани проулок. Оттуда удобно наблюдать.

– Тирни, ты с таким обожанием смотришь, давай, ты и пойдешь с девушкой, а я в засаду сразу, – похлопал друга по плечу Конайре.

Тот закатил глаза и приобнял Эдварда:

– Чего только не сделаешь ради друга и его сестры!

Принц попытался по-девичьи хихикнуть. Эпона понимала: обсуждать их в таверне будут до следующего Самайна. Но все ради благой цели.

Они осушили еще по кружке на прощание и на удачу и направились в сторону пристани. Легкий днем ветерок к вечеру стал кусачим, с морозным привкусом ноября. Эдвард зябко кутался в шаль. Эпона завернулась в его плащ едва ли не по уши. Тиарнан набросил на плечи «даме» свою инквизиторскую накидку из черной шерсти – у учеников на ней еще не было герба, так что ничего странного.

Шеллин была своевольной рекой, которую в этой части города одели в камень, что не мешало ей порой выплескиваться на столичные улицы, если городские маги не успевали предсказать и предотвратить наводнение. Квартал, близкий к порту, всегда считали нехорошим. Здесь швартовались мелкие посудины и шлюпки с больших кораблей, которые привозили то, что не приветствовалось законом. Зато лавчонки с товарами из дальних стран и торговцы рыбой процветали и притягивали желавших найти что-нибудь эдакое со всего города.

Эпона вместе с Конайре, старательно пошатываясь, двигались шагах в тридцати от Эдварда и Тирни. Усталость, сидр и вино помогали им выглядеть убедительно. Эпона предпочла молчать, а Конайре завел «Что будем делать с пьяным матросом?». Слуха у него не было, а голос был – точнее, рев, каким стоит останавливать взбесившихся лошадей и отпугивать медведей от деревни.

В сумерках мачты кораблей казались голым после пожара лесом. На набережной было пусто, только покачивались лодки, поскрипывали на ветру, и мелькал серой тенью то один, то другой редкий прохожий из тех, кто не жаждет внимания. Они обошли компанию оборванцев, на вид опасных, проводивших их откровенно оценивающими взглядами.

Эпона и Конайре свернули в проулок, который заканчивался тупиком, и затаились. Кто-то оставил у дверей пять пустых бочек – из-под масла, судя по запаху, – за которыми было удобно прятаться.

Какое-то время они наблюдали за тем, как Эдвард и Тирни бредут по набережной, Эдвард хихикает и машет руками. Потом одна из фигурок отделилась. Проводив «даму», ее спутник направился к друзьям в укрытие. Самый тревожный кусок набережной, который пролегал далеко от чадившего на перекрестке фонаря, Эдвард должен был преодолеть сам. Обычно трепливый Тиарнан прижался к стене за бочками и молчал, готовый в любой момент броситься на преступника.

Принц был так захвачен приключением, что в нем не было ни капли страха или смущения. Оставшись без спутника, он гордо прошествовал по набережной в сторону темноты и громко свистнул вслед паре гуляк, которые разулыбались и помахали «девице» шляпами. И тут сердце Эпоны замерло. К Эдварду приблизился высокий сурового вида мужчина в черном плаще. Его было трудно рассмотреть в потемках, но ширина спины впечатляла. Она чуть было не скомандовала «вперед», но вдруг услышала поток сквернословия, с помощью которого хриплый бас утверждал, что за такую цену можно купить каравеллу. «Дама» фальшивым и возмущенным голоском заявила, что он может жить со своей каравеллой без любви, потому что девушки не любят скупердяев. Обошлось. Несостоявшийся клиент побрел прочь, продолжая бубнить под нос, что страшные девки совсем с ума посходили.

Эпона отметила, что обиделась за Эдварда. Девицей он был, конечно, нескладной, но совсем не уродливой. Сколько она сама вытерпела насмешек из-за своего роста?

И эти размышления отвлекли ее настолько, что, когда засада выскочила из укрытия, Эдварду уже оторвали рукав, пытаясь оттащить к воде. Принц наконец вырвался и бросился в сторону от приземистого человека в шерстяной безрукавке и белой рубашке с пятнами крови. Распущенные всклокоченные волосы и странная улыбка выдавали в нем того самого безумного похитителя. Совсем не призрачного. Заметив, как его рука уверенно тянется к боевому артефакту, а губы что-то шепчут, Эпона поняла, что они имеют дело с магом. А потом – что маг этот опытен, силен и готов убивать.

Она метнулась к Эдварду, оказалась рядом, и они попробовали повторить тот ритуал, которым изгнали из комнаты Фарлея. Но их противник, не трогаясь с места и явно озадаченный подмогой своей жертве, легко отбил магический удар. А вот его огненная сфера подпалила Эпоне плащ и обожгла Эдварду руку. Да, заряды артефакта должны были закончиться, но, пока это произойдет, любой из них мог быть убит. «Это моя вина», – проскочило в мыслях, но дальше жалеть себя и стыдиться стало некогда.

Безумный маг быстро понял, что попал в ловушку и сейчас будет захвачен. Он принял бой и двумя стремительными ударами заставил отшатнутся остальных юных инквизиторов, окруживших его. Тиарнан и Конайре пробовали отбиться, но никто из них не был ритуалистом, и объединить силы в такой суматохе не получалось. А по одному они не могли создать без заряженного артефакта огненную или лучше водяную сферу достаточной величины. Приходилось самим уворачиваться и пытаться добраться до противника без всякой магии, чтобы сбить с ног ударом или сорвать артефакт с шеи.

Добраться не удавалось. Маг был ловок и быстр, как животное, он предсказывал каждое их движение и уклонялся до того, как на него бросались, отвечая магическим огнем. Единственной годной тактикой оказалась попытка прижать его к реке, так, чтобы некуда было деваться. И надеяться, что он не нырнет в смертельно холодную осеннюю воду. Все-таки он был один, а их четверо. Эпона все яснее понимала, что в плане была логическая дыра, которую никто не заметил. Они искали человека безумного, жестокого, но совсем не подумали о его магических силах. И о том, что никто из них даже посоха инквизиторского, который служил отменным оружием, пока не получил.

Как назло, набережная казалась вымершей. Гуляки разбрелись. Чадивший на ржавой цепи фонарь не выдержал очередного магического удара и сорвался на землю. В темноте, которую нарушали только неясные огни пришвартованных лодок и кораблей, драка стала еще опаснее. Наконец, похожий на загнанную крысу, противник подпустил Конайре и Тиарнана к себе так, что они уже было намерились схватить его. Но это был обманный маневр. Маг присел, ускользая от рук, и хлопнул в ладоши.

Яркая вспышка, шипение, кислый дымный запах. Эпона почувствовала, как летит, а потом ударилась о землю. Голова кружилась, сразу вскочить не удалось. Соратникам, стоявшим ближе к магу, повезло меньше, их отнесло к стене ближайшего дома и ударило о нее. Эдвард тоже упал, но, путаясь в юбках, пытался встать. Похититель бросился к нему и, перехватив поудобнее, снова потащил прочь. Как ни пыталась Эпона подняться, в голове шумело, а мир перед глазами качался. Бежать в таком состоянии было невозможно. От злого отчаяния на глаза навернулись слезы.

А потом началось настоящее волшебство.