Глава 7

Утро было крайне тихим. Словно даже напольные часы оценили перемены в доме и потому тикали не так громко, как обычно.

Несколько секунд я потратил, разглядывая потолок своей комнаты. Это был первый день, когда я не потянулся к будильнику, чтобы отключить его раньше срока. Матушка вчера ушла к себе досыпать, и я пока не знал, какие решения она примет после этой ночи, но достаточно понимал, чтобы уверенно заявить: от службы меня никто не освободит, а значит, после завтрака я поеду в корпус целителей и буду работать, как положено.

Скинув одеяло, я дотянулся до будильника и накрыл его рукой прежде, чем трель разлетелась по спальне. Механизм отключился, успев только тихонько звякнуть. Я вздохнул и, потерев лицо руками, направился в ванную.

Дар делал меня значительно устойчивее, чем простецы. Но это не значило, что я могу не спать вовсе. Просто для здорового сна требовалось меньше времени. И мне его сегодня не хватило — слишком поздно мы разошлись по комнатам.

Водя бритвой по лицу, я обратил внимание на собственные глаза. Потемневшие немного от усталости, чуть глубже залёгшие. Ничего смертельного или даже вызывающего у постороннего человека ассоциации с тревогой. Но я видел, что ночь не далась легко.

Одевшись сразу в форму, я спустился на завтрак. В столовой уже всё было накрыто, матушка сидела во главе стола, и с первого взгляда могло показаться, что ничего не изменилось. Она всё так же листала отчёты корпуса, всё так же хмурила брови при этом.

— Доброе утро, матушка, — первым поздоровался я, проходя к своему месту.

Анастасия Александровна оторвалась от телефона, положила устройство экраном вниз на столешницу… И улыбнулась. Возможно, впервые за двадцать лет по-настоящему. Эта улыбка словно сошла с фотографий её молодости, когда матушка ещё была просто девицей Корсаковой и не возглавляла собственную семью.

И глядя на неё, я вдруг осознал, почему она вообще стала претенденткой на трон.

Матушка и без того была красива, я это всегда признавал. Не только потому, что был её сыном, но и как мужчина, проживший целую жизнь, прежде чем явиться на свет во второй раз. Но эта улыбка, такая живая и обжигающая своей внутренней силой, могла разить мужчин наповал штабелями.

— Утра доброго, Ванечка, — произнесла она куда мягче, чем я привык слышать. — Как спалось?

— Теперь уже прекрасно, — ответил я. — Как ты себя чувствуешь?

Она пожала плечами, и я вновь отметил, что жестов матушка стала показывать значительно больше. Раньше глава рода Корсаковых не была зажатой, скорее, собранной и всегда готовой ответить на любой удар. А теперь она распустила напряжённую пружину. Не исчезли ни двадцать прожитых под воздействием лет, ни характер, просто она позволила себе больше, чем прежде.

— Странно, — призналась матушка. — Как будто я двадцать лет прожила, глядя на собственную жизнь из-за толстого грязного стекла. А теперь его не просто протёрли, а убрали.

Я молчал, позволяя ей продолжить, и она так и сделала:

— Мне понадобится время, чтобы всё переосмыслить заново, — чуть тише проговорила Анастасия Александровна, вновь становясь не просто женщиной, а главой рода Корсаковых. — И до тех пор никому не следует знать, что воздействие было убрано. Шереметевы сейчас всё ещё на коне, и в отсутствие Долгоруковых обязательно попытаются укрепиться. Лопухины пока что будут вне игры, и главное от них мы получили — они вернули мне меня.

— Ты не хочешь мстить, — кивнул я.

— Ваня, я не дурочка, чтобы с шашкой наголо кидаться на врагов, — холодно усмехнулась она. — Высший свет так вообще не работает. Как только начинается насилие, ты уже проиграл. Потому что расплата всё равно наступит. Ни одна кровная месть не может пройти бесследно для Российской империи, а значит, мы подставим себя, если начнём глупо резать всех, кто двадцать лет держал меня под замком.

Я хмыкнул в ответ, но спорить не стал. В этот самый момент в столовую вошла Катя. Сестра уже была причёсана, накрашена и одета не в домашнее платье, а в наряд для прогулки. Ничего вызывающего, но с первого взгляда становилось ясно: сестра намерена поражать своей красотой.

— Доброе утро! — бодро поздоровалась она.

На миг лицо матушки дрогнуло, но она удержала голос. И всё же сейчас он прозвучал гораздо мягче, чем прежде. Потому что имя дочери больше не причиняло ей боль.

— Утро, Катенька, — произнесла она, и наш маленький рыжий огонёк сбилась с шага.

— Мама?

В этом вопросе было столько удивления, надежды и отчаяния маленькой девочки, которую собственная мать никогда не подпускала достаточно близко. Да, матушка никогда не показывала, что ей больно от одного имени дочери. Окружала её заботой, но между ними двумя всегда оставалась незримая преграда.

И теперь она исчезла.

— Ваня снял влияние Лопухиных? — воскликнула Катя, мгновенно уловив суть изменений.

— Да, — не стала поправлять её матушка. — И теперь вы оба будете видеть не совсем ту женщину, к которой привыкли. Нам придётся знакомиться заново…

Договорить она не успела. Катя бросилась к стулу главы рода и заключила её в объятия. Крепкие, такие, каких никогда бы не позволила до снятия воздействия. И Анастасия Александровна отступила, оставив после себя просто мать, которая впервые в жизни обнимает собственную дочь без боли.

— Мама! Мама! Мамочка! — повторяла Катя, продолжая сжимать её в объятиях.

По лицу сестры покатились слёзы, и если прежде матушка непременно бы заставила дочь их вытереть, теперь просто позволяла ей плакать. Руки главы рода Корсаковых гладили её по волосам и спине, медленно отогревая шестнадцатилетнюю девицу, которая впервые встретилась с собственной матерью по-настоящему.

Мне-то всегда было проще. Память прошлой жизни позволяла иначе реагировать на всё, что происходит вокруг. В том числе и отстранённость матери, человека, который впустил меня в этот мир. Я был «особенным» ребёнком, к которому не каждый сможет найти не только подход, но и понимание.

Кате было гораздо сложнее.

— Ну всё, маленькая, — произнесла Анастасия Александровна. — Давайте завтракать, заодно и поговорим.

— Ты теперь такой и останешься? — спросила Катя. — Пожалуйста, скажи, что да.

Матушка улыбнулась ей открыто и тепло.

— Останусь, доченька. И мы с тобой непременно наверстаем все годы, которые у нас отняли враги рода Корсаковых. Но это будет чуть позднее, — добавила она.

Катя мгновенно собралась и, вытирая слёзы салфеткой, сама договорила за неё:

— Потому что никто не должен знать, что ты изменилась. И чтобы мы могли сами решить, когда и как реагировать. Потому что Корсаковы уже участвуют в политике.

— Мне одновременно больно от того, что ты это понимаешь, — проговорила матушка, указывая рукой ей на стул. — И в то же время я горжусь, что у меня выросли такие замечательные дети. Пожалуйста, давайте позавтракаем и всё, наконец, обсудим.

Первое время мы ели молча.

Если бы я не знал собственную мать, я бы мог заподозрить, что пауза, о которой она говорит, вызвана новой установкой Лопухиных. Но глава рода была собой больше, чем прежде. И как раз потому, что я знал, как она мыслит по-настоящему, её желание не рубить сплеча не вызывало у меня сомнений.

Я могу себе позволить говорить о мести и планировать её. Но глава рода — это не пустая формальность, за все мои действия отвечать будут все Корсаковы, и Анастасия Александровна в первую очередь.

Когда мы перешли к десерту, матушка отложила ложечку и начала:

— Итак, дети, теперь поговорим серьёзно. Моё возвращение что-то изменит, это неизбежно. Нам придётся действительно учиться заново узнавать друг друга. Потому что всю вашу жизнь вы видели не ту, кем я была. И я очень прошу вас дать мне маленькую поблажку: я сегодня впервые открыла глаза свободной.

Её голос чуть дрогнул.

— Но я хочу, чтобы вы знали: я по-прежнему ваша мать, я всё так же люблю вас. И в этом мире не будет никого, кто будет вам так же верен, как я. Катя, ты собиралась на прогулку со Строгановой и Ростовой?

— Да, меня пригласили после приёма, — подтвердила сестра.

— Хорошо, нам понадобятся союзники, — кивнула матушка.

— Мы выходим в политику? — уточнил я.

Анастасия Александровна серьёзно взглянула на меня.

— Да, Ваня. Отступать уже некуда. А когда закончится съезд Долгоруковых, я бы хотела заново познакомиться с Дарьей Михайловной. Теперь, без навязанных преград, это будет правильно. Должна же я узнать, какова не только будущая императрица, но и избранница моего любимого сына.

Москва, родовая резиденция Шереметевых.

Большой зал родового совета строили ещё в те времена, когда Шереметевы не нуждались в объяснениях, почему именно им положено сидеть ближе к государю, чем большинству остальных фамилий Российской империи. Высокие окна, тяжёлые портьеры, тёмное дерево стен, портреты предков, глядящие сверху с таким выражением лиц, будто все живые вокруг — временная ошибка истории. В центре зала стоял длинный прямоугольный стол. Шереметевы никогда не притворялись равными между собой. Во главе, в высоком кресле с резными подлокотниками, сидел Николай Юрьевич.

Глава рода, получивший кресло сразу после того, как его отец, глава Тайной канцелярии, застрелился в собственном кабинете.

Слева от Николая Юрьевича расположилась старшая линия, справа — главы младших ветвей. Дальше от главы рода — управляющие родовыми предприятиями, финансисты, юристы, силовой блок, представители фондов, прессы, торговли, логистики, охранных компаний и старых активов.

Николай Юрьевич курил, поглядывая на часы. Не дело, конечно, что ему, главе рода Шереметевых, приходится ждать собственную сестру, вся заслуга которой в том, что она вовремя раздвинула ноги перед будущим императором. Но Екатерина Юрьевна всё ещё оставалась императрицей. Ненадолго, правда.

А значит, временно следовало проявить капельку уважения. Многолетняя вражда между детьми старшего рода Шереметевых не должна были сеять раздор внутри клана. Особенно теперь, когда оба ребёнка не просто выросли, а оказались в ситуации, когда Долгоруковы выбивают аристократии зубы.

Екатерина Юрьевна вошла без объявления. И тем самым подчеркнула — здесь и сейчас она не её императорское величество, государыня Российской империи, а женщина, знающая этот дом с детства.

За ней не было придворной свиты. Только двое личных охранников из рода Шереметевых застыли у двери, не проходя дальше. В самом зале Екатерине Юрьевне охрана не требовалась, и это тоже было заявление. Потому что за плечами Николая Юрьевича стояла пара сильных универсальных магов, способных не просто защитить главу рода, а перебить всех присутствующих, если Николай Юрьевич подаст сигнал.

Императрица прошла вдоль стола, и несколько человек поднялись. Потом ещё несколько. Через пару секунд встал почти весь зал.

Николай Юрьевич остался сидеть единственным из присутствующих.

— Катя, — произнёс глава рода, едва-едва наклонив голову.

— Коля, — с тем же нескрываемым презрением, что и брат, ответила Екатерина Юрьевна.

Николай Юрьевич кивнул на свободное кресло по правую руку от себя.

— Садись, — разрешил он. — Раз уж сочла возможным явиться на совет рода без предварительного согласования с главой.

— Я сочла возможным не тратить время на твоё согласие, — спокойно ответила Екатерина Юрьевна. — Оно всё равно ничего не меняет.

Кто-то из младших Шереметевых не удержался и тихо втянул воздух. Николай Юрьевич постучал пальцами по подлокотнику.

— Ты всё ещё в моём доме.

— Я в родовом доме Шереметевых, — поправила она. — А ты всё ещё в кресле. Не путай мебель с правом собственности. Этот дом принадлежит мне так же, как и тебе. Или ты забыл, что я тоже его дочь?

Фёдор Викторович, сидящий ближе к середине стола, медленно опустил взгляд к лежащей перед ним папке. Лицо его оставалось совершенно спокойным, но уголок рта едва заметно дрогнул. И те, кто знал достаточно, сразу же поняли: придворный такого уровня, как Фёдор Викторович, даёт знак, за кем из детей Юрия Петровича следует идти.

— Пока ты опять не утопил всё в слезливых историях о былом могуществе древних родов, поговорим о поправках, — занимая место, объявила Екатерина Юрьевна. — Тем более что после кремлёвской встречи все остальные уже начали считать, кто и сколько потеряет. А Шереметевы, судя по твоему лицу, Коля, опять собрались изображать оскорблённое благородное сословие.

— Нас действительно оскорбили, — заметил Борис Семёнович, представитель младшей ветви. — Долгоруковы руками Дарьи Михайловны протаскивают механизм контроля над родовыми арсеналами. Сегодня тяжёлое оружие, завтра автоматические системы, послезавтра личная охрана будет согласовывать каждый магазин с жандармерией.

— Боря, — мягко сказала Екатерина Юрьевна, повернув к нему голову. — Если хочешь пугать женщин на благотворительном завтраке, говори именно так. Здесь собрались люди, которые должны понимать разницу между лозунгом и механизмом.

Борис Семёнович вспыхнул.

— Я понимаю механизм.

— Тогда назови его.

В зале стало очень тихо.

Екатерина Юрьевна отвернулась от крикуна, потеряв интерес.

— Итак, теперь, когда мы все поняли, кто в этой комнате действительно понимает, что происходит, перейдём к сути. Механизм предлагается очень простой: классификация по ущербу, хранение на объектах, прошедших проверку, а перевозка по заявленным маршрутам.

Она говорила ровно, без нажима, не заглядывая в бумаги. Николай Юрьевич смотрел на сестру с выражением человека, который уже понял, что разговор пойдёт не туда, куда он собирался его вести.

— Ты пересказываешь то, что все слышали на встрече, — заметил он.

— Нет, Коля, — с достоинством качнула головой государыня. — Я объясняю, почему половина присутствующих там ничего не поняла.

Кресло под Борисом Семёновичем скрипнуло.

— Продолжай, Катя, — сказал Николай Юрьевич. — Раз уж ты пришла учить род Шереметевых считать деньги.

— Я пришла напомнить роду Шереметевых, что деньги считать нужно до того, как их потеряли, — привычно огрызнулась та.

Фёдор Викторович поднял руку.

— Говори, Федя, — разрешил Николай Юрьевич.

— По нашим оценкам, в текущем виде поправки закрывают четыре старых канала, — произнёс он. — Первый: учебные центры при охранных предприятиях. Всё, что числилось как закупленное «для подготовки», но по факту могло быть выдано в течение часа боевой группе, придётся переводить в отдельный реестр. Второй: утилизационные площадки. Потери при списании больше не переложишь на брак, если серийные номера исчезнут до переплавки. Третий: перевозка под видом промышленного оборудования. Особенно буровые установки, насосные блоки, тяжёлые генераторы. Четвёртый: музейные и родовые артефакты.

— Пятый канал ты пропустил, Федя, — заметила Екатерина Юрьевна.

Фёдор Викторович склонил голову.

— Через благотворительные фонды?

— Именно.

На другом конце стола пожилая женщина с жёстким лицом и идеально уложенными седыми волосами чуть заметно поморщилась. Анна Олеговна Шереметева отвечала за семейные фонды так давно, что половина московских приютов, больниц и училищ существовала как будто бы сама по себе, хотя на самом деле кормилась из шереметевской руки.

— Благотворительность не занимается оружием, Катя, — сказала она.

— Благотворительность занимается помещениями, транспортом, гуманитарными складами, учебными программами, охранными договорами и международными поставками оборудования, тётя Аня, — ответила её императорское величество. — Если в одной из машин под видом генератора едет разобранный станковый комплекс, это не оружие фонда. Это ошибка подрядчика. Во всяком случае, раньше это было бы ошибкой подрядчика. Когда поправки начнут действовать, а они начнут, подобная перевозка превратится в уголовное дело с конфискацией всего маршрута.

Анна Олеговна поджала губы.

— Ты предлагаешь закрыть гуманитарные коридоры?

— Я предлагаю перестать считать жандармов идиотами, — хмыкнула Екатерина Юрьевна. — Особенно после того, как им дали политическое разрешение не быть идиотами.

Николай Юрьевич холодно усмехнулся.

— Как удобно. Сначала Долгоруковы через свою девочку навязывают всем правила. Потом ты приходишь сюда и объясняешь, что сопротивление бесполезно.

— Сопротивление не бесполезно, Коля, — повернулась к нему императрица. — Оно дорого. А я не вижу смысла платить за красивое право проиграть.

Несколько глав младших ветвей переглянулись, и Екатерина Юрьевна это заметила. Не стала давить сразу, дала им самим ощутить, что Николай Юрьевич вцепился в старую модель, а она говорит о деньгах, сроках, людях и новых правилах.

Первым не выдержал Лев Аркадьевич, отвечавший за внешние поставки. Худой, с длинными пальцами пианиста и лицом человека, который спит только в самолётах.

— Если промышленное оборудование закрывается, у нас зависнут две балтийские линии и казахский транзит, — сказал он. — Не насмерть, но на три-четыре месяца точно. Там всё завязано на универсальные контейнеры. Проверки по новому стандарту убьют сам смысл маршрута.

— Не убьют, — ответила Екатерина Юрьевна. — Разделят. Чистое оборудование пойдёт через прежние компании. Всё, что может быть истолковано как комплектующие к тяжёлым системам, выводится на отдельного оператора с публичным договором страхования и сопровождения.

Лев Аркадьевич нахмурился.

— Публичным?

— Да.

— Ваше императорское величество, вы понимаете, что слово «публичный» рядом с такими грузами обычно означает «мёртвый»?

— Обычно — да, — не стала спорить та. — Поэтому оператор будет не просто оружейным. Он будет оператором сертифицированной перевозки опасного имущества. Химия, медицинские изотопы, артефакты, тяжёлые энергетические узлы, элементы промышленной защиты. Оружие попадёт туда не как оружие, а как один из классов риска. И тот, кто захочет перевезти что-то спорное, придёт не к контрабандисту с левой печатью, а к нам. Потому что наша печать будет дешевле, чем пытаться объяснить прокурору, почему под видом компрессора ехал блок наведения.

— Это не серая схема, — заметил Николай Юрьевич.

— Умница, Коля. Ты почти понял.

Он медленно повернулся к ней.

— Осторожнее.

— А то что? — спросила Екатерина Юрьевна. — Выгонишь меня из дома, в котором половина людей уже считает, сколько заработает на моём плане?

Борис Семёнович подался вперёд.

— Пока что мы слышим только красивые слова.

— Тогда слушай некрасивые, Боря. Старые склады надо закрывать не после принятия поправок, а сейчас. В течение трёх недель. Всё, что лежит как «резерв охраны», делится на три части. Первое — законное стрелковое и защитное имущество, его можно спокойно оставить на местах. Второе — тяжёлое, но чистое по происхождению, переводится на загородные объекты с подготовкой к регистрации. Третье — грязное, без документов, с иностранными следами или через утилизацию, исчезает из родовых активов.

— Исчезает? — переспросила Мария Андреевна Шереметева, глава юридического блока. — В каком смысле исчезает?

— В юридическом, Маша, — кивнула Екатерина Юрьевна. — Не в физическом. Мы не дети, чтобы топить ящики в реке. Грязное имущество выводится через амнистию технического раскрытия.

— Такой нормы нет, — заметила та.

— Будет.

— В поправках её нет, — снова возразила Мария Андреевна.

— В поправках будет окно добровольного декларирования для тех, кто сам заявит спорное имущество до первой проверки, — пояснила императрица. — Без права дальнейшего владения, но с возможностью сдать через лицензированного оператора без конфискации смежных активов.

— Это кто предложил? — спросил Лев Аркадьевич.

— Я предложу.

Николай Юрьевич коротко рассмеялся.

— Конечно. Императрица предложит, а государство примет, — с издёвкой проговорил он. — Как удобно быть тобой, Катя. Вот только ты забываешь о том, что тебя уже отодвигают от трона, и вес твоего слова всё меньше с каждым днём. Сейчас вернутся с собрания Долгоруковы, и у тебя станет ещё меньше власти.

— Поэтому моё предложение разумно, логично и не потребует от государства расходов бюджета, — кивнула Екатерина Юрьевна. — Не принять такое Долгоруковы не смогут, их задушит собственная жаба.

Мария Андреевна не сводила с неё взгляда.

— Если окно примут, все серые владельцы побегут искать оператора, которому можно сдать спорное имущество и не потерять склады, охранные компании, лицензии и лицо.

— Да, — сказала Екатерина Юрьевна.

— И ты хочешь, чтобы этим оператором стали мы.

— Нет, Маша, — покачала головой её императорское величество. — Я хочу, чтобы их было три. Один государственный. Один нейтральный. Один наш. Государственный будет медленным и страшным. Нейтральный — дорогим и чужим. Наш — быстрым, понятным и с возможностью получить консультацию до того, как человек сам себя закопает.

Фёдор Викторович тихо постучал пальцем по папке.

— Под это нужен банк.

— Под это нужен страховой продукт, — поправила Екатерина Юрьевна. — Банк даст кредит на переоборудование склада. Страховая даст покрытие риска перевозки. Юристы дадут заключение по классу. Оператор даст маршрут. Аудиторы дадут бумагу, что род сделал всё добровольно до первой проверки.

Павел Игоревич Шереметев, отвечавший за охранные предприятия, наклонился над столом. Широкоплечий, лысоватый, с руками человека, который хоть и давно подписывает бумаги, но когда-то сам умел работать ими не только с ручкой.

— А что с дружинами? — спросил он. — У нас только в центральном округе семь крупных договоров с родами, где по факту охрана держит больше, чем записано. Если мы придём к ним с аудитом, они нас пошлют. Если не придём, потом пошлют уже проверяющие.

— Поэтому ты к ним не придёшь с аудитом, Паша, — с улыбкой пояснила Екатерина Юрьевна. — Ты придёшь с предложением сохранить боеспособность.

— Без тяжёлого оружия?

— С законным тяжёлым, — поправила императрица. — Разница принципиальная. Мы предлагаем им не убрать оружие, а перевести его в новый режим. Постоянное хранение — на сертифицированном объекте. На территории рода остаётся стрелковое, магическая защита, пассивная броня, противодроновые системы, средства эвакуации и тревожный доступ к тяжёлому резерву. Если угроза подтверждается жандармерией или губернаторским управлением, резерв выдаётся по ускоренной процедуре.

Павел Игоревич поморщился.

— В бою ускоренная процедура — это похороны.

— Не в Москве, Паша. Мы говорим не о фронте. В Москве тяжёлое оружие чаще нужно не для защиты, а чтобы убедить соседей не начинать. Так вот, теперь убеждать будут не стволы в подвале, а договор с тем, кто имеет право эти стволы выдать.

— То есть с нами.

Императрица улыбнулась, оглядывая зал.

Вот теперь они все понимали, кто просто сидит в кресле главы рода, а кто им будет, когда придёт время покинуть престол.