Глава 23

Особняк дворянского дома Корсаковых, кабинет главы рода .

Анастасия Александровна не спала.

В этом уже давно не было ничего удивительного. Последние месяцы вообще странно относились ко сну. То его не хватало, потому что Иван опять оказывался в центре очередного безумия, то он не шёл, потому что всё было слишком хорошо, а после долгих лет неудач тоже нужно привыкнуть доверять простым человеческим радостям.

Она сидела в кабинете главы рода, который давно стал не только рабочим местом по статусу внутри семьи, но и личной территорией, где можно было не прятаться от самой себя. Взгляд Анастасии Александровны давно скользил по одним и тем же строкам, не цепляясь за смысл.

Иван должен был вернуться с балета.

У её необычного сына уже давно получалось превращать заурядные светские мероприятия в начало очередной главы большой политической катастрофы. Иногда Анастасия Александровна ловила себя на мысли, что если Иван однажды просто сходит в театр, поцелует девушку, проводит её до машины и вернётся домой, она лично велит поставить свечу за здравие всех причастных.

Но сегодня театр был меньшей проблемой. Глава рода Корсаковых и по совместительству глава корпуса целителей прекрасно знала, когда что-то, требующее целителей, происходит в Москве. Обрушение здания после взрыва газа, десятки пострадавших, госпитали, закрывшие приём из-за отсутствия свободных мест, куда можно хотя бы посадить пациента. Иван с Метёлкиным были не единственными целителями, которых привлекли для спасения, но именно они двое были одни на тридцать четвёртый госпиталь.

Анастасия Александровна имела доступ к переписке детей. И потому увидела сообщение Дарьи Михайловны. Наследница престола не стала отрывать Ивана от людей. Просто попросила приехать, если успеет.

Хорошая девочка.

Анастасия Александровна усмехнулась про себя.

Нет, Дарью Михайловну Долгорукову было неправильно считать девочкой, хоть та и была молода. Будущая государыня. Ещё только начинающая свой путь, но уже начавшая осознавать, какой нужно быть, чтобы стать достойной короны Российской империи. Просто иногда будущие государыни тоже бывают хорошими девочками.

В коридоре послышались шаги, и Анастасия Александровна сразу поняла, что это Иван. Ей даже не нужно было смотреть оповещение от службы безопасности, чтобы узнать родного сына по походке.

Дверь открылась без стука. Он вошёл в кабинет в форме целителя, с папкой в руке.

Он не переоделся, хотя в корпус был доставлен соответствующий случаю костюм. И почему-то от этого гордость наполнила грудь матери. Как будто один этот факт доказывал, что она вырастила достойного сына.

Одного взгляда на папку хватило, чтобы понять: свеча за спокойный вечер сегодня не понадобится.

— Доброй ночи, мам.

— Доброй, Ваня.

Он закрыл дверь, и Анастасия Александровна сразу осознала, что Иван принёс не просто папку. На его лице не появилась та улыбка, с которой он обычно смотрел на них с Катей. Он был холоден, почти равнодушен, собран и спокоен. Слишком спокоен для восемнадцатилетнего юноши и слишком взрослый для сына, которого она когда-то держала на руках.

Анастасия Александровна положила отчёт на стол.

— Катя уже спит, — сказала она.

— Хорошо, — ответил он, подходя к столу и кладя папку перед ней.

Она физически ощутила, как тяжело ложатся документы. Что бы там ни было, Иван принёс их, как очередную бомбу, которая снова перевернёт мир.

— Это от Дарьи Михайловны? — спросила глава рода Корсаковых.

— Да, — легко кивнул он, и на его лице впервые с порога появилась тёплая эмоция.

— И как? Понравился балет? — с улыбкой уточнила Анастасия Александровна.

После разговора с сыном она опытным путём узнала, что, если думать о Дарье Михайловне не как о Долгоруковой, наследнице престола, будущей государыне, а как о простой девице… То ничего не случается. Блок, о котором говорил Иван, не срабатывал на «какую-то девицу», потому что когда блок ставили, никакой Дарьи Михайловны ещё и в проекте не было.

Иван всё же чуть улыбнулся.

— Балет я не видел.

— Я так и подумала, — усмехнулась в ответ не глава рода Корсаковых, а женщина, вырастившая этого невозможного молодого мужчину.

И снова она почувствовала гордость. Он вырос, стал не просто взрослым, а тем самым мужчиной, о котором рассказывают легенды в благородном обществе, но никто его вживую не встречал. А она не встречала, она знала его всю его жизнь.

И каждый раз, когда Иван напоминал, что любит мать и сестру, её сердце трепетало. Никакой граф, никакой великий князь, никакой император не стоили и мизинца по сравнению с ним.

— Я не зря заехал на балет, — продолжил улыбаться Ваня, прежде чем сесть в кресло. — Это было замечательное завершение дня.

В этой улыбке было достаточно, чтобы Анастасия Александровна на миг перестала смотреть на папку.

Сын любил Дарью Михайловну. Не как женщин Корсаковых — иначе, как и положено мужчине, когда он находит ту самую женщину.

Это уже давно была не догадка, не политическое удобство, не юношеская увлечённость, которую можно было списать на красоту наследницы престола и внезапно открывшиеся перспективы. Он любил Дарью Михайловну Долгорукову так же спокойно, как делал всё важное. Без суеты, без просьбы разрешить, без внутреннего торга.

И Дарья, кажется, любила его.

От этой мысли на сердце становилось теплее. Слишком долго Анастасия Александровна жила в мире, где такое невозможно, потому что общество обязательно накажет пару за чувства. Где власть непременно окунёт одного влюблённого в кровь, а второго втопчет в грязь.

Её взгляд снова упал на папку, и тепло никуда не ушло, но рядом с ним встало что-то холодное.

— Что здесь, Ваня?

Господи, какой же он взрослый.

Иногда это радовало, а иногда пугало до чёртиков. Иногда хотелось ударить судьбу по рукам и спросить, зачем она дала её ребёнку такие глаза. Глаза не юноши, а многое повидавшего мужчины, который уже прошёл через ад и теперь смотрел на мир так, будто ждал от него очередного удара. Как будто он уже не верит, что может быть иначе, когда кругом враги, и нужно бороться за право дышать, а не только за место под солнцем.

Как бы Анастасия Александровна ни старалась, а всё детство Вани и Кати оставалось детством в доме, где мать проиграла будущее семьи. И на одной лишь воле и упорстве старалась дать хотя бы детям то, чего уже не было у неё самой. Но ошибку, пусть и совершённую под воздействием менталиста, как подозревал Иван, и как уже боялась признавать она сама, нельзя было отыграть.

И нельзя было себе простить.

— О тебе, — сказал Иван.

Она медленно выпрямилась.

— Обо мне?

— О том, что с тобой сделали.

В кабинете стало очень тихо.

Снаружи где-то далеко прошла машина. В доме скрипнула доска, видимо, кто-то из охраны сменил позицию в коридоре. Всё это было обычными звуками ночи. Анастасия Александровна слышала их каждый день.

Но сейчас почему-то особенно отчётливо.

— Ваня, — произнесла она осторожно, — если речь о моём браке…

— О нём тоже, — легко подтвердил кивком сын.

Он уже всё решил, всё узнал. Снова сдержал слово и в очередной раз доказал, что вырос из того крохотного мальчика, что Анастасия Александровна когда-то держала на руках и плакала от счастья. Теперь хотелось плакать от боли, которая нахлынула снова, как и каждый раз, когда Иван поднимал эту тему.

— Я давно взрослая женщина, — начала она.

— Знаю.

— И не всякая глупость молодости требует расследования через двадцать лет.

Иван посмотрел на неё так, что она замолчала. И в этом взгляде не было ни мальчишеского упрямства, ни юношеской обиды за мать, ни желания немедленно поставить весь мир на колени. Там было другое.

Он уже знал. И пришёл не спрашивать разрешения, он принёс ответы, и она их прочтёт.

— Мам, — произнёс Иван, — ты имеешь право прочитать это сама. До того, как я начну с кем-то разговаривать. До Лопухиных. До Долгоруковых. До кого угодно. Это твоя жизнь. Не моя месть.

Анастасия Александровна почувствовала, как пальцы сами ложатся на край папки. Ещё не открыла, но уже была внутренне готова пережить очередную боль. Точно так же, как переступала через всё, чтобы защитить собственных детей от мира.

— Ты уже прочитал? — спросила она, хотя ответ и был очевиден, но это позволяло оттянуть момент.

— Да.

Просто, коротко, откровенно. Как и должно поступать целителю — не давая призрачным страхам пациента поднять голову. Есть диагноз, есть лечение, и есть воля человека, который поставит тебя на ноги, хочешь ты того или нет.

— Дарья? — ещё один вопрос, который вырвался сам, потому что всё внутри уже сопротивлялось.

Не открывать папку. Не знать. Подчиняться. Ей нельзя рваться на свободу. Потому что ей запрещено знать правду. Оставайся маленькой, незаметной и живи, пока и это не потеряла.

— Это она собрала, — произнёс Иван.

И в этой короткой фразе снова проступило то, что он на самом деле чувствовал. Сам факт, что наследница престола сделала для него, для них. Он вызывал у Ивана гордость. Он гордился Дарьей.

Вот же проклятый мир. В нём можно было одновременно принести матери доказательства её разрушенной судьбы и гордиться девушкой, которая эти доказательства нашла.

— Хорошая будущая государыня, — тихо сказала Анастасия Александрона, чувствуя, как сдавливает горло. — И хорошая девочка.

Он улыбнулся, правильно понимая, что для неё любая молодая девица всё равно будет девочкой. Как он сам всегда будет для матери сыном, которого она однажды взяла на руки совсем крохой, и с тех пор так и видит его маленьким, нуждающимся в её тепле и любви больше, чем кто-либо на свете когда-либо заслуживал её мимолётного внимания.

— Ты её любишь?

— Да.

Слишком просто.

Без смущения, без ухода в сторону, без «мам, не сейчас». Иван признавал этот факт так же легко, как и любые другие вещи. Без попытки прикрыться, спрятаться. Именно так, как и должен отвечать мужчина.

Анастасия Александровна кивнула.

— Тогда я постараюсь не возненавидеть её за то, что она принесла тебе эту папку, — произнесла она.

— Она боялась именно этого, — ответил сын, не торопя мать, не сводя взгляда с её лица, но и не давая отбросить папку, как ядовитую змею.

И рядом с ним снова хотелось верить, что пока она смотрит, пока он рядом, она может сделать ещё один шаг. К правде, к свободе, к тому, что чужое влияние отступит. Даже если больно, даже если страшно. Она может сделать шаг вперёд, потому что её дети рядом.

И это важнее чужого навязанного страха.

— Умная девочка.

— Женщина, мам.

Анастасия Александровна на миг прикрыла глаза.

Все они слишком быстро становились женщинами, когда старшие рода вспоминали о престоле.

Она открыла папку.

Первый лист оказался хронологией: сухие строки, даты, имена, приёмы, встречи, пометки Долгоруковых. Так писал бы действующий прокурор, собирая дело перед тем, как дать ему ход. И одного этого хватило для того, чтобы глава рода Корсаковых осознала: здесь если не всё, то практически все факты.

Факты, которые принесла дочь Железной Екатерины, санкционировавшей уничтожение собственной подруги.

Анастасия Александровна читала быстро. Слишком быстро для человека, который видит подобное впервые. Но она видела всё это не впервые, это была её жизнь, которую изложили со стороны посторонние люди в то время как она находилась внутри и считала всё совершенно не тем, чем оно было на самом деле.

Стыд, ошибка, молодость, слабость, дурная влюблённость. Наказание за то, что когда-то слишком много захотела.

Она перевернула страницу.

Михаил Константинович Долгоруков.

Екатерина Юрьевна Шереметева.

Юрий Петрович Шереметев.

Лопухины.

Анастасия смотрела на фамилии, и где-то внутри поднималось не удивление, а мерзкое, почти физическое узнавание. Вот оно то, что всегда стояло за спиной, но не имело лица.

И даже наведённый страх отступил перед растущей в груди яростью.

Всё, чем она жила эти двадцать лет, большую часть собственной жизни, и считала собственной ошибкой, теперь разворачивалось перед ней чужой интригой. Просто за то, что она существовала, а Катька не удержала ноги вместе, её уничтожили, унизили и растоптали. Превратили умную и способную девицу в напуганную мать, которая пыталась удержать мир, пока растут её дети.

— Юрий Петрович, значит, — произнесла она. — А Катя знала. Разумеется, она знала.

Перед её глазами вставала не Железная Екатерина, а та самая Катя, которую она считала своей подругой. С которой они прошли столько, что тогда им, восемнадцатилетним дурочкам, казалось, будто они были вместе всю жизнь. И которая схватилась за нож, едва ей привиделась опасность от подруги.

Иван не торопил, не вмешивался и не говорил ничего, давая ей прожить всё от начала до конца. Она видела без всякого целительского взора, как в нём кипит ярость, как он сдерживает себя от того, чтобы устроить ещё одну войну родов, в которой все виновные в её боли проиграют.

Мальчик, который когда-то тянул ручку к ней, теперь стал сыном, готовым сжечь мир за то, что мир с ней сделал.

— Я не знала всей правды, — после долгой паузы проговорила она. — Но Катя… Она после моего брака смотрела на меня не как подруга. Она меня боялась. Тогда мне казалось, что она боялась за меня, а теперь… Она боялась, что воздействие спадёт.

Иван промолчал, позволяя ей выговориться до конца.

— Я думала, это из-за неловкости, — продолжила Анастасия. — Она получила Мишу. Я получила… твоего отца. Я ведь уже не могла вернуться, не могла занять место рядом с наследником престола, даже если бы захотела. Никто не пустил бы разведённую женщину до императора.

— Здесь есть стенограмма её разговора с Юрием Петровичем.

Пальцы Анастасии на мгновение сжались на бумаге.

— Не сейчас, — сказала она.

— Хорошо, — не стал давить он, давая ей самой выбрать, что и когда узнать до конца.

Анастасия перевернула ещё лист и застыла.

Там уже не было светской хроники, только сухие заключения. Старые, осторожные, мерзко аккуратные. Она читала и вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Не потому, что слова были неожиданными. Потому что они слишком хорошо ложились на старые шрамы.

Отказаться. Не идти. Не писать. Не просить. Не возвращаться. Не унижаться. Не вмешивать Долгоруковых. Не смотреть в сторону Михаила Константиновича. Не думать, что могла иначе. Принять. Терпеть.

Анастасия Александровна медленно положила лист на стол.

— Я ведь любила его, — произнесла она.

Иван не ответил сразу.

— Я знаю.

Она снова взяла лист и посмотрела на строки.

— Я не хотела возвращаться к Мише, правда. Но теперь не знаю, где в этом была я, понимаешь? Самое мерзкое не в том, что меня увели. Не в том, что Катя знала. Не в том, что Лопухины, Шереметевы и остальные… — она поморщилась, — сделали то, что делают старые рода, когда им кажется, будто люди это — фигуры на доске. Самое мерзкое в том, что я теперь не знаю, какие мои чувства были моими.

Иван встал. Анастасия Александровна хотела сказать, чтобы не подходил. Чтобы она сама справилась. И не смогла. Он обошёл стол, опустился рядом с ней на одно колено и взял её за руку.

Как когда-то в детстве. Только тогда маленькая ладонь помещалась в её пальцах, а теперь его рука была сильнее, теплее, увереннее. И уже сама накрывала её кисть целиком.

— Я не смогу ответить за тебя, — тихо сказал Иван. — И не буду делать вид, что могу. Но я знаю одно. Всё, что ты сделала после, было твоим.

Анастасия посмотрела на него.

— Ты подняла нас, мам, — продолжил он с лёгкой улыбкой, такой светлой, совершенно неуместной в таком разговоре и потому — такой необходимой. — Меня и Катю. Ты сохранила семью, выжила, работала, не позволила отцу окончательно превратить Корсаковых в приложение к своим долгам. Это была ты, мам.

Она хотела возразить, но он не дал сказать ни слова.

— И любовь к нам была твоей.

Анастасия Александровна закрыла глаза, потому что стало по-настоящему больно.

Не от того, что она читала про Лопухиных. Не от того, что увидела фамилию Юрия Петровича. Не от того, что Катя знала. А потому что её маленький сын стал взрослым и теперь знал, как сделать так, чтобы вместо заботы о нём, она поняла, что настало время ему заботиться о ней.

По-настоящему, всерьёз. Не на словах, а как заботится мужчина.

По щекам главы рода Корсаковых, главы корпуса целителей, сильной женщины со стальной волей, не сломавшейся под чужим влиянием, удержавшим мир на плечах, чтобы её дети выросли достойными людьми, пошли слёзы.

Слёзы просто пошли, и всё. Без всхлипов, без глупого заламывания рук, без желания, чтобы кто-то немедленно увидел, как ей больно.

Иван поднялся и обнял её. Молча, слишком много всего и так было сказано за этот день.

Анастасия Александровна уткнулась лбом ему в плечо и просто позволила себе не быть главой рода, не быть главой корпуса, не быть женщиной, которая обязана справляться, потому что иначе всё развалится.

Ваня, её гениальный Ваня не говорил «всё будет хорошо». Ничего хорошего здесь не было. Никакое «хорошо» не могло вернуть ей молодость, выбор, дружбу, любовь, честный проигрыш, честную победу, хоть что-нибудь честное.

Но сын был рядом. Живой, тёплый, её сын. И это значило, что всё было не зря.

— Катя не должна узнать вот так, — сказала Анастасия Александровна, когда смогла говорить.

— Не узнает, — легко кивнул Иван. — Не от меня уж точно.

— Я сама ей скажу, — озвучила своё решение глава рода Корсаковых. — Когда смогу.

Несколько минут они молчали, просто позволяя друг другу держаться. Два сильных целителя, уже взрослая совсем, потрёпанная жизнью, и молодой, горячий, жаждущий исправить мир, как положено всем молодым людям его возраста.

Анастасия закрыла папку, и легче не стало ни разу, но тяжёлый разговор прозвучал, и теперь оставалось только жить дальше. А этому она научилась лучше многих за долгие годы выживания.

— Хочешь завтра же поехать к Лопухину? — спросила она.

— Алексей Максимович очень настойчиво искал встречи, дам ему такую возможность, — подтвердил Иван.

— Нет.

Иван поднял бровь.

— Нет?

— Завтра ты поспишь.

— Мам.

— Никаких «мам», — отрезала она. — Ты сегодня целый день лечил людей, потом спасал пострадавших после взрыва газа, потом ездил к наследнице престола получать доказательства старого преступления, потом приехал домой утешать мать. Если ты завтра с таким лицом явишься к Алексею Максимовичу, он решит, что ты пришёл за его головой. И сбежит раньше, чем ты скажешь «добрый день».

Иван признал удар лёгким кивком.

— Хорошо, мам, — согласился он. — Завтра я отосплюсь.

— А потом мы будем думать, как спрашивать с Лопухина.

Сын взглянул на неё внимательнее.

— Это мой род, Ваня, — продолжила Анастасия Александровна. — Я глава Корсаковых, поэтому не смей делать вид, будто можешь благородно вынести меня за скобки. Я достаточно долго была вынесена за скобки собственной жизни.

Иван кивнул и поднялся на ноги.

— Тогда надолго не задерживайся, тебе тоже нужно выспаться, — проговорил он, а потом резко обнял её, крепко, так, чтобы она снова ощутила себя живой. — Я люблю тебя, мам.

Она погладила его по спине. Так, как гладила, когда он впервые учился ходить, был слишком самостоятельным и всегда смотрел на неё, как на центр вселенной.

— Спокойной ночи, Ваня, — произнесла она, прежде чем поцеловать его в лоб.

— Спокойной ночи, мам, — ответил он, прежде чем покинуть кабинет.

Анастасия Александровна осталась за столом, рядом с папкой, в которой лежала её украденная молодость. Она провела пальцами по обложке, потом открыла снова.

Уже не как жертва, не как обманутая женщина, не как подруга Екатерины Шереметевой.

Как Анастасия Александровна Корсакова, глава рода, мать Ивана и Екатерины. Женщина, которая слишком долго считала чужое преступление своей ошибкой.

Теперь хватит.