39. Роджер

За пятнадцать минут до...

Курю, осматривая тихий двор, но табачный дым уже переполнил лёгкие, от чего начинает подташнивать. Если учитывать, сколько выкурил ночью, то вообще — проще в петлю. Надо бросать к чёрту, хотя я это практикую, считай, каждый год. И каждый год дурацкие привычки оказываются сильнее. Слабовольный я хрен, не иначе. Наверное, уже поздно меняться в таких вещах, и даже страшные картинки на пачках не трогают меня — всё равно ведь от чего-то придётся помирать.

Мимо проходят люди, не обращая на меня внимания, спешат по своим делам, каждый погружённый в свой чёртов мир, наполненный проблемами по макушку. Вообще за людьми наблюдать довольно интересно, когда есть для этого свободное время. Как сейчас, например.

На душе — странный покой, какого не чувствовал, наверное, долгие годы. Проведя бессонную ночь за кухнным столом, бесконечно рассматривая буквы и цифры, написанные строгим шрифтом, только и делал, что боролся с желанием вскочить с места и мчать на встречу с Малахеевым, чтобы раскроить его тупую башку об асфальт. А потом проснулась Ева, и я позволил ей разорвать белый прямоугольник картона и развеять по ветру…

В этом есть странное болезненное удовольствие, смысла которого ещё не осознал — позволять кому-то менять твою жизнь.

В сонной тишине особенно остро воспринимаются все звуки, потому визг тормозов заставляет вздрогнуть. Чёрт, такое настроение было хорошее, философское даже, надо было какому-то придурку его испортить!

Когда оборачиваюсь и понимаю, кто так лихо тормозил, сердце пропускает несколько ударов. Ещё кажется, что это сон, что не может судьба так надо мной насмехаться, но нет — эту партию, похоже, мне суждено разыграть до победного.

Лишь единожды — тогда, в пробке — видел этот заляпанный грязью драндулет, но не узнать его не могу. Не имею права.

И ведь, пока мчали к дому пропавшей подружки, дал сам себе обещание, что не стану искать встречи с Уродом. Убеждал себя, что выше этого, что сильный и волевой, мудрый, мать их, но, когда его замызганный внедорожник паркуется у самого подъезда, в который вошла Ева, что-то внутри оглушительно щёлкает, обрывается и летит в пропасть, прихватив долбанный самоконтроль заодно. Твою бога душу мать.

Слежу, словно находясь в параллельной реальности, за тем как открывается дверца внедорожника со стороны водителя, и нога, облачённая в чёрный ботинок, ступает на землю. Вырвать бы её к чертям, с корнем, чтобы валялся в придорожной пыли бесполезным мешком с дерьмом, гремя переломанными костями. Чувствую себя зрителем дешёвого гангстерского фильма, где злодеи отвратительны без полутонов, а герои одни сражаются против всего мира.

Об этом я думаю, когда ноги несут вперёд, а руки, будто сами собой, хватают утырка, уже успевшего вылезти из своей раздолбайки, за грудки.

— Какая приятная встреча, да? — выдыхаю, когда встречаюсь взглядом с тем, кого не видел лицом к лицу так много лет, но чей образ не стереть из памяти, как не пыжься. — Рад меня видеть?

Он пару раз моргает, а потом прищуривается и растягивает губы в мерзкой улыбке, которая в пятнадцать была способна довести меня до белого каления. Сейчас же я, даже став старше, всё так же сатанею от одного вида его поганой рожи.

— Ро-ди-он, — дробит моё имя по слогам, как делал сотни раз до этого, — я думал, ты давно уже в какой канаве подох. Гляди на него, изменился-то как, горный орёл.

Он зеркалит мою уверенность в его смерти, так долго жившую во мне, а я отталкиваю его, потому что даже касаться противно. Почти не прилагаю усилий, но Урод летит кулём на землю.

— Какой ты скорый на расправу, сынок, — усмехается, но попыток подняться не предпринимает. Он словно забавляется всей этой ситуацией, как будто всё ещё видит перед собой пятнадцатилетнего вихрастого Родю, над которым так любил измываться. — Какого я чёрта вообще сюда припёрся? Сто лет тебя не видел, ещё бы столько не встречал. Но, видишь ли, сынок у меня придурок, тёлку трахнул, бросил, а документы важные забыл.

Весь в отца наверное, идиот.

— И вообще, — продолжает, глядя на меня снизу вверх, — мало было того, что уже получил? Снова в тюрьму захотелось?

— Нет уж, в этот раз я тебя зарою на кукурузном поле, — говорю, а Урод смеётся, запрокинув голову. — Чтоб ты, гнида, не выбрался уже никогда.

— Ой, да ладно тебе, мститель хренов, закопает он. Руки отсохнут землю копать.

Он ржёт, а я понимаю, что весь аутотренинг можно послать к чёрту. Наплевать, что нас могут увидеть люди, но я просто обязан дать ему в рожу. Хотя бы один раз.

— Мать твою, — шипит, когда его голова соприкасается с асфальтом, а кто-то неподалёку взвизгивает. — Ты всё такой же. Придурок.

Снова бью, а он приходит в себя и даёт сдачи, и вот уже перекатываюсь на спину, а его туша наваливается сверху, а лапища хватает за горло, лишая кислорода. Хриплю, делаю усилие, дёргаясь всем корпусом, и всё-таки сбрасываю его с себя, пока окончательно не придушил. Он меньше ростом, слабее, но злой, что тот чёрт. И злости этой на десятерых хватит.

Не дав ему опомниться, сажусь сверху, зажав коленями руки, чтоб не дёргался, и снова заношу кулак, в чётком намерении вырубить его, чтоб не дёргался. Но вдруг раздаётся свист, такой знакомый с самого детства. Это Викинг, только он один умеет так. Не знаю, откуда он здесь, зачем приехал. А может, мне просто померещилось, и это воспалённое сознание подкидывает образы, запутывая? Замираю, борясь с самим собой и неизбывной жаждой разрушения, а демоны внутри извиваются всем телом, подпрыгивают в яростном танце, требуя крови. Оглядываюсь по сторонам в поисках Викинга, но окружающая реальность плывёт, растекаясь болотной жижей перед глазом. Мир дробится на сотни осколков, рассыпается в прах, хрустит обломками разрушенной юности.

Неожиданно кто-то наваливается сзади, обнимает за шею, и аромат ландышей и весны окутывает с головы до ног.

— Родя, миленький, не надо, пожалуйста. — Горячий шёпот у самого уха, а тёплые губы касаются мочки. — Встань с него, не надо. Отпусти.

Это одно короткое “отпусти” поднимает что-то глубинное внутри, что-то давно забытое, хорошее. Когда-то давно я был отличным парнем, добрым и милосердным. Я любил жизнь, глядя на мир вокруг широко распахнутыми глазами. Пока ещё двумя глазами. Мечтал о море и парусных регатах, о приключениях и подвигах. Тот маленький рыжий мальчик с конопатым носом остался в далёком детстве, но именно сейчас, когда Ева обнимает за шею, нашёптывая на ухо просьбы и уговаривая, он впервые за долгие годы поднял голову. Он смотрит на меня, робко улыбаясь, и шепчет одними губами: “Отпусти”.

И я слушаюсь. Маленький мальчик собирает в кулак множество поводков, и личные демоны, так долго не дающие покоя, покорно опускают головы, поражённо скуля. Они пригибают шеи до земли, молотят раскалённый воздух длинными хвостами и наконец уходят, ведомые мальчиком, за красную линию горизонта. Постепенно их образ тает, растворяется в серой дымке неслучившихся рассветов, и я вздыхаю полной грудью, прислушиваясь к себе, и понимаю — кровоточащие раны ещё способны затянуться.

В плывущем сознании обрывками образ Викинга, уводящего меня от распластанного на земле Урода; Евы, вцепившейся мне в руку, чтобы не делал глупостей; какой-то девицы с всклокоченными волосами, бегающей вокруг; бабушек, всплёскивающих руками.

Но это всё — лишь вспышками, почти не затрагивающими ничего внутри. Главным остаётся лишь утихающая постепенно ярость. Перед мысленным взором неожиданно возникает образ матери — живой, молодой и красивой, с длинной рыжей косой и веснушками на носу.

И я понимаю, что должен помнить её такой.

Она это заслужила.