‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍Эпилог

Спустя месяц

— У меня для тебя сюрприз, — говорю, перебирая пальцами тяжёлые рыжие локоны. Ева удивлённо смотрит на меня, подняв голову.

— Ты меня пугаешь, — улыбается, снова кладя голову мне на грудь. — Что это там за сюрприз такой? Приятный хоть?

— Трусиха, — смеюсь, а Ева фыркает. — Ещё какой приятный. Потому, нечего разлёживаться, у нас сегодня много планов. Один прекраснее другого.

— Интриган... ну, вот как устоять? Знаешь же, что я любопытная, вот и пользуешься.

Она встаёт с кровати и абсолютно голая проходит в кухню, а я остаюсь лежать, закинув руки за голову, и улыбаюсь своим мыслям о том, что Ева давно уже перестала стесняться своей худобы и веснушек. Во всяком случае, со мной. И это ли не победа? Наша общая, да.

А ещё мою чёртову душу греет мысль, что через несколько месяцев назначен суд, на котором Уроду точно не светит оправдательный приговор. Слишком много дерьма нарыл на него Карл, потому на этот раз не отвертится. Домашнее насилие, к которому он так склонен — лишь вершина айсберга, за него по закону мало получишь, как не пытайся что-то кому-то доказать. Но Уродом я не зря его прозвал, сынок его такой же.

Обманом отбирать квартиры у немощных стариков — это уже кое-что действительно серьёзное. Даже Карл с Ковшом себе такого не позволяют, а это что-то да значит. А ещё у подружки Евы был очень неплохой шанс пополнить ряды работниц какого-нибудь турецкого борделя, но каким-то чудом пронесло. В рубашке, наверное, родилась. Или парнишка в самом деле влюбился, потому и послал её. Только его папаша всё равно приехал и вряд ли за документами, потому что потом ничего в квартире Иры мы так и не нашли. Ни единого клочка. Это всё, конечно, догадки, но подумать есть над чем.

Смеюсь про себя, вспоминая, как перепугалась Ева, когда нас всех забрали в тот день в кутузку. Даже её подружку, которая вообще мало что понимала, но доблестная полиция решила иначе. Мы давали показания, подписывали протоколы, выслушивали истерику Карла по телефону, ждали присланного им адвоката. В общем, веселились как могли. Впервые, что ли?

В итоге Урод пришёл в себя, долго, по данным из проверенных источников, общался в больничном дворе с высоким худощавым альбиносом и заявление писать отказался. Ну, и то дело.

Из кухни доносится аромат свежесваренного кофе, а я потягиваюсь и встаю. Сегодняшний день в самом деле обещает быть длинным, нечего валяться дольше положенного.

Когда вхожу в кухню, залитую солнечным светом, и присаживаюсь на стул, Ева — уже одетая в длинную чёрную футболку — ставит передо мной большую чашку крепкого кофе, а в свою добавляет щедрую порцию сливок и пару ложек сахара.

— Полина тебя испортила, — смеюсь, а Ева показывает мне язык и улыбается. — Слипнется скоро кое-что.

— Брэйн то же самое своей жене обещает, но вон, всё пока в порядке. И обо мне не беспокойся.

Смеюсь, а Ева показывает язык и кривляется. Пьём кофе в абсолютной тишине, умиротворяющей и сонной.

— Так всё-таки, что это за сюрприз? — наконец спрашивает и ставит пустую чашку в мойку.

— Ага, так я и сказал, размечталась. Тем более, сюрприз не один, потому легче показать, чем рассказать.

Ева возмущённо фыркает, направляясь в душ.

— Ничего, я терпеливая, подожду.

И скрывается в дверях, закрывается изнутри. Я бы мог легко взломать эту дверь, и Ева прекрасно об этом знает, но эта игра забавная.

— Это месть, да? — говорю, подойдя к двери вплотную.

— Ага, делать мне больше нечего, — перекрикивает шумящую воду, а я смеюсь во всё горло. — Но в душ не пущу. Будешь знать, как мне ничего не рассказывать. Вот стой там и думай над своим поведением!

— Хочешь, значит, чтоб я грязным ходил? И вонючим. Ева, ты слышала, что я сказал? Самой же стыдно будет, что от твоего мужика приличные люди шарахаются.

— Наплевать на людей, а у меня слабое обоняние, потому можешь не стараться, не пущу.

— Эгоистка!

— Интриган!

— Ева, учти, ты сама, только что, своими собственными руками лишила себя счастья лицезреть мой охрененный торс! Просто помни об этом, когда мыться будешь.

— Ничего страшного, как-нибудь переживу, — заявляет, а я ухожу в комнату, смеясь.

Много мутной воды утекло за мою жизнь, много было сделано плохого, о чём жалею, но появилась Ева, и у меня получилось примириться с самим собой и понять, что счастье — оно всегда очень простое и понятное.

* * *

“Готово”, — получаю смс, которого ждал с самого утра. Карл, как всегда, лаконичен до ужаса, но к чему долгие разговоры, если в этой жизни есть люди, с которыми можно понимать друг друга без лишних слов?

Прячу телефон в карман, следом кладу ключи.

— Что-то важное? — спрашивает Ева, перекидывая через плечо ремешок ярко-синей кожаной сумки.

— Хрень рекламная на почту пришла, достали, — безбожно вру, чтобы не испортить сюрприз, хотя язык чешется скорее всё ей рассказать, но всему своё время.

— Куда мы сейчас?

— Куда нужно.

— Божечки, какой вредный тип, — смеётся и берёт меня под руку. — Тебя даже пытать, что ли, бесполезно?

— Именно.

— Прямо пионер-герой.

Идём к стоянке, а я ускоряю шаг, потому что не терпится увидеть реакцию Евы.

Подарок для неё стоит рядом с моим чоппером, обмотанный глупым розовым бантом, и от этого зрелища принимаюсь смеяться, представив, как парни пыхтели и матерились, накручивая фигурные узлы на руль нового мотоцикла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Пару недель, не покладая рук, Фил с Арчи собирали его специально для Евы. Мне хотелось, чтобы она обрела свободу ехать туда, где ей будет хорошо, в любое время дня и ночи. Параллельно Брэйн рисовал эскиз, который гений Филин воплотил на боковухе: горящие огненными всполохами ландыши рассыпаются искрами в ночном небе, превращаясь в звёзды, тонущие в море. А дальше, на горизонте, плывёт к берегу корабль под алыми парусами.

— Ой… — говорит Ева, замирая в нескольких шагах от своего подарка. — Это что такое?

В зелёных глазах застыло удивление, а брови ползут вверх.

— Сюрприз.

— Но… это же…

— Мотоцикл.

— Нет, я вижу, что это. Я просто не понимаю…

— Это мой тебе подарок, — говорю, подводя Еву к аппарату. — От всех нас, кстати. Наверное, каждый так или иначе приложил руку к его созданию, потому придётся брать. Ты же не хочешь стольких хороших людей обидеть?

— Но это же очень дорогой подарок, да?

— Бесценный, потому что для тебя.

Ева поражённо кивает и маленькими шагами подходит к мотоциклу. Протягивает руку, а пальцы слегка дрожат. Касается руля, проводит по корпусу, дотрагивается наконец дрожащими пальцами до рисунка. В солнечных лучах он кажется особенно ярким, поражающим даже. Филин действительно чёртов гений, не зря к нему в очередь за год вперёд выстраиваются.

— Алые паруса… — тихо говорит Ева и оборачивается ко мне. — Как ты узнал?

— Твой брат рассказал, и дома у тебя книжку видел.

— Моя мама хотела назвать меня Ассоль. Ты знал об этом?

— Слышал.

Артём действитель совсем недавно многое о них рассказал, об их семье, но я молчу обо всём, что узнал, потому что хочется, чтобы она сама доверилась и не чувствовала дискомфорта, давления.

— Когда мамы… когда их не стало, мне казалось, что не смогу с этим жить. Просто не вынесу той боли. И хоть со временем стало намного легче, всё равно иногда становится трудно дышать. На один миг, но это невыносимо.

Молчу, потому что вся болтовня в этот момент — лишнее сотрясание воздуха.

— Они однажды просто задохнулись. Неисправность газовой трубы, что-то там протекало — я не знаю, мне было не до этого. Мы с Артёмом и его друзьями ходили в поход — раньше мы очень любили такие вылазки, на природу, с палатками. И хоть на улице был ноябрь, всё равно пошли, на удивление тёплая осень тогда выдалась. И мы не знали, что случилось, до последнего не знали. Просто веселились, дурачились, но кто-то из соседей позвонил, попросил срочно вернуться в город.

Я знаю эту историю от Артёма. О том, как гнал — восемнадцатилетний — на предельной скорости, возвращаясь в город, где уже некому ждать, а ни о чём не подозревающая Ева сидела сзади, вцепившись в куртку холодными пальцами. Говорил, как боялся угодить в кювет, потому что впервые почти ничего не видел из-за мутной пелены перед глазами.

— Но я не для того, чтобы жаловаться это говорю. Просто хочу, чтобы ты знал: когда ты появился, я перестала быть одинокой. И хоть я не Ассоль, но я дождалась своих алых парусов.

Делаю шаг к ней, и обнимаю, а она кладёт голову мне на плечо и что-то тихо шепчет, словно молится. А я не мешаю, пусть. Ей это сейчас необходимо, а я просто побуду рядом.

* * *

— “Ржавая банка”? — спрашивает Ева, слезая со своего мотоцикла.

Мы ехали сюда самыми окольными из возможных путей, чтобы Ева могла привыкнуть к ощущению скорости и смогла почувствовать аппарат. Всё-таки байк — не жёлтенький мопедик, тьфу на него, стыдоба стыдобушка.

— Я тебя сюда ещё не привозил, но именно здесь и родился твой железный конёк.

— Ой, правда? — воодушевляется Ева и расплывается в улыбке. Веснушки, от майского солнца яркие, вспыхивают, когда она краснеет от удовольствия. — Пошли скорее, буду благодарить! Блин, надо было им хоть пирожков, что ли, напечь? Вот почему не предупредил?! А так, с пустыми руками — некрасиво же.

— Да ладно тебе, золотая девочка, — обнимаю её за плечи и веду ко входу, — они и без пирожков красивые. Нечего их баловать, лопнут.

Она тихо смеётся и чуть не вприпрыжку идёт рядом, такая смешная и вся переполненная эмоциями.

Мне долго казалось, что такому придурку, как я, не место рядом с ней, но день следует за днём, а я всё больше понимаю, что сдохну, если не смогу быть рядом. Потому начхать ведь на всё, если она хочет быть со мной. Спорить с этим мне уже совсем не хочется.

Толкаю дверь и вхожу первым, чтобы оценить обстановку. В гараже тихо — парни с утра закрыли “Ржавую банку” для клиентов на пару дней, потому никого лишних быть не должно.

— О, припёрся, рыжий чёрт, — восклицает Арчи, выходя из кабинета. — Долго копаешься, каждая минута ведь на счету.

Арчи хлопает себя по карману, выуживает ключи и потрясает ими в воздухе.

— У нас уже всё готово, — говорит, укоризненно глядя на меня, — ждали только вас. Ещё ж за девами нашими ехать, а это время.

— Привет, — говорит вошедшая следом Ева и робко улыбается.

— Привет, Веснушка, — смеётся Арчи, а я кусаю щёку изнутри, чтобы не заржать в голос. Клоун, что с него взять? — Подарок понравился?

— Да, спасибо, — отвечает Ева, стремительно краснея. — Он прекрасен.

— Вот! Значит, не зря ночей не спал, вот этими белыми рученьками — поднимает ладони вверх и склабится — гайки сутками крутил, мозоли натирал.

Ева прыскает со смеху, а я не выдерживаю и хохочу.

— Эх, лишь бы смеяться над творцом. Никакого почтения, одни насмешки.

Смахивает пальцем несуществующую слезу, шмыгает носом и кричит:

— Филин, какого чёрта там копаешься? Роджер приехал, пора выдвигаться!

— Достал ты меня! — доносится голос Филина, но самого его не видно. — Сейчас выйду, всё равно Брэйн ещё в студии своей занят. Потому не ори, башка от тебя трещит.

— Видишь, Веснушка? Они все только и могут, что рот мне затыкать. А я не друг, я золото, вот и терплю их, страдаю!

Арчи горестно вздыхает и направляется в кабинет, а Ева оглядывается по сторонам.

— Это, значит, и есть легендарная “Ржавая банка”?

— Ага, она самая. Я часто сюда приезжаю, потому что здесь всегда весело. Можно забыть обо всём и просто расслабиться. Будешь со мной сюда ездить?

— Если пригласишь.

— Глупая, — улыбаюсь, и притягиваю её к себе. — Пошли на задний двор. Ещё один сюрприз.

— У тебя сегодня по плану значится довести меня до обморока своими сюрпризами? — Смотрит на меня, слегка наклонив вбог голову, а я беру её за руку и веду к чёрному ходу, где должен ждать…

— Артём! — восклицает Ева, завидев брата, сидящего на пеньке. — Ты как? Ты здесь? О, господи!

Артём улыбается, раскрывая объятия, а Ева бежит к нему и прыгает на шею. На нём рабочий тёмно-синий комбинезон с эмблемой “Ржавой банки” — места, куда его приняли на поруки и перевоспитание люди, которым я доверяю больше чем самому себе.

Он ведь, в сущности, хороший парень. Просто однажды потерялся, сбившись в тумане отчаяния с курса, заблудился. Кто я такой, чтобы осуждать за это? Я, сделавший в этой жизни слишком много глупостей.

— Меня выписали две недели назад, — говорит, а Ева смотрит на него, удивлённо раскрыв глаза.

— А почему не позвонил, не сказал?

— Потому что мне нужно было разобраться со своей жизнью, понимаешь? Присядем?

Ева усаживается на лавочку, а я так и остаюсь стоять, сложив руки на груди.

— Когда лежал в клинике, сначала так хотелось умереть. Ломало всего адски, думал, не переживу. — Артём ковыряет носком ботинка пыль, не глядя ни на кого конкретно, уйдя в воспоминания с головой. — Но потом попустило, конечно. Вот. А выписали когда, домой сунулся, но там так тоскливо стало, хоть вой. В общем…

— В общем, — вклиниваюсь в его путаный рассказ, а Ева переводит на меня взгляд, — я договорился с парнями, и они приняли Артёма в “Ржавую банку” на испытательный срок. Свободные руки им всегда нужны.

— Правда? — удивляется Ева, будто ушам не верит. — То есть ты теперь работаешь, да?

Артём улыбается, приглаживает растрепавшиеся волосы и кивает.

— Прикинь, систер? Самому не верится, но здесь прикольно вообще-то, мне нравится. В мотах я разбираюсь, перебирать умею, так что всё путём. Да и платить обещали хорошо.

Он смеётся, выпячивая горделиво грудь, а Ева сверлит его взглядом. Её так просто не заболтаешь, слишком уж привыкла к его фокусам.

— А наркота? С ней как?

— Я держусь, стараюсь, — признаётся Артём и тяжело вздыхает. — Тяжело, конечно, чего врать-то? Но врач сказал, что я не убитый торчок, и если пару лет ничего колоть себе не буду или там курить, то в норме буду.

— Парни следят за ним, всё хорошо будет, — говорю, а Ева смотрит в одну точку широко открытыми глазами, переваривает услышанное. — Ладно, я пойду, поговорите о своём, у меня дела.

И, развернувшись на каблуках казаков, ухожу. Им и правда, нужно побыть наедине, а мне поговорить с парнями и провести последние приготовления к небольшому путешествию.

* * *

— За Артёма не бойся, — говорю, когда выходим на парковку перед “Ржавой банкой”. — За ним присмотрят.

— Так, по коням? — громогласно вопрошает Арчи, оглядывая наш тесный коллектив.

Филин кивает и достаёт ключи от Фрэнка — своего мотоцикла. Арчи удовлетворённо хмыкает и растягивает губы в улыбке.

— Ух, давно мы никуда все вместе не выезжали, да? Прямо охренеть как здорово.

— Плавки взял? — смеётся Фил, оседлавший байк. — А то, я тебя знаю, с голым задом будешь детей на пляже пугать.

Ева переводит взгляд с одного на другого, потом берёт меня под локоть и тащит в отдаление.

— О чём они говорят? Я снова чего-то не знаю? Опять сюрприз?! — шипит, оглядываясь на всё ещё спорящих парней.

— На море поедем, все вместе.

— А работа?

Она снова вернулась в “Долину вкуса” и “Корсар”, только мыть подъезды её больше не пускаю. Только через мой труп и точка.

— У тебя два выходных, я договорился, — улыбаюсь, глядя, как она меняется в лице. Столько эмоций на нём написано, что даже слов не подобрать, чтобы их все описать. — Не злись, вернёмся, и будешь снова пахать как лошадь, слова не скажу.

Ева хмурится, но потом смотрит на свой подарок, припаркованный рядом с моим чоппером, и чуть щурится.

— На море, говорите?

— Ага. Я же обещал тебя плавать научить, помнишь? Вот и научу, будешь Ла-Манш потом переплывать.

— Выдумщик-придумщик, — смеётся, становится на носочки, и целует меня.

Не торопясь, касается своими губами моих, а я прижимаю её худое тело к себе, сжимая почти до хруста, а сквозь тонкую футболку чувствую, насколько горячая её кожа. Ева льнёт ко мне, прижимаясь сильнее, а от аромата ландышей и весны голова плывёт. Да я и сам, чёрт возьми, плыву в долбанном экстазе, как в облаке, а организм привычно отзывается на присутствие золотой девочки рядом.

— Так, на море! — говорю охрипшим голосом, с трудом оторвавшись от сладких губ. — Там продолжим.

Ева краснеет и смеётся, а я щёлкаю её по носу и иду к нашим байкам.

Вот сейчас мы сядем каждый на свой мотоцикл, и помчим навстречу ветру, способному унести с собой все опостылевшие проблемы, дурные воспоминания и груз совершённых ошибок. Нужно уметь слушать ветер, нужно любить его, и только тогда на смену тоске и боли он принесёт надежду и покой.

И когда завьётся под колёсами шёлковой лентой дорога, и скорость вскипятит кровь, а адреналин разольётся по венам полноводной рекой, я посмотрю вокруг и увижу тех, кого люблю больше самого себя, больше долбанной жизни и пойму, что я невероятно счастливый придурок.

За это счастье я буду держаться руками, вгрызаясь в жизнь зубами, расталкивая с пути любого, кто посмеет его у меня отнять.

Когда жизнь катится в пропасть — улыбайся. Потому что только так можно попробовать из пропасти этой выкарабкаться.