Глава 6

Процесс начали не в гостиной, разумеется. Хотя формально и она подходила, но гостевая комната была уже приготовлена людьми рода по приказу матушки.

— Итак, — заговорил Василий Алексеевич, когда мы остались втроём, — ваши сиятельства, я буду вскрывать очень старые установки. Вам, Анастасия Александровна, придётся пережить много неприятных моментов.

— Я уже пережила как-то двадцать лет с этим, один вечер потерплю, — кивнула глава рода Корсаковых.

Однако менталист не стал давать ей возможности оставить последнее слово за собой.

— Для вас будет казаться, что все решения, которые стали результатом работы ментальной магии, ожили заново, — продолжил пояснения Василий Алексеевич. — Не воспоминание, неприятное, но всё-таки пережитое, отболевшее и далёкое. Вы будете возвращаться именно в тот момент, когда установки Савелия Сергеевича Лопухина срабатывали. Это будет больно, жёстко. И, вероятно, вы захотите прервать процесс, но этого делать нельзя, пока мы не доберёмся до самой первой закладки.

Матушка кивнула, а я всё же задал вопрос, который был, на мой взгляд, логичен.

— Почему не отменить сразу сами закладки?

Василий Алексеевич вздохнул.

— Потому что каждая сработавшая закладка самовоспроизводится. Изначальная связка обладает изначально заложенной ещё самим менталистом устойчивостью. Но когда она срабатывает, появляется… — он взял короткую паузу, чтобы объяснить для постороннего, как действует его магия.

В этот момент я прекрасно его понимал. С целителями ровно та же история, понять коллегам друг друга можно легко, а вот рассказать не целителю, да ещё так, чтобы тот действительно осознал — практически невозможно. А учитывая закрытость менталистов, опыта у Василия Алексеевича в таких объяснениях и вовсе кот наплакал.

— … маленький узелок, который остаётся действующим, подпитанным от изначальной связки. И потенциально способный сам стать связкой со временем, если убрать стартовые блоки, — продолжил пояснения бывший будущий император. — Вам лучше прилечь, ваше сиятельство.

Анастасия Александровна спокойно кивнула и стала забираться на кровать. Естественно, ничего с себя снимать она не собиралась, просто ложилась поверх покрывала. В этот момент постель показалась мне слишком мягкой для того, что сейчас будет происходить в комнате.

— Я буду следить за состоянием главы рода, — напомнил я.

Лопухин кивнул, как будто другого и не ожидал.

— Вы же понимаете, Иван Владимирович, что не увидите ничего, кроме результата? — спросил он.

— Это не помешает мне отрезать вам дар и превратить в калеку, если что-то пойдёт не так, — совершенно спокойно ответил я. — Но я надеюсь на благоразумие вашего отца, Василий Алексеевич. Потому что, если сейчас что-то пойдёт не так, род Лопухиных получит не виру. Мёртвые вообще ничего не получают.

Он несколько секунд осознавал мои слова, на губах наследника рода менталистов появилась горькая усмешка.

— Совсем не такими я видел наши отношения, Иван Владимирович, когда мы только познакомились лично.

— Я готова, — уже с кровати произнесла матушка. — Поплакать о несбывшихся ожиданиях сможете позже, Василий Алексеевич.

Он кивнул и встал у её головы. Руки Лопухина замерли у висков Анастасии Александровны, и он решил внести ещё одно уточнение:

— У меня пока не так много опыта работы, как у вашего сына, ваше сиятельство, — проговорил Василий Алексеевич. — Поэтому я буду физически рядом. И, возможно, мне придётся вас касаться, когда мы зайдём глубже.

Ответ был холоден и скуп.

— Приступайте.

Василий Алексеевич бросил на меня последний взгляд, в котором было много всего намешано. И сожаление о том, что всё так вышло, и извинения за то, что его семья сделала с моей. Но ни капли злорадства, ни готовности совершить глупость.

Он, конечно, менталист, но мой взор видел его, как под сканером, и эмоции, готовность сделать всё правильно, волнение перед серьёзной задачей — всё это я читал, как открытую книгу. Ровно так же, как и состояние матушки, собранной, боящейся, но не подающей вида. Она жила с этим двадцать лет. И была готова прожить всё заново, чтобы избавиться, наконец, от оков чужой воли.

— Я начинаю, — объявил Василий Алексеевич, и я увидел холодные голубые щупальца, которые коснулись мозга матушки.

Не магия в чистом виде, я не понимал, что Лопухин конкретно делает, но я чувствовал чужую силу так же, как те заклинания, которые мы с Всеволодом Серафимовичем находили у пациентов. Целителю невозможно было определить воздействие менталиста, но в процессе непосредственной работы всё оказалось доступно.

Матушка на кровати тяжело вздохнула, из-под опущенных век хлынули слёзы. Её сознание верило, что она вернулась в прошлое, и заставляло тело реагировать так, будто всё происходило прямо сейчас.

Обрывки прошлого .

— Анастасия Александровна, с вашей силой, с вашим опытом вы бы стали куда лучшим главой корпуса целителей. Почему вы продолжаете прозябать в моём госпитале? Это ваш шанс, вы же возглавите всю отрасль, сможете навести порядок в Российской империи! Подумайте, Анастасия Александровна, это же как специально для вас созданное место.

Боль. Страх. Не смей просить. Не смей рваться наверх.

Приглашение, подписанное лично великим князем Виктором Павловичем Долгоруковым, выпадало из пальцев на столешницу заведующего госпиталем.

— Нет, я на своём месте.

— Мам, смотри, я получил итоги за год, и это пришло вместе с поздравительной грамотой.

Иван в свои одиннадцать лет протягивал ей два документа — табель за год и гербовую бумагу. Перед глазами расплывался мир от осознания, что в руках её сына — личное послание великого князя с предложением прибыть на бал лучших гимназистов в Кремле.

Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым.

— Прости, сынок, но без сопровождения взрослого туда не возьмут. А я буду занята в корпусе.

— Конечно, матушка, — привычно кивнул Иван.

Привычно. Он уже знал, что так будет, когда подал бумагу матери. Знал, что нельзя от неё это скрывать. И знал, что она откажет.

Боль, уже её собственная, не созданная Лопухиными, нахлынула такой волной, что Анастасия Александровна завыла на кровати, сжимая простыни с силой, от которой ткань порвалась в клочья.

Ещё достаточно молодой великий князь Виктор Павлович пришёл в её кабинет в госпитале. В его глазах тревога, в руках — дело из жандармерии.

— Настя, мне нужно, чтобы ты лично вытянула человека, — сказал он. — Он участвовал в слишком важном деле, мне нужно, чтобы он выжил. Или если не сможешь спасти, дай ему время рассказать…

— Я всё сделаю, ваше императорское высочество, — холодно отозвалась Анастасия Александровна.

Он кивнул с благодарностью, после чего спросил:

— Как ты?

Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым.

— В полном, ваше императорское высочество, — не покраснев, соврала она.

Для целителя вообще несложно врать, глядя в глаза собеседника.

'Примите мои поздравления, Анастасия Александровна, с рождением дочери!

Уверен, она вырастет достойной женщиной, ведь она ваша дочь.

С искренним уважением,

Его императорское высочество, великий князь Виктор Павлович.

Постскриптум. Если вам понадобится любая помощь, вы можете обратиться ко мне'

Рука сжала предмет гордости любого семейства — личную записку от члена правящего рода.

Боль. Страх. Не стремись наверх.

Маленькая девочка, которую муж уже зарегистрировал под именем Катя, улыбнулась в люльке. И Анастасия Александровна почувствовала очередную волну боли. Ей больно от одного только имени её императорского величества.

Но она научится с ним жить. Потому что это её дочь.

Боль настоящая ударила снова, сжигая главу рода Корсаковых на кровати. И из пепла восстало не спокойствие, не равнодушие. Они отняли у неё любовь к ребёнку. Они заставили Анастасию Александровну чувствовать боль каждый раз при упоминании имени собственной дочери.

Ненависть вспыхнула, застилая собой весь мир.

— Настя, он такой! Такой!

Молодая Екатерина Юрьевна мечтательно смотрела в потолок, как будто там проступил лик будущего императора. Анастасия Александровна же ничего не почувствовала. Впервые за то время, что они вместе с Шереметевой боролись за место под солнцем.

Потому что, стоило подумать о его императорском высочестве, как внутри становилось тревожно. Так тревожно, что помогает лишь присутствие рядом молодого красавчика Владимира Елисеевича.

Боль. Страх. Не смей приближаться к Михаилу Константиновичу.

Удивительно, как правильный человек рядом меняет твои приоритеты.

Твои ли?

— Ваша милость, Екатерину Владимировну похитили!

Анастасия Александровна сорвалась с места в одно мгновение. Не рассуждая, не спрашивая. Охрана уже установила, где находился автомобиль, в котором ехала её дочь. По пути она вспомнила обещание великого князя о помощи и тут же отбросила.

Боль. Страх. Не смей приближаться к Долгоруковым.

Даже сейчас, когда дочь похитили, она не могла принять помощь великого князя. У неё отняли право защищать собственного ребёнка!

Ненависть превратилась в ярость, от которой в гостевой комнате особняка графов Корсаковых полыхнуло фиолетовое пламя.

Иван Владимирович Корсаков .

Мне едва удалось отшвырнуть Василия Алексеевича от матушки. Задержись я на мгновение, и фиолетовое пламя уничтожения сожрало бы менталиста так, что осталась бы только пустая одежда. А так Лопухин просто рухнул на пол, в его глазах плескались слёзы и ужас.

Он видел, как за моей спиной разворачивается магическое пламя поглощения. И понимал, что только что разминулся со смертью. Но страх погнал его дальше, и потому бывший будущий император принялся отползать спиной вперёд, не отрывая взгляда от растущей за моими плечами фиолетовой бездны.

Удар матушки лёг на меня, коснулся плеч. И прошёл насквозь, не причинив вреда, но не опав. Какой бы сильной и яростной глава рода Корсаковых ни была, своих детей она защищала всегда.

Я зачерпнул собственной силы, выстраивая барьер на пути матушкиной мощи. У нас в особняке полно людей, которых убьёт мгновенно, стоит пламени главы рода коснуться их. И в тот же миг, как окутал её магию своей, я понял, насколько между нами чудовищная разница. Тонкая плёнка моего дара была лишь микроном на поверхности кипящего мирового океана.

— Мама! — выкрикнул я, прежде чем она смела мою защиту.

Всё прекратилось мгновенно. Свечение погасло, и я увидел не Анастасию Александровну Корсакову, главу рода и корпуса целителей, а ту самую маму, которую встретил в этом мире, переродившись. Молодую женщину со сложной судьбой, но не сломавшуюся ради собственных детей.

И сейчас она, сжавшись в комок на кровати, плакала от пережитой заново боли, зажмурив глаза.

Я обернулся к Василию Алексеевичу, уже вставшему на ноги и прижавшемуся к стене так, будто планировал через неё просочиться насквозь.

— Ты закончил?

Он не сразу услышал мой вопрос, пришлось повторить.

— Василий, ты закончил?

Вот теперь он заметил моё присутствие и быстро закивал. Кажется, у него седины в волосах прибавилось от пережитого испуга.

— Я почти добрался до связки, — сказал он. — Нужно продолжить.

Я посмотрел на мать. Оставлять её в таком состоянии было не просто плохо, это было чертовски опасно. Куда там Безумному Ивану, ярость Анастасии Александровны Корсаковой могла спалить полстолицы, если дать ей выйти наружу.

— Работай, Лопухин, — сквозь зубы велел я. — И не думай, что ты уйдёшь отсюда живым, если что-то будет не так.

Василий Алексеевич приблизился к кровати осторожно. А я взял матушку за руку и погладил пальцы.

— Всё будет хорошо, мама. Я здесь, с тобой.

Услышав мой голос, она не открыла глаза, но я увидел безо всякой магии, что Анастасия Александровна чуть расслабилась. Как будто нашла опору, за которую можно держаться. Я почувствовал, как она сжимает мои пальцы сильнее, и оглянулся в сторону Лопухина.

— Продолжай. Сейчас же.

Он кивнул и протянул руки к голове матушки. Стоило холодным синим пальцам коснуться её сознания, как её тело вздрогнуло. Василий был абсолютно прав: ей было очень больно. Но и мне не легче смотреть, как она страдает. Было невыносимо.

Я повернул голову к Лопухину, ощущая непреодолимое желание свернуть ему шею. А потом добраться до каждого имени в папке. И сделать так, чтобы эти люди пожалели не просто о том, что сделали с матушкой, а о том, что вообще родились на свет.

Но Василий Алексеевич был напуган, вспотел, поседел от страха. Однако работал. И потому ещё жил. А как долго у него получится сохранять свою полезность, мы оценим потом.

Потому что снятие воздействия не отменяет совершённого. И я всё равно возьму с Лопухиных полной мерой. Даже если для этого придётся ждать ещё двадцать лет, я заставлю их пожалеть, что они взялись за этот заказ.

Василий Алексеевич уехал только под утро. Ни я, ни матушка не стали с ним прощаться, так что Лопухину, истратившему весь свой резерв за эти вечер и ночь, пришлось уходить самому. Впрочем, он был так рад, что уходит живым, что подобные мелочи его явно не волновали.

А мы с матушкой всё ещё оставались в гостевой комнате. Она лежала на кровати, с высохшими дорожками слёз на лице, пережитой болью в глазах. И фиолетовым пламенем ненависти, пылающем в радужке. Я сидел на постели, держал её за руку и гладил пальцы.

— Это было не совсем так, как он рассказывал, — произнесла она, когда молчание затянулось. — Я не просто проживала все моменты, когда чувствовала эффект воздействия. Я могла их оценить без ментального вмешательства. Так, будто смотрела на каждое событие уже избавленной от влияния. Я думала, переживу всё и будет несложно. Но потом поняла, что, когда ваш отец назвал мою дочь Катей, на её имени тоже появилась связь. Каждый раз оно вызывало у меня боль, Ваня.

Я слушал молча. Не потому, что не мог ничего сказать для поддержки, а потому, что сейчас ей это не требовалось. Нельзя было сказать, что всё теперь будет хорошо, потому что хорошо не будет. Двадцать лет влияния никуда не делись, решения остались, последствия — тоже.

И теперь со всем этим предстояло как-то жить.

— Не знаю, — продолжила матушка, — помнишь ли ты, что с одиннадцати лет каждый год получал личные приглашение на бал лучших гимназистов от великого князя.

— Помню, мам, — подтвердил я.

— И я каждый раз врала тебе, потому что было слишком больно сближаться с ним. Со всеми ими, Долгоруковыми, Шереметевыми. Мне предлагали должность главы корпуса много лет назад, Ваня. А я… Отказалась. Потому что установка Лопухиных требовала отказываться от власти, от влияния, от любой попытки взобраться выше.

Она не заплакала в этот раз, лишь сильнее сжала мои пальцы.

— И когда Катю похитили, я могла попросить у Виктора помощи, — признала она. — Могла бороться. Я обязана была бороться, я мать, я должна была защищать своего ребёнка. Но эти твари… Боль была такой сильной, что я даже не подумала о том, чтобы попросить у него помощи. А он… Он все эти годы пытался помочь мне, Ваня. Он приходил лично, поздравлял с вашим рождением и каждый раз предлагал помощь. Он пытался всё исправить, как мог. Понимаешь?

Я кивнул, примерно догадываясь, как мыслил Виктор Павлович, и как теперь для матушки это стало откровением. Раньше ей мешало трезво оценивать из-за влияния Лопухиных. Но теперь, когда она смогла заново переосмыслить всю свою жизнь, очевидное становилось фактом.

Виктор Павлович не просто вернул матушке бывшее имущество Корсаковых. Он сделал всё, чтобы она не смогла от этого отказаться. Великий князь уже наверняка знал, что, если речь будет идти о самой Анастасии Александровне, она откажется. А если вопрос будет поставлен так, что это награда за мои действия, то Корсаковым придётся принять всё.

Он не мог помочь ей тогда, двадцать лет назад. Он же даже женился не по своей воле, а по воле главы рода. Но теперь великий князь сам был старшим Долгоруковым, сам двигал политику, решал вопросы и, по сути, был настоящим императором России.

И его предложение руки и сердца появилось не на пустом месте.

— Я не знаю, как теперь смотреть вам в глаза, — призналась матушка. — После всего, что я сделала.

— Ты ни в чём не виновата, — возразил я. — Это сделали Шереметевы и Лопухины вместе. И только они ответят за то, что случилось с нами. Я позабочусь об этом.