24. Роджер

— А теперь рассказывай, — требует Ева, когда сидим на кухне, оба с мокрыми после душа волосами, и уплетаем приготовленное накануне рагу. Между прочим, охренеть какое вкусное.

— Об Артёме? — переспрашиваю на всякий случай, а Ева сводит брови к переносице и постукивает вилкой по краю стола.

Делать нечего, собираю волю в кулак и пересказываю всё, что случилось накануне. По мере того, как история движется к финалу, Ева бледнеет всё сильнее, и я всерьёз начинаю опасаться, что хлопнется в обморок. Закончив, беру её руку в свою и сжимаю дрожащие пальцы. Важно, чтобы понимала: я рядом и никуда не денусь, хотя, наверное, после всего услышанного ей мало что поможет, но не пытаться не могу.

— Его можно увидеть? — спрашивает, а я не знаю, что ответить. Да, я могу позвонить сейчас Викингу, он договорится, и Еву пустят, но стоит ли оно того? Непонятно, в каком Артём сейчас состоянии, и его фокусы могут стать последней каплей, что доведёт её до припадка.

— Пока не нужно, поверь мне, — говорю и принимаюсь разматывать бинты на её руках. Нужно хоть чем-то отвлечь её внимание, почему бы и не медицинскими манипуляциями? Очень даже годный способ. — Кстати, отлично заживает, у Фельдшера всё-таки золотые руки.

Но Ева не реагирует на мои попытки отвлечь, лишь, кажется, глубже уходит в себя.

— Там хорошая клиника? — Смотрит куда-то мимо меня, погружённая в свои мысли и тревоги, а я отвечаю согласием. — Думаешь, от этой заразы можно вылечиться?

И снова вопрос, на который я не знаю ответа. Умеет золотая девочка ставить меня в тупик.

— У меня много грехов, но я никогда не пробовал наркотиков. Даже, когда на малолетке чалился, — пожимаю плечами. — Но врачи сделают всё, чтобы Артём смог побороть зависимость. Там хорошие специалисты.

Протягиваю руку и, даже не вставая с места, достаю упаковку стерильных бинтов. Обрабатываю — медленно и планомерно — ладони регенерирующей мазью из стратегических запасов Фельдшера и даю ей впитаться, а коже — подышать.

— Знаешь, что самое ужасное? — тихо интересуется и переводит на меня почти безумный взгляд, от которого мурашки по коже. — Я ведь не заметила, что он наркотики употребляет… как так можно? Он же мой брат, я должна была заметить!

Челюсть клинит, потому что внутри разливается полноводной рекой гнев.

— Ева, только не вздумай себя во всём обвинять! — говорю, теряя терпение, но почти нет сил противиться несущейся по венам ярости. — Он взрослый мальчик, который должен был нести ответственности хотя бы за себя. Понимаешь ты это?

Она неопределённо кивает, а я обхватываю ладонью ярко-рыжий затылок и прижимаюсь своим лбом к её.

— Он сам решил однажды просрать свою жизнь, ясно тебе? Ты к этому не имеешь ни малейшего отношения!

— Не ори, — просит и сверкает зелёными глазами. В них злость, но уже гораздо меньше боли. Вот! Пусть злится на меня, но не смеет ерунду выдумывать.

— Это я ещё не начинал орать, — усмехаюсь, слегка массируя её затылок. — Но могу приступить к этому увлекательному занятию, если ты продолжишь городить чушь.

— Это не чушь! — выкрикивает и пытается вырваться, а я не держу.

Ева вскакивает на ноги и принимается собирать со стола тарелки. Хватаю её за руку, потому что нужно сначала бинтами замотать, но она выдёргивает ручку-веточку из моей хватки.

— Как ты не понимаешь? Если бы я раньше заметила, поняла, догадалась… я могла бы заставить его лечиться! Но я всё профукала! Всё!

Каждое новое слово вырывается из неё, перемежаясь всхлипами, но Ева зло вытирает слёзы и выливает в пространство поток брани на себя, Артёма и свою недальновидность. Даю ей возможность выговориться, выпустить пар, потому что, если запретить, начать сейчас успокаивать, пытаться переключить, захлопнется, точно раковина и так и утонет в своей тоске.

Когда запал проходит, и Ева постепенно выдыхается, на место бурлящему гневу приходят слёзы. Она закрывает лицо руками, а плечи мелко-мелко дрожат. В этот момент она кажется особенно маленькой и беззащитной, а её печаль — почти неизбывной.

Усаживаю её к себе на колени, обнимаю и притягиваю к себе. Прижимаю худое дрожащее тело к груди и шепчу какие-то глупости, совсем мне не свойственные, но так необходимые именно сейчас. Рассказываю о странствиях по высоким волнам и русалках, ждущих моряков на рифах; о грозовом небе, нависшем над бурлящим океаном; о маленьком рыжем мальчике с огромной всепоглощающей мечтой и рухнувшими надеждами; о золотых рыбках и алых парусах в лучах закатного солнца... О много чём ещё, а Ева, убаюканная моей болтовнёй, постепенно перестаёт плакать и поднимает на меня взгляд припухших глаз.

— Ты видел море? — неожиданно спрашивает, шмыгнув носом, и снова ставит в тупик своим вопросом.

Киваю и целую её в заплаканные глаза, вытирая губами и бородой слёзы, щекочу шею, а она смеётся. Робко и неуверенно, но всё-таки смеётся, а мне больше и не нужно ничего.

— Хочешь, поедем? — предлагаю, сам от себя не ожидая, и убираю прядь волос с бледного лица. — Вот прямо сегодня сядем на мотоцикл и умчимся?

— А Артём? — спрашивает дрожащим голосом, а я вздыхаю.

— Ничего с ним не случится, он в надёжных руках. Пусть полежит, подумает над своим поведением. Это ему сейчас полезно.

Мне и самому эта внезапная, почти сумасшедшая идея нравится до чёртиков, а блеск в зелёных глазах, глядящих на меня почти с восторгом, — лишнее подтверждение, что снова всё делаю правильно.

— Правда, поедем? — ёрзает на моих коленях, а я смеюсь. — Не обманываешь?

— Нет, глупая, — чуть прикусываю мочку уха, слизываю след укуса, а Ева тихо смеётся. — Я многое недоговариваю, но ещё ни разу не соврал.

— Но ты же расскажешь мне всё, да? — Обнимает руками за шею и трётся щекой о мою грудь, что та кошка, а меня снова волна желания накрывает. — Если захочешь, конечно...

Пересаживаю её к себе вперёд лицом, а она охает, когда за ягодицы её поддерживаю, чуть сжимая. Она такая тёплая, что хочется греться о неё... бесконечно.

— Сейчас я съезжу в одно место, это очень важно, — говорю и чуть прикусываю кожу на её шее. — На пару часов всего, не дольше.

Ева всхлипывает, когда сжимаю рукой её левую грудь, и пододвигается ближе, упираясь лоном мне в пах. Член болезненно дёргается, ожидая награды за мучения. Между нами лишь тонкая преграда из белья, но именно это делает ощущения в сотню раз острее.

— Уезжай, — раздаётся хриплое над самым ухом, и её губы накрывают мои, а юркий язык проникает в мой рот.

Целуемся самозабвенно, отчаянно, а кровь шумит в ушах, путешествуя по венам рваными толчками.

Эта девушка сведёт меня с ума, без вариантов. Когда-нибудь я точно сдохну, не пережив прилива нежности, что испытываю всякий раз рядом с ней.

— Сейчас поеду. — Мой голос похож на хрип умирающего, когда до последней черты всего один шаг.

С Евой готов рухнуть в пропасть, разбившись насмерть об острые камни, чтобы через секунду снова взлететь.

* * *

Вырваться удалось далеко не сразу, ну и хрен с ним. Когда еду в направлении "Жажды жизни", где меня уже ждёт Викинг, в голове мелькает мысль, что сам себе напоминаю кролика, который только и знает, что трахаться. Какое-то безумие, помешательство, но рядом с Евой меня клинит, как долбаного юнца. Но жалуюсь ли я? Хрена с два, не дождутся.

Как там в знаменитом фильме говорилось: "В сорок лет жизнь только начинается". И я совсем не возражаю.

— Ты прям весь светишься, — ухмыляется Викинг, встречающий меня возле ворот клиники.

— Зависть тебя погубит, — говорю, пожимая ладонь Вика. И перевожу разговор в нужное мне русло: — Всё в силе?

Викинг кивает и ведёт к главному входу клиники. Вечернее апрельское небо — хмуро и неприветливо, но в воздухе уже отчётливо пахнет весной, и это дарит новую надежду.

— Как он? — спрашиваю, когда проходим просторный холл и оказываемся в широком светлом коридоре, в котором по обе стороны тянутся ряды одинаковых тёмно-коричневых дверей. Ламинат под ботинками слегка пружинит, а мне уже не терпится поговорить с Артёмом и понять, кому и за что он всё-таки должен.

— На удивление, в норме, — замечает Викинг, не поворачивая головы и следуя чуть впереди. — Я просил ребят держать меня в курсе, каждый час отзванивались. Пришёл в себя, даже дёргаться перестал. Его прокапали, так что почти на человека похож стал.

— Спасибо, — говорю, когда Викинг останавливается на первой ступеньке широкой лестнице, ведущей на верхние этажи.

Отмахивается от меня, словно ничего не совершил, ничем не помог. В этом весь Викинг — никогда не может адекватно реагировать на благодарность, вечно считает, что всё это должное и закономерное. Такой, собственно, и Карл.

— Его разместили в отдельном закрытом боксе. — Достигаем третьего этажа, где находятся отдельные палаты особенно матёрых пациентов, от которых лишь одни проблемы. — Уж слишком буйный товарищ попался, ты же сам всё видел.

Точно, видел, но лучше бы зажмурился. Слишком уж неприятное зрелище.

Когда рассказывал Еве о том, в каком дерьме на этот раз оказался её брат, всё-таки умолчал, насколько плох он был, когда я обнаружил его в гараже Карла. Не нужно это ей, потому что и так расстроилась сверх меры. Как бы удержаться и не прихлопнуть её брата — идиота?

Викинг на ходу достаёт из кармана телефон и набирает какой-то номер. Что-то выслушивает, потом отрывисто отдаёт приказы — я не вслушиваюсь — и убирает мобильный.

Осматриваюсь по сторонам, но на светлых стенах нет ни плакатов, ни объявлений. Пустота и тишина.

— Доброе утро! — произносит уже знакомый мне по вчерашнему визиту врач, выходя из-за очередного поворота. Не клиника, а катакомбы, мать их. — Пациент как раз проснулся и планово осмотрен.

— Андрей Петрович, обрисуй ситуацию, — просит Викинг, а я весь обращаюсь в слух.

— Сегодня уже с высокой долей вероятности можно утверждать, что шансы есть, — говорит врач, глядя на меня в упор. — Ночь прошла удовлетворительно, лечение организм не отторгает. Пока, во всяком случае. Надеюсь, так дальше и продолжится.

— Мне бы поговорить с ним.

Стою, сложив руки на груди, и барабаню пальцами по предплечью. Мне наплевать, разрешены здесь посещения или нет, мне нужно поговорить с дрыщёнышем, пока мы с Евой не уехали.

— Хорошо, — кивает врач и разворачивается на пятках. — Только не пережимайте, я вас прошу, психика всё-таки ещё очень нестабильна.

— Если Роджер пережмёт, мальчик сломается, — тихо смеётся Викинг. — Андрей Петрович, под мою ответственность.

Врач кивает, не поворачивая головы.

Мы минуем очередной коридор, пару раз сворачиваем, а я пытаюсь настроиться на конструктивную беседу с Артёмом. Главное, на самом деле не пережать.

В итоге оказываемся в небольшом коридоре, и, ведущий нас по этим катакомбам Андрей Петрович останавливается у белой двери.

— Подождите здесь, — просит и входит в палату, прикрыв за собой светлую дверь.

Ожидаем его возвращения в полной тишине. Викинг бросает на меня заинтересованные взгляды, но молчит, а у меня зубы сводит, как хочется курить.

— Ты во мне сейчас дырку прожжёшь, между прочим.

— Делать мне больше нечего, — усмехается, запуская руки в волосы. — Думаю, с лишней дыркой ты своей худышке можешь уже и не приглянуться.

— Ну так и не пялься тогда.

Викинг открывает рот, чтобы что-то сказать, но дверь палаты открывается и раздаётся :“Входите”.

— Иди, друг, я тебя в домике подожду, — говорит Вик и, развернувшись, быстро уходит.

Провожаю его взглядом, пока не скрывается за поворотом, и делаю шаг в маленькую палату. Здесь ничего лишнего: всё те же светлые оштукатуренные стены, высокий потолок, ламинат на полу. Небольшое окно закрывает решётка, по виду надёжная. Даже, наверное, слишком. В углу стоит кровать, с наверняка прикрученными к полу ножками, чтоб кому-нибудь особенно буйному не пришло в голову покалечить ею персонал. Если бы не чистота и стерильность, обстановка очень смахивала бы на тюремный лазарет.

От неприятных воспоминаний внутри что-то скукоживается, просится наружу, требует дать волю, но несколько раз медленно и глубоко вдыхаю спёртый воздух, пахнущий лекарствами, и немного успокаиваюсь.

Дверь за моей спиной открывается и входит здоровенный бугаина — санитар.

— Игнат побудет здесь на всякий случай, — говорит врач, делая шаг в мою сторону. И уже к санитару: — Если что, я в ординаторской.

Игнат кивает и замирает каменным изваянием, слева от входа. Такой себе рыцарь в тёмно-зелёной униформе. Только нахер он мне здесь не сдался, красивый такой.

— Парень, выйди, пожалуйста, — прошу санитара, а он удивлённо вздёргивает левую бровь. — Если что, я тебя позову.

— Не положено, — категорично отвечает и сводит брови к переносице. Мать их.

— Пойди, покури или по коридору прогуляйся. Правда, будь другом и не доводи до греха.

Игнат бросает на меня хмурый взгляд, а я достаю из портмоне пятитысячную купюру и запихиваю ему в карман.

— Купи себе бутылку коньяка. Или мороженное. Но выйди отсюда на часик.

Он тяжело вздыхает, последний раз пытается воспротивиться взыгравшей алчности, пялясь на купюру, торчащую из нагрудного кармана, но, поразмыслив, выходит из палаты. Люблю людей, с которыми можно договориться.

Когда дверь за санитаром закрывается, смотрю на Артёма и встречаюсь со взглядом, переполненным любопытством и напряжением. Наверное, меня-то точно здесь увидеть не ожидал.

— Я поговорить пришёл. — Подхожу к его койке и присаживаюсь на тумбочку, которая угрожающе скрипит под моим весом. Надеюсь, не развалится.

— О чём? — Голос слабый, но в нём нет ни страха, ни негатива, лишь любопытство и усталость. — Или я и тебе что-то должен?

Приличным человеком ты быть должен. И не мне, а себе в первую очередь. Но такие метаморфозы с людьми происходят точно не по щелчку пальцев.

— Нет, мне ты ничего не должен. Но важно понять, куда вляпался.

— Тебе-то это зачем нужно? — удивляется и сжимает пальцами переносицу. Он худой, бледный, с тёмными кругами под глазами и какой-то обессиленный, точно не брыкался вчера, сражаясь за свою никчёмную жизнь аки дикий вепрь. — Какого чёрта вообще припёрся?

— Давай это останется только моим делом? А теперь рассказывай, кому такую сумму задолжал и почему эти отморозки решили выбить вам все окна и покалечить твою сестру.

Артём слабо дергается, точно сбежать хочет, но слабость не даёт. Отводит взгляд, потирает щёку и молчит.

— Как я вообще здесь оказался? — спрашивает, отвернувшись к зарешёченному окну. — Ничего не помню…

— Как в Радужном посёлке оказался помнишь?

— Смутно… — бормочет, сжимая и разжимая кулак. Тонкая рука поверх казённого одеяла кажется прозрачной. — Я поехал договориться об отсрочке, мне пару раз въехали сапогом по рёбрам и выкинули на улицу. Я разозлился!

— И не придумал ничего лучше, как вколоть себе какую-то дрянь?

Пожимает плечами, мол, ничего ведь страшного, а мне убить его хочется.

— Поясни мне, милый человек, зачем тебе понадобилась отсрочка, если ты получил нужную сумму? — Этот вопрос волнует меня пока что сильнее всего. Не потому, что я жалею о потерянных деньгах, нет. В конце концов, это просто бумажки, ещё заработаю, да и не последние были. Мне не понять, каким образом он просрал шанс решить все свои проблемы разом. — Советую тебе не увиливать, а то кадык вырву.

Артём бросает на меня хмурый взгляд и чуть ёрзает на койке, укладываясь поудобнее. На предплечьях, с внутренней стороны следы от уколов, но, возможно, из-за капельниц. Всё-таки хочется верить, что он не расчертил дорожками руки, спалив все вены и протравив дурью все мозги.

— Значит, всё-таки я не выиграл эти деньги тогда… Ты мне их, что ли дал? Зачем?

— Тебе оно надо? Дал и дал, ближе к сути!

Морщится, несколько раз моргает, собираясь с мыслями, а я жду.

— Я думал, смогу перекрутиться, — говорит нехотя, а на меня не смотрит. — Мне требовалось всего несколько дней — понимаешь? — и я бы вернул абсолютно всё, ещё и нам с Евой осталось. Но они козлы, самые настоящие козлы!

Голос срывается в бабью визгливость, а мне противно на него смотреть. Взрослый же мужик, чёрт возьми, а ведёт себя как истеричка. Терпеть таких не могу.

— Ладно, с этим разобрались. Говори теперь, кому должен.

Артём бросает на меня быстрый взгляд и тяжело вздыхает. Откидывается на подушки и рукой лицо потирает. Терпеливо жду ответа, хотя силы мои на исходе. Не знаю, как ещё получается держать себя в руках и не отметелить этого придурка.

— Ты так и не ответил, зачем оно тебе нужно? — спрашивает слабым голосом, а я понимаю, что нужно торопиться, потому что Артём скоро вырубится под действием препаратов. Он и так заметно ослабел, а голос с каждой секундой звучит всё тише.

— Меньше текста, — прошу, наклоняясь к Артёму ближе. — Просто назови имена, чем промышляют, где легче всего найти. И я оставлю тебя в покое, поспишь.

— Слушай, не лез бы ты в это всё, — просит, не открывая глаз.

— С тобой забыл посоветоваться. Говори! — требую, потому что дольше тянуть нельзя, Артём почти спит. Да и время визита уж давно истекло, скоро сюда доктор вернётся, тогда вообще уже ничего не выясню.

— Я Ковшу должен. — Слабый голос с каждой секундой всё тише, но Артём ещё силится что-то сказать, но я хлопаю его плечу, и он затихает.

Не нужно, мальчик, мне и так всё ясно. Слишком хорошо ясно