Глава I. Платок

Едва граф Михаил покинул усадьбу, словно вихрь, ускакав на своем жеребце, Наташа осела на широкий подоконник и оперлась лбом о холодное стекло. Уныло взирая на дорогу, по которой пару минут назад пронеслась фигура мужа, она расстроенно вздыхала. Наташа так ждала этой поездки, она так хотела увидеть отца и поговорить с ним о матушке. Она знала, что Алексей Петрович любил Веру Ильиничну, но два ее видения вызвали у Наташи нервное смятение. Тогда, в день именин, и недавно с птицей она ощущала, что ее мать в тех видениях боялась сначала неких людей, а потом еще кого-то, к тому же в последнем присутствовал ее отец. И он наверняка мог знать о страхах матери и о ее смерти больше, чем другие, поэтому девушка жаждала как можно скорее поговорить с ним. Но Михаила опять услали вдаль дела, и Наташа была обижена на мужа. – Барыня, горжетку эту брать в дорогу? – услышала она голос одной из горничных. – Не знаю, Васса, – отмахнулась Наташа. – Мы пока никуда не едем. – Почему же? – Ах, не спрашивай. Я вся в расстроенных чувствах. Михаил Владимирович велел его дожидаться. – Письмо срочное только что принесли, барыня, – громко доложил входящий лакей. – Подай сюда, – кисло велела девушка. К ее искреннему удивлению, послание оказалось от отца. Едва узрев знакомый почерк, Наташа села прямо и поспешно распечатала письмо. Огарев начертал всего пару строк о том, что он проездом в Петербурге и сейчас остановился на одном из постоялых дворов. Наташа знала, что Алексей Петрович обижен на ее мужа и потому не приехал к ним в усадьбу. – Василиса, немедля одеваться, – приказала Наташа, быстро вставая. – Лукьян, вели закладывать карету. – Но барыня, ведь Михаил Владимирович не велели ехать без него, – попытался возразить слуга. – Я приказала заложить карету, – уже недовольно вымолвила девушка. – И побыстрее, будь любезен. Отец в столице. Написал, что ждет меня в трактире на Адмиралтейской набережной, хочет со мной отобедать. Я только зайду к бабушке, скажу ей, что к ужину вернусь. Вихрем направившись к комнате Велины Александровны, Наташа уже через пять минут столкнулась нос к носу с горничной бабушки, та выходила из ее спальни. – Велина Александровна только что уснули, барышня, – сказал тихо горничная, осторожно прикрывая за собой дверь. – Вы бы не тревожили ее. – Но я хотела только… – Промучилась от болей она весь день, только забылась сном. Почитай, три дня мигрень у нее жуткая, – объяснила горничная. – Вы, барышня, скажите, что надобно, я передам, как она проснется. – Тогда не надо ничего. Вечером, как вернусь, с ней и поговорю… Дождь лил как из ведра еще с утра, но Чернышев, преодолевая версту за верстой, старался не замечать, как холодные струи заливали его шляпу, стекая на лицо. Уставший жеребец под ним скакал без продыху вторые сутки, лишь с краткой остановкой на ночлег. Три дня назад его уловители зафиксировали на Пятой горе сильное магнитное поле. В том месте в окрестностях Петербурга находился разрушенный древний храм в виде ротонды, и именно этот храм являлся аркой перемещения во времени. Еще пять веков назад под видом православной церкви некими умельцами был выстроен этот храм по всем древним канонам вихревого коловорота, который и позволял активировать пространство для перемещения. Это ближайшая к столице арка сейчас работала с перебоями, из-за того что храм не имел полноценных розеток на центральном своде потолка, они были частично разрушены. Потому этой аркой пользоваться было довольно опасно, требовались дополнительные источники энергии, чтобы она функционировала. Именно поэтому, когда удалось поймать сигнал с Пятой горы, Михаил удивился, не понимая, кому могла понадобиться полуразрушенная арка и кто вообще мог попытаться ее активировать? Кто вообще знал, что в разрушенном храме-ротонде собирается сильнейший сгусток энергий из космического пространства, который может перемещать не только в пространстве, но и во времени. На все эти вопросы Михаил ответил быстро – только агент ГФС мог знать про все это. Лишь ему могло понадобиться запустить в действие арку перемещения. И, возможно, это был тот самый потерянный агент, розысками которого Чернышев занимался уже десять лет в этом веке и в общей сложности тридцать лет на Гайе. В тот день Михаил, как угорелый сорвался с места и понесся верхом в пригород столицы, чтобы успеть поймать или хотя бы увидеть того, кто пытался активировать арку. Но, как и в предыдущий раз, еще девятнадцатом веке, он не успел. Когда он ворвался в безмолвный храм, там никого не оказалось, а полуразрушенная розетка купола еще немного светила, хотя уже перестала поглощать энергию. Это означало только одно: некто все же активировал арку перемещения и ушел в нее, закрыв проход, или же, наоборот, пытался, но ничего не смог сделать и скрылся, чтобы не быть обнаруженным. Вылазка Михаила провалилась. Обшарив несколько раз храм и окрестности, Михаил в расстроенных чувствах прождал почти сутки, но никто не вернулся. Далее ждать было бессмысленно. Если незнакомец ушел в арку, переместившись, то время его возвращения было не предугадать. Единственной зацепкой стала серебряная табакерка, оброненная кем-то, которую нашел Чернышев. Табакерка была пуста и явно принадлежала мужчине, а украшена была гравировкой в виде большой буквы «П» с вензелями. Наверняка ее владелец носил фамилию, начинающуюся с этой буквы, именно так дворяне помечали свои вещи. Тот факт, что табакерка была немного опалена и явно от энергии розетки, говорил о том, что вещь принадлежит именно тому, что знает тайну этого храма. Теперь, по крайней мере, у Михаила появилась хоть какая-то информация о некоем агенте ГФС. Ведь ранее ее не было вовсе. Данные о посланцах на Гайю были засекречены. И отследить жизненный путь первых агентов ГФС представлялось крайне сложной задачей. При воплощении на Гайе никто не знал, какой облик выбирала душа посланца для выполнения миссии. Это делалось специально, чтобы орионцам и рептилоидам было трудно их найти и уничтожить. ГФС спускала на Гайю лишь душу агента, и те сами придумывали свой внешний облик, активируя своей энергетикой специальный прибор для воплощения. А точнее, в своем воображении они рисовали свой желаемый облик, а потом материализовывались в твердое тело трехмерного мира. В первые миссии на Гайю это казалось очень правильным решением. Никто, даже сама Федерация не знал, как выглядели ее агенты на планете. И первые посланцы сами выходили на связь и не терялись. Но позже, когда на Гайе начала твориться полная вакханалия и силы Тьмы повсеместно нарушали все мыслимые и немыслимые законы Вселенной и свободной воли, безжалостно истребляя агентов ГФС, стало ясно, что такая тактика-инкогнито опасна. Федерация не могла отыскать агентов, а связь с их душой нарушалась, едва посланец воплощался на Гайе. В свою очередь, агенты тоже часто не могли выйти на связь по ряду причин, либо вообще могли быть уничтожены темными с душами реполоидов и орионцев. ГФС, поняв свою ошибку, начала посылать агентов сразу с телами, именно таким был Михаил. Но многие первые агенты теперь были потеряны. И сейчас Чернышев ни с чем возвращался в усадьбу, чувствуя, что опять провалил поиски. Он появился в особняке после обеда и, войдя в гостиную, не увидел там Наташу. – Наталья Алексеевна в саду? – задал он вопрос слуге. – Никак нет, ваше сиятельство. Барыни уже три дня, как нету дома. – Как это? – опешил Михаил. – Где она? – Не могу знать, барин. Наталья Алексеевна уехали сразу же после вашего отъезда и более не возвращались. Велина Александровна тоже уже три дня из своей спальни не выходит, захворала сильно. Слова слуги вызвали у Чернышева краткое оцепенение, а затем его существо охватил жуткий озноб. Мысли, дикие и страшные, понеслись в его голове. – Как она могла уехать одна, я же запретил ей! – прохрипел он. – Простите покорно, граф, но от господина Огарева принесли письмо. Он был в Петербурге проездом, вот барыня немедля собралась и уехала. Говорила она что-то о том, что хочет непременно встретиться с батюшкой. – Глупая девчонка! – вспылил Михаил. – Где то письмо? Уже через четверть часа Михаил галопом скакал в сторону парадной части Петербурга, сходя с ума от неизвестности. Да, он допускал возможность того, что Наташа ослушалась его и решила все же повидаться с отцом, сильно соскучившись. Но почему она не вернулась вечером, как пообещала слугам? Почему она не прислала за три дня записку о том, где она. Это было не просто странно, а удушливо страшно. Михаил боялся самого худшего. Что она не добралась до отца или, наоборот, после встречи с ним попала в руки нелюдей, которые, видимо, продолжали охотиться на нее. Спустя полчаса он ворвался в ту гостиницу, откуда пришло послание Алексея. – Да, я видел графиню Чернышеву, – ответил старший лакей, на вопрос Михаила. – Они с господином Огаревым изволили отобедать, а затем вместе уехали. Москва, особняк Огаревых, Вечер того же дня – Как это не вернулась? – залепетал в ужасе Алексей Петрович, едва на пороге его дома появился Чернышев, понурый и тревожный, с лихорадочно горящим взором. Огарев пару раз моргнул и возмущенно непонимающе вымолвил: – Я сам в пять пополудни посадил ее в наемный экипаж, там еще извозчик такой приметный был, со шрамом безобразным. Она должна была приехать в усадьбу непременно к вечеру. – Ее нет, Алексей, нет уже три дня, – прошептал Михаил, запуская руку в волосы и нервно проводя по светлым прядям, пытаясь успокоиться и окончательно не сойти с ума. Он не знал, где искать Наташу и с чего начать поиски. Была единственная надежда, что девушка уехала вместе с отцом, но в усадьбе Огарева она не объявлялась. Уже стемнело, и Михаил едва не загнал коня, пока галопом, как бешеный, скакал в Москву, надеясь только на то, что Алексей все же уговорил дочь уехать с ним погостить в усадьбу. Но ее не было и здесь. – Я доверил тебе мою дочь, и ты клялся, что будешь оберегать ее! – возопил Огарев. – А теперь она пропала, и ты не знаешь, где она?! – Нет, я подозреваю, что ее украли, – глухо выдохнул Чернышев. – Это неслыханно! Михаил вперил в бывшего друга болезненный тяжелый взор, чувствуя себя полным глупцом и растяпой, который даже не смог уберечь любимую девушку от беды. Как он мог настолько увлечься поисками этого агента, что совсем потерял из виду Наташу?! В эту минуту никто не знал, жива она или нет. Огарев начал нервно перемещаться по гостиной, причитая и изрыгая проклятья на голову тех, кто посмел покуситься с его обожаемую доченьку. Михаил молча слушал его стенания, жутким взором уставившись в одну точку, и никак не мог решить эту задачу – где искать Наташу? Он почти не слушал Алексея, и лишь его разум хладнокровно перебирал возможные зацепки. В какой-то момент его взор невольно переместился на мечущегося по комнате кричащего мужчину, и некоторое время Михаил следил за ним. Через пару минут он вдруг подумал о том, что Огарев ведет себя неестественно. Он явно переигрывал, и фальшь в его действиях показалась графу настолько очевидной, что Чернышев тут же сложил в голове логическую цепочку. Быстро распрощавшись с Алексеем, он заявил, что поедет обратно в Петербург, чтобы начать поиски с того извозчика, который отвозил Наташу домой и которого подробно описал Огарев. Граф вышел из особняка около десяти вечера. Однако, выехав на своем жеребце за пределы усадьбы, Михаил оставил коня в лесу неподалеку и пошел далее пешком, чтобы не привлекать излишнего внимания. Сглотнув горечь, Наташа пришла в себя. Пересохшее горло не давало нормально дышать. Болезненным усталым взглядом она окинула мрачное подземелье, где она томилась уже третьи сутки. Безумно хотелось пить, но она знала, что кричать бесполезно, никто не придет. Он приходил сам, когда считал нужным. Сидя на жестком полу клетки, Наташа устало оперлась лбом о железные прутья решетки и прикрыла покрасневшие от слез глаза. За три дня заточения в этом мрачном каземате-камере с каменными облезлыми стенами слез у нее почти не осталось. В ее тревожных мыслях вновь всплыли жуткие воспоминания о событиях трехдневной давности. Тогда, уехав из своей усадьбы, она прямиком направилась на встречу с отцом. Он ждал ее в трактире на центральной улице, как и уведомил в письме. Девушка была искренне рада повидаться с ним. Все же она любила Огарева, да, он был отцом со странностями, но она помнила его заботу и ласки все эти годы. Он пытался исполнять все ее желания и даже капризы, хотя и был очень властным и авторитарным мужчиной. Они долго обедали с Алексеем Петровичем, и он все сокрушался, что они так мало видятся теперь. Узнав, что ее муж уехал на несколько дней по делам, Огарев предложил ей проехаться с ним до Москвы. Оттуда написать Чернышеву, что она уехала погостить к нему, чтобы по возвращении Михаил приехал за ней туда. Наташе очень понравилась идея батюшки, ведь она хотела подольше побыть с ним и расспросить о матушке. Итак, они отправились в Москву вдвоем и уже к вечеру приехали в отцовскую усадьбу, где Наташа провела все свое детство. Огарев, довольный решением дочери, весь вечер не отходил от нее и занимал беседами. Тем же вечером она написала письмо Михаилу, сообщив, где находится, и отдала его лакею. Поутру Наташа встала очень рано и до завтрака заглянула к отцу в кабинет. Невольно она застала Алексея Петровича за странным занятием. Он сидел один и как будто говорил с кем-то невидимым. – И чего ты добилась, дурочка? – произнес тогда отец. Он вертел в руках некую светлую вещицу, похожую на кружевной легкий платок, который женщины надевали на шею, чтобы прикрыть обнаженные плечи. И словно обращался именно к этой вещи или к владелице этого платка. Заслышав шорох, Огарев затравленно обернулся и стремительно спрятал вещицу в верхний ящик своего стола. – А, доченька, ты уже проснулась, – заискивающе улыбнулся он. – Тогда пойдем завтракать. Они перешли в столовую, и всю трапезу Наташу не оставляли мысли о том, что отец наконец нашел себе новую женщину и явно любовался ее легким шейным платком, а когда она вошла, быстро спрятал его. Но почему он называл ее дурой? Было непонятно. Сгорая от любопытства и желая узнать, кто новая пассия отца, Наташа после завтрака тайком направилась в его кабинет, желая выяснить, кто эта дама, о которой тайком вздыхал отец. Воспользовавшись тем, что Огарева отвлек управляющий, Наташа беспрепятственно открыла верхний ящик и вытащила небольшую ажурную вещицу. Она прекрасно знала, что многие дамы вышивали на шеных платках свои монограммы. И потому надеялась узнать хотя бы ее инициалы. Перевернув тряпицу в руках, она увидела на ней странные коричневые разводы, похожие на старую запекшуюся кровь или ягоды, а в углу монограмму. Переплетенные буквы «В» и «О» повергли ее в ступор. Это был шейный платок ее матери, но почему он был испачкан в крови, и отчего отец называл мать дурой? Перебирая дрожащими руками платок в руках, Наташа, вдруг явственно ощутила уже знакомый звон в ушах. В следующий миг она оказалась в некоем подземелье, прикованная к стене, с жуткой болью, которая пронзала все ее внутренности. Она опять оказалась в теле Веры и увидела перед собой жуткие морды двух существ, слово «люди» явно не подходило к их жутким страшным физиономиям с желтой сморщенной кожей и красными глазами. Один из них в тот момент притиснул к ее груди раскаленный прут, и запах паленого мяса наполнил ноздри Наташи. Адская боль пронзила ее тело, а точнее, тело Веры, и она хрипло застонала. Мысли Веры метались, сознание ее было наполнено болью и непокорством. – Ты будет говорить, девка? – прошипел один из мерзких мучителей, ударив со всей силы ее под ребра. – Все равно скажешь, иначе будем мучить тебя долго. На эту угрозу Вера сцепила сильнее зубы, не собираясь ничего говорить, и в ее мыслях появилось осознание того, что она спрятала все надежно и им ничего и никого не найти. Она выполнит все то, что ей предначертано, а физическая смерть не страшна, это ведь только оболочка для души, и она не боится. Следующая мысль Веры повергла Наташу в шок, ибо она простонала про себя: «…этот мерзавец Огарев все же не смог отпустить меня с миром, эгоистичный подонок, из-за него я здесь… зло вернется ему с лихвой». Мучители вновь прижали к ее коже раскаленное железо, оставляя очередную отметину, и Вера потеряла сознание от боли. Наташа вернулась в реальность в кабинет и замерла около стола. Страшная мысль о том, что отец как-то виноват в смерти матери, именно поэтому у него оказался ее окровавленный платок, разрывала сознание. В тот самый момент непонимания и терзаний в кабинет вошел Алексей Петрович. Наташа, не в силах более пребывать в неизвестности, протянула отцу платок и глухо спросила: – Зачем вы храните платок матушки? И отчего на нем кровь? – Где же, сладенькая? – делано удивился Огарев, медленно приближаясь к ней. – Вот же, – сказала она, показывая ему пятна. – Вы что-то скрываете от меня, батюшка? – С чего ты это взяла? Он как-то слащаво неестественно улыбнулся и протянул к ней руку. В следующий момент Наташа ощутила, как чеканный золотой перстень-печатка на его руке резко коснулся ее кисти, и в ее кожу вошло нечто похожее на тонкую иглу. Девушка замерла и потом упала без чувств. Пришла в себя Наташа уже здесь, в клетке, в сырой камере с облезлыми стенами. Все эти воспоминания вызвали у нее сейчас очередной приступ удушья. Клетка наподобие тех, в которых держали птиц, только большая, с железными прутьями, уже три дня была ее тюрьмой. Огарев сам кормил ее с рук один раз за день и выносил за ней испражнения в ведре. Руки Наташи были связаны. Спустя три дня подобного заточения девушка чувствовала себя совершенно измученной и разбитой. Ведь в этой небольшой клетке спать можно было только сидя. Немного соломы на полу и железные холодные прутья вокруг, лишь небольшую подушку кинул ей мучитель, который назывался ее отцом и жуткую личину которого она увидела впервые. На все ее мольбы и просьбы выпустить ее Огарев только злобно огрызался и требовал одного, чтобы дочь одумалась и вернулась в его дом. Он жаждал, чтобы она подала на развод с Чернышевым, хотел ее простить и обещал поспособствовать тому, чтобы дело о расторжении брака император решил положительно. Но все три мучительных дня Наташа отклоняла его требования и не хотела разрушать брак с Михаилом.