Глава 21

Иван Владимирович Корсаков .

Удивительно, но до конца рабочей недели не произошло ровным счётом ничего примечательного. Закончился сам собой съезд Долгоруковых, о чём сообщили в новостях, обозначив, что правящий род вернулся в свои резиденции и приступил к исполнению обязанностей.

На службе мы с Метёлкиным катались по госпиталям, продолжая ставить на ноги пациентов. И Всеволод Серафимович продолжал выжимать меня до капли, с истинным наслаждением садиста заставляя выкладываться каждый раз ровно настолько, насколько было необходимо, не выдавая ни грамма силы больше, чем требовалось.

Снова сказать, что я отработал не на всю мощь дара, язык не поворачивался. После пожара у меня вечерами вообще язык не поворачивался — такая усталость накапливалась за день на службе.

Но я не жаловался, учил Метёлкин на совесть, давая мне столько практики, сколько было доступно. И я сам видел, насколько эффективен его подход. Так что стенать и плакать я не собирался.

А сегодня мне предстояло приехать на телестудию центрального государственного канала, чтобы пройти интервью. Кто бы там ни отвечал у Долгоруковых за продвижение будущего жениха наследницы престола, делал он это с достойным уважения профессионализмом. И отказываться от предоставленной возможности я не собирался.

Умные люди понимают, как важен транслируемый в общество образ. Меня знают как удачно сводившего будущую государыню на свидание, как героя, спасшего Дарью Михайловну во время нападения на поезд, как целителя. И сегодня нужно было воспользоваться многомиллионной аудиторией, чтобы объявить об участии Корсаковых в торгах.

Поцеловав матушку и сестру, я сел в машину. Семён снял машину с парковки, и мы покатились по Москве. Сегодня уже было 30 августа, и до конца торгов оставалось совсем немного времени. Лето выдалось насыщенное событиями настолько, что мне уже казалось, будто с выпуска из гимназии я прожил как минимум год, а не всего лишь три месяца.

— Ваше сиятельство, — привлёк моё внимание водитель, и я посмотрел в указанную им сторону.

На большом экране крутилась реклама предстоящего эфира. Поверх моей фотографии, сделанной кем-то на фоне горящей высотки, красовалась многообещающая надпись.

«Сегодня, 30 августа, только на первом канале в 19−00 первое и единственное интервью графа Корсакова Ивана Владимировича»

Я усмехнулся, прочитав сообщение. Оно моментально сменилось другой рекламой, однако сам факт стоил того, чтобы его заметить. Долгоруковы не полагались только на уже прикормленную аудиторию. Таких щитов только по Москве тысячи, а уж сколько их всего по Российской империи? И правящий род включил их в продвижение моей персоны.

Вот уж точно, политический капитал, который сам падает в руки.

— Пусть смотрят, — кивнул я.

— Мы тоже посмотрим, ваше сиятельство, — улыбнулся Семён. — Первый раз будете выступать перед такой большой аудиторией.

Я махнул рукой.

— Там будет столько дублей отснято, что никаких проблем не возникнет, — ответил я. — Передачу же заранее пишут, хотя и будет сказано про якобы прямой эфир. Обычно там даже звонки какие-то есть вроде бы. Ты же не думаешь, что дозваниваются случайные люди?

Он улыбнулся, продолжая следить за дорогой, а я достал телефон и набил сообщение.

Корсаков И. В.: Еду на запись передачи.

Ответ пришёл практически мгновенно, заставив меня улыбнуться.

Долгорукова Д. М.: Удачи, Ваня.

Я убрал аппарат и до самой студии ехал, чувствуя, как тепло на душе. В голове уже складывалась идея следующего свидания.

— Добрый вечер, Иван Владимирович, — поздоровалась со мной на камеру ведущая.

— Добрый вечер, Марина Евгеньевна, — чуть склонив голову, поприветствовал я.

Мы сидели в мягких креслах посреди студии, изображающей уютную гостиную эпохи декаданса. Прекрасно подобранное оформление, от которого создавалось впечатление, что мы не посреди современной высотки сидим, а в каком-то историческом особняке расположились. Того и гляди сейчас раздастся стук в двери, и дворецкий внесёт подогретое вино.

— Вы согласились на прямой эфир сразу, — произнесла Марина Евгеньевна, подступая к интервью. — Не потребовали заранее предоставить полный список вопросов и не поставили редакции никаких политических ограничений. На вашем месте немногие начали бы так свои выступления на телевидении.

— У меня нет никаких ожиданий от этого интервью, — пожал плечами я. — На фоне того, какая кампания развёрнута в средствах массовой информации в отношении меня, рано или поздно я всё равно бы оказался перед камерами.

Она кивнула, не став поднимать глупый вопрос, за чей счёт идёт эта кампания. Мы всё-таки на государственном канале, а значит, она точно знает, кто платит ей жалованье. Впрочем, некую волю журналистам оставляют, так что совсем уж без провокационных вопросов точно не обойдётся.

— Да, уверена, рейтинги побьют рекорды, — с улыбкой ответила Марина Евгеньевна. — Не возражаете, если я перейду к первому вопросу?

Я чуть кивнул, позволяя начать. И на экране за нами появился кадр из горящей высотки. Никаких людей на изображении — их тактично удалили с картинки, оставив только здание, объятое огнём.

— Начнём с пожара, — объявила она. — После него ваше имя стало известно даже тем, кто раньше не интересовался ни Корсаковыми, ни отношениями при дворе. Вас называют человеком, удержавшим на себе обрушившуюся плиту и спасшим семерых. Насколько этот образ соответствует действительности?

Я усмехнулся и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку.

— Ну что ж, как говорится, истина где-то рядом, — проговорил я. — Плита действительно падала, и я действительно её удерживал. Были и семеро людей под завалом. Но утверждать, что их спас один только я — это глупость, пригодная только для тиражирования печатными изданиями.

Марина Евгеньевна улыбнулась и чуть придвинулась в мою сторону, её глаза запылали интересом. Она явно не собиралась отказываться от удовольствия ужалить коллег по перу.

— Расскажете, как было на самом деле?

— Во-первых, я был прикомандирован к уже сложившейся команде. Во-вторых, пока я держал плиту, именно они разбирали завал, вытаскивали жителей высотки и застрявшую с ними группу пожарных. В-третьих, инженеры бежали к нам с подпорками. Я делал то, что обязан делать целитель — заботился о том, чтобы никто не умер в мою смену. А после, когда мы вытащили всех, я подчинился приказу уйти наружу, чтобы помогать там. Так что формально — да, я держал плиту, и там было семь попавших под завал человек. Но отвергать тот факт, что всё остальное делали профессионалы… Это недостойно. Шесть человек отдали жизни, чтобы целителям было кого спасать. Принижать их подвиг, их христианское самопожертвование — низко и подло.

Марина Евгеньевна кивнула, чуть поджав губы.

— Вы упомянули христианство, — не глядя на экран с подсказками, заметила она. — Но при этом известны случаи, когда вы убивали.

— Православие не означает, что верующий человек не может убить врага. Солдат защищает свою страну, совершая грех убийства, но это самопожертвование в чистом виде. Потому что он жертвует чистоту собственной души ради того, чтобы мирные жители оставались невинными и чистыми. А уж как они распорядятся этой жертвой — другой вопрос.

Несколько секунд она позволила тишине повиснуть между нами, прислушиваясь к наушнику, в который ей кто-то диктовал.

— Вы считаете себя солдатом?

— Каждый благородный из старого рода — потомок военного сословия, — пожал плечами я. — Кроме того, мы обязаны служить государству. Каждый на своём посту, но все без исключения. А по приказу императора, или императрицы в нашем случае, дворяне и аристократы обязаны первыми встать в строй, чтобы защищать родное отечество. Мы не сидим по частям, не обучаемся современным армейским порядкам, но что такое дисциплина, знает каждый благородный.

На губах Марины Евгеньевны появилась улыбка.

— Вероятно, из-за таких взглядов Корсаковых и стали принимать за своих в правой фракции?

— Нет, — качнул головой я.

— Нет?

— Слово «стали» звучит так, будто Корсаковы когда-то не поддерживали государство и власть, — пояснил я. — Долгие годы Корсаковы были исключены из внутренней политики страны, это правда. Но мы не меняли своих взглядов на устройство Российской империи, не участвовали в заговорах и не брали денег у наших врагов, чтобы устраивать пышные балы, демонстрируя богатство, которого у нас не было. Теперь единственный мужчина Корсаковых вырос и может участвовать в светской и политической жизни страны. Корсаковых не стали принимать за своих, мы всегда были правыми.

Я сделал паузу, чтобы взять бокал с водой и, выпив крохотный глоток, добавил:

— Иногда даже ультраправыми, если вы понимаете, о чём я.

Ей не потребовалось время, чтобы понять, о чём я говорю.

— Ваш прапрадед, — кивнула она. — В одиночку удержавший перевал на Кавказе.

— Да, — склонил голову я. — Целитель, который перебил несколько сотен мятежников, направлявшихся к особняку императора, когда тот отдыхал в своей кавказской резиденции. Награждён за это золотой саблей — оружием князька, который вёл мятежников, чтобы свергнуть императора.

— Вы храните её до сих пор?

— Конечно, — подтвердил я. — В нашем особняке есть особая комната, где собраны все реликвии нашей ветви рода Корсаковых. Как и каждая действительно благородная семья, мы помним и чтим своих предков.

Марина Евгеньевна улыбнулась вновь, и тут же перешла к следующему вопросу.

— Говоря о наследии, ваше сиятельство, — как бы издалека начала она, — до вас уже дошли слухи о том, что некоторые называют вас высокоинтеллектуальным аутистом? И на основании этого мнения уверены, что вам нечего делать рядом с наследницей престола.

Я развёл руками.

— Меня могут называть как угодно, — ответил я. — Противников нет только у того, кто ничего не делает. Но даже тогда от советчиков избавиться не получится.

Ведущая негромко посмеялась, в её глазах появился огонёк удовольствия. Я мог по-разному отреагировать на подобный вопрос. И мой вариант её полностью устроил, потому что подогревал интерес аудитории.

— То есть вас подобная характеристика не задевает? — уточнила она.

— Как сказал один философ, если кто-то кидает в вас экскрементами, он в первую очередь пачкает свои руки, а не вас, — улыбнулся я. — Меня больше удивляют люди, которые распространяют подобные слухи, даже не удосужившись воспользоваться собственными мозгами. Правящий род не может быть глупее них.

— Поясните.

— Меня допустили к цесаревне Дарье Михайловне, — напомнил я. — Не на один официальный приём и не для общей фотографии. Мы проводим время вместе, выезжаем за пределы столицы и остаёмся без присутствия публики. До этого Долгоруковы проверили моё прошлое, состояние рода, окружение, привычки и поведение значительно тщательнее любого журналиста или неизвестного автора слухов. Если правящий род допускает меня к наследнице престола, значит, в моём психическом здоровье он не сомневается.

— Но Долгоруковы тоже способны ошибаться, — крайне осторожно заметила она.

— Разумеется, — не стал отвергать я. — Любой человек способен ошибаться. Однако тот, кто утверждает, будто правящий род не заметил опасное психическое нарушение у мужчины, допущенного к будущей императрице, должен располагать чем-то более убедительным, чем пересказом из закрытой гостиной.

— А если кто-то всё равно считает иначе?

Я не отвёл взгляда и ответил без паузы:

— Если кто-то настолько смел, пусть скажет об этом мне в лицо.

— Но целителя нельзя вызвать на дуэль, — напомнила она.

— Генерал-губернатору Выборга это не особо помогло, — улыбнулся я.

— Вы так легко говорите об убийстве, не боитесь, что кто-то решит, что пропагандируемый в вашем отношении диагноз начнут воспринимать всерьёз? — уточнила она.

— Я с рождения не люблю две вещи, Марина Евгеньевна, — проговорил я. — Трусость и глупость. Если человек считает себя вправе высказывать свои претензии публично, но не передо мной, он трус. А если он при этом ещё и верит в них, то он глупец. Ни те ни другие Российской империи не приносят пользы, а только вредят, так что, как целитель, я просто обязан исцелить от них наше общество.

Она качнула головой.

— Звучит кровожадно.

— У меня был некоторый опыт, — ответил я, прежде чем сделать ещё один глоток воды.

Ведущая тут же подхватила новую тему.

— Кстати, об этом, — проговорила Марина Евгеньевна. — Для человека вашего возраста вы пережили уже достаточно нападений. Часто саму возможность атаковать вас озвучивают в обществе как доказательство провала жандармерии, а сейчас её и вовсе сделали не самостоятельной службой, а подразделением службы имперской безопасности. Что вы можете сказать об этом?

Я улыбнулся, выпив из стакана.

На экране за нами появилась эмблема нового ведомства. Прошло всего несколько дней, а уже был готов герб новой службы. Умеют государственные специалисты работать, когда получают мотивирующего пинка от её императорского величества. Наверняка ведь до её объявления у них и мысли не было, что потребуется рисовать новую символику.

— Государыня вправе менять любые службы Российской империи, — ответил я. — Более того, это её прямая обязанность как монарха — выстраивать систему так, чтобы она действительно работала эффективно. И вы же не думаете, что её императорское величество делает исключительно то, что ей вздумается? Нет, каждая служба ведёт свои дела, отчитывается о них, а уже её императорское величество оценивает итоговую эффективность. И принимает решение о том, как реформировать службу, если это требуется. Так что я отношусь к этому вопросу совершенно спокойно.

— Как и к поправкам закона о тяжёлом оружии? — спросила ведущая.

Я отставил бокал с водой в сторону.

— Не так давно я держал в руках первый судебник династии Долгоруковых, — проговорил я. — Он датируется началом семнадцатого века. Вы же не думаете, что за четыреста двенадцать лет у нас не менялись законы? Нет, Марина Евгеньевна, законотворчество не имеет конечной точки, его задача исправлять то, что происходит сейчас, отделять то, что устарело, вносить новые уточнения. И здесь не может быть идеального результата — каждый день люди сами придумывают новые пути обхода закона. Набирается судебная практика, которая становится статистикой, эту статистику передают в высшие инстанции, и только потом она попадает в виде резюме на стол правящей династии. И поправка вносится в уже действующий закон. Так что сам факт того, что изначальный закон меняется, означает лишь одно — пришло время его изменить. Это не значит, что в прошлом Долгоруковы ошиблись. Это значит, что наступил момент для перемен.

— То есть вы поддерживаете новые поправки?

— Я поддерживаю законную власть, Марина Евгеньевна, — улыбнулся я. — Это называется верность. К сожалению, в наше время случается так, что не всем она знакома, но Корсаковы были и будут верными слугами престола. Независимо от того, кто на нём сидит, если правитель соответствует всем законам государства Российского.

— Многие связывают создание службы имперской безопасности с конфликтом силовых структур. Что вы скажете по этому поводу?

— Что я целитель и ничего не понимаю в работе силовых структур, чтобы судить о том, как их правильно устроить, — кивнул я. — Если бы вопрос касался корпуса, я бы что-то смог ответить. Но и то, исключительно на уровне младшего целителя. Я ещё только учусь, у меня есть замечательный опытный куратор, который каждый день делает меня лучше, делится опытом и при этом объясняет всё настолько доходчиво, насколько это возможно. Пройдут годы, прежде чем я стану старым и опытным целителем, который может указать главе корпуса на ошибки или недоработки. В моём возрасте положено слушать старших и впитывать знания, а не указывать профессионалам, как правильно им вести дела.

— Вы скромничаете.

— Я трезво оцениваю свои возможности.

Марина Евгеньевна коротко посмеялась над формулировкой.

— Что ж, перейдём к последнему вопросу, ваше сиятельство.

На экране за нами появилась фотография Дарьи Михайловны в официальном платье цесаревны. Никаких намёков на свидание в кинотеатре, которое уже будто бы забыли. Только портрет будущей государыни.

— Что вы можете сказать нам о ваших отношениях с её императорским высочеством? — сделав голос мягче и заинтересованнее, спросила ведущая.

Я усмехнулся.

— Ничего, — ответил я. — Обсуждать наследницу престола — последнее дело любого благородного человека. Я её люблю, и этого достаточно.