— Нельзя требовать от рядовых магов того, что под силу лишь владыке стихий! — с чувством закончил он.
Два десятка взглядов обратились к Рауду Данишу, занявшему свое место за длинным ореховым столом — и в каждом читался немой вопрос, в каждом теплилась надежда.
Никто не бросил графу открытого упрека. Все помнили, что случилось с младшим Данешем. Видели, как Рауд ходил за Альриком по пятам, как графиня Даниш падала королю в ноги. Вскоре после этого мать и сын исчезли из столицы, а затем отправился в свое имение канцлер Соллен, слишком настойчиво хлопотавший за Данишей. Каждый при дворе сделал свои выводы. От придворных шакалов ничего не скроешь…
Хоть бы волосы покрасил! — со злостью подумал Альрик.
Герцог Флоссен вдруг повернулся к Данишу:
— Граф, что скажете? Умилосердится ныне зима?
Флоссен был одним из немногих, кто знал, что король принял дар Белого Графа. Он, маркиз Гаус-Ванден и еще десяток человек — но тех не было сейчас в зале заседаний. Болли не в счет.
Что же ты провоцируешь его, мерзавец? — разозлился Альрик. Даниш клялся молчать, все осведомленные клялись. Однако слухи множились, будто крысы, разбегаясь по дворцу, и, как ему доносили, уже просочились в город. Может, Флоссен их и распускает?
— Как знать, — загадочно отозвался Даниш.
Несмотря на медные вихры и веснушки на носу, он был сама зима — строг, холоден. Граф не отводил глаз, не признавал за собой вины, тем самым возлагая ее на Альрика.
— Уверен, после Ночи Всех Богов многое изменится. Так или иначе.
Альрик стиснул зубы. Так или иначе? Болли со своего места во втором ряду, без права голоса, склонился к уху распорядителя, тот вскинул голову и откашлялся.
— Если позволите, ваше величество… Господа, не пора ли сделать перерыв?
Зал заседаний являл собой особенный шедевр древних зодчих. Стены его были устланы редким мхом разноцветом, который рос на склонах Северных гор и больше, насколько известно, нигде не встречался. Его листочки, похожие на чешуйки, меняли цвет под влиянием тепла, холода, ветра, влаги и прочих внешних условий.
Древние превратили чешуйчатый покров стен в мозаичные картины. Маги растений не раз меняли изображения по вкусу своих королей — если короли готовы были поддержать их дарованной богами силой.
Свой нынешний вид зал приобрел лет сто назад. На одной стене среди лесов, лугов, водопадов и прочих красот дикой ригонской природы животные и птицы склонялись перед огромным мамонтом. Другая стена изображала коронацию королевы Клотильды на ступенях Храма Всех Богов. На третьей риги и вайны низвергали в море молящих о пощаде ланнов.
Стена за спиной Альрика, сидевшего во главе стола, изгибалась полукругом, сцена на ней называлась "Король Вайнмар учреждает Собрание". В детстве Альрик видел на его месте себя — таким же могучим бородачом, на которого с восхищением и надеждой взирают сановники, воины и маги, а также земледельцы и торговцы.
Которые в Собрании, само собой не заседали. До Болли.
Альрик усмехнулся.
Огромная сфера мира в углу скрывала в себе винный шкаф. Новоиспеченный тайный советник самолично извлек из него поднос с пузатыми бутылками синего и черного стекла. Распри были забыты. Члены Собрания улыбались и снисходительно похлопывали Болли по спине, принимая бокалы из его рук.
Умеет пройдоха подольститься к этим спесивцам. Его угодливый тон, суетливые манеры как бы говорили: "Да, меня ввели в Собрание, но я знаю свое место и всегда готов служить". Не то что некоторые так называемые аристократы с их негнущимися спинам!
Даниш приподнял бровь:
— В Собрании теперь подают горячительное?
— Наша новая традиция, — Альрик улыбнулся.
— Бальзамы из северных ягод и орехов с моего завода в Кальге, — рядом возник Болли с парой бокалов. — Ваше величество, извольте. Ваш любимый, с костяникой… Ваше сиятельство, нижайше прошу отведать…
Альрик думал, Даниш не станет пить. Но тот взял, пригубил.
— В самом деле неплохо.
Заседание возобновилось.
Последним вопросом шла подготовка к Зимнему Балу и Ночи Всех Богов. Обсуждение всех деталей заняло три четверти часа. Альрик не торопил советников. Каким бы сложным ни было положение дел, народ должен запомнить эту ночь как великий праздник.
Едва звон колокольчика возвестил об окончании прений, Даниш направился к выходу, но Альрик через распорядителя попросил его задержаться.
Теперь в опустевшем зале их было двое. Вернее, трое. Болли приблизился к королю, с притворной робостью переминаясь с ноги на ногу:
— У меня тут небольшое дельце, ваше величество, если соблаговолите, к выгоде королевской казны… Я подожду, с вашего соизволения…
— Ступай, Болли, ступай. После поговорим, — оборвал его Альрик, а когда за тайным советником закрылась дверь, заметил Данишу: — Полезный человек, но бывает надоедлив.
Граф стоял у стола и молча ждал.
— Рад, что ты приехал, Рауд, — Альрик сдержал желание хлопнуть его по плечам, как бывало, делал в юности.
— Вы приказали, ваше величество.
— Брось! Оставим обиды…
Альрик понимал, что выбрал неверные слова. Но что еще он мог сказать — что ему жаль?
— Послушай, я не хотел, чтобы так вышло. После церемонии подпишу указ о полном прощении твоего брата. Пусть возвращается.
— Благодарю за великодушие.
Альрик поморщился.
— Сколько можно, Рауд? Я же не пеняю тебе за то, что ты приехал и не зашел ко мне, зато поспешил нанести визит этой вайнорской моли!
— Я должен был убедиться, что ваша невеста благополучно добралась до Альготы, — Даниш демонстративно склонил голову. — Ваше величество.
— Что ж, благодарю, что дал себе труд проводить ее… — проговорил Альрик, а потом взорвался: — Думаешь, мне все это нравится?! Я делаю то, что должен, для блага Ригонии! Вожусь с вельможами, с проклятыми министрами, хотя это забота Соллена.
Может, вернуть старика? Или все-таки назначить нового канцлера?..
— Народ меня любит, — запальчиво произнес Альрик. — Моя сила дает стране благоденствие. Богиня дождя не говорит со мной, но ее дар служит мне беспрекословно. А сила зимы, если умело ее приложить, дополнит две другие!
— Сила рек тоже лишней не будет, не так ли? — вкрадчиво поинтересовался Даниш. — Да и сила недр пригодится.
— Верно, — сердце Альрика билось у самого горла, но он не жалел, что натолкнул Рауда на эту догадку. — Если я объединю все доступные стихии, Ригония на голову возвысится над прочими странами Оссидены!
Пусть знает! Пусть наконец поймет. Альрик был уверен, что Рауд не выдаст его, не предаст — даже сейчас, после всего, что между ними случилось.
— Да, я воспользовался твоим положением. Это было некрасиво… Но разве ты отдал бы мне зиму своей волей?
Даниш не стал спорить. Лишь спросил:
— Флоссен и Гаус-Ванден знают о твоих планах?
— А ты как думаешь? — Альрик присел на край стола. — Подозревают, чувствуют, догадываются, но не хотят признавать. Каждый уверен, что к кому к кому, а к нему не подступиться, что он мальчишке на троне не по зубам!
Альрик зло рассмеялся. Болли прав. Все они до сих пор считали его мальчишкой. И этим доводили до белого каления.
Когда он в сердцах хотел уволить Соллена, именно Болли убедил его не торопиться: "Не вините старика. Он помнит вас ребенком и не видит, что вы давно мужчина. Пусть отдохнет, посмотрит на ваши дела со стороны. Великое всегда виднее издали. Тогда герцог поймет, что вы достаточно взрослый и опытный, чтобы править без чужих подсказок".
А может назначить канцлером Болли? Альрик хотел вновь рассмеяться, но внезапно эта мысль показалась дельной. Не сейчас, конечно. Сперва пусть гордецы привыкнут видеть презренного выскочку в зале Собраний, а там кто знает… Половина из них и так повязаны с бородатым купчишкой деловыми отношениями. Они не выставляют на показ свои интересны в торговле и производстве, им нужен посредник, а Болли услужлив и сноровист.
Альрик усмехнулся, вскинул глаза, готовый к спору, но… Даниш смотрел на него с сочувствием.
И все вдруг перевернулось. На секунду Альрику почудилось, что он жестоко ошибся, ошибся во всем, что он вязнет в липкой паутине, перестав разбирать, что верно, а что ложно. Вот перед ним человек, которого он всю жизнь считал другом, с самого детства… Друзей у короля всегда было немного, а сейчас вовсе не осталось.
Как ему не хватало их обоих — Рауда, Варди Соллена… А еще Лармунда, сына королевской кормилицы. Они росли вместе. Потом Лар увлекся науками о земле, и год назад Альрик сам услал его в Южную Землю искать алмазы, которые, по слухам, есть где-то в горах, покрытых влажными лесами.
Болли полезен своим житейским опытом, торгашеской сметкой и хитростью, приземленной мужицкой мудростью. Но он не друг.
Я верну Лармунда, подумал Альрик с отчаянием. Верну Варди, помирюсь с Раудом.
Друзья примут его, повзрослевшего, сильного. И он тоже не будет таить обиду…
Альрик встретился взглядом с мозаичным королем на стене и словно бы очнулся. Король властно простирал руку над своими подданными, и в его светлых вайнских глазах не было и толики сомнений.
Сила не сомневается. Она берет то, что считает своим. А затем проявляет милость к простертым у ее ног…
— Никогда не любил вайнорок, — сказал Альрик совсем не то, что собирался. — Все они пресные. Разве что маленькая фрейлинка недурна. Сочный бутон.
Но и ей не сравниться с Эми, его проказливой стрекозкой. О принцессе и говорить нечего. Хваленая камелия Севера похожа на эскиз женщины, набросанный слабым карандашом, тогда как Эми расписана всеми красками. Горячая, яркая, будто птичка из той самой Южной Земли. Склонная к шалостям и капризам — истинно по-женски.
Он всегда предпочитал искушенных женщин, а Эми досталась ему невинной, пугливой, как жеребенок. Он сам учил ее искусству любви, и ему это нравилось. Все, что она умела, весь ее пыл — все было только для него. Приятно знать, что ни один мужчина не касался ее.
А теперь он сам, своими руками, отдавал Эми другому…
— Я одного не могу понять, — сказал вдруг Даниш. — Зачем ты моришь свою невесту голодом?
Альрик опешил:
— Что за вздор?
— Я узнавал на кухне. Повара ссылаются на твой приказ.
Вряд ли Рауд стал бы так шутить — не в его характере. Значит, кто-то что-то напутал. Или это умысел? Но вайнорцы не жаловались…
— Я разберусь, — бросил Альрик. — Лучше скажи, что делать с этой зимой?
Просить было унизительно — ну так он прикажет! Пусть Даниш дает ему уроки.
Белый Граф пожал плечами:
— Ничего. Ровным счетом. Это сейчас лучший выход. Надо дать стихии то, что ей принадлежит, иначе она отомстит непредсказуемо. Есть средняя мера снега и холода, рассчитанная для ригонской зимы. Нынче, насколько я могу судить, мера эта уже достигнута, а где-то и превышена. Теперь главное не тревожить стихию, и возможно, все успокоится.
— С твоим возвращением, — едко заметил Альрик.
— Вы попросили совета, — Даниш вновь перешел на официальный тон. — Следовать ему или нет, на то исключительно воля вашего величества. Могу ли я быть свободен?
Альрик кивнул.
Дождался, когда Даниш подойдет к дверям и возьмется за длинную золоченую ручку.
— И вот еще что, граф… Хочу, чтобы вы были на балу. Пора сделать официальное объявление.
* * *
Нас с Кайсой посадили под замок. Разумное решение. Но пока я что-то делала, куда-то бежала и была в гуще событий, мне казалось, что каждый день приближает возвращение моего человеческого тела. Теперь же, томясь скукой, я сознавала, что не стала ни на шаг ближе к цели.
Льеты во дворце — теперь сомнений нет. А я сижу, как прикованная!
При мысли о дазской ведьме вдоль хребта по-прежнему струился холодок. И все же, коль скоро госпожа Хьяри не узнала меня, может, имеет смысл рискнуть и подобраться к ней поближе? Вдруг выясню что-нибудь любопытное?
Я видела: известие о Льетах не оставило Рауда Даниша равнодушным. Но он постарался скрыть свой интерес и вообще дал понять, что моя служба окончена. Приказ присматривать за вайнорцами отдан так, для вида. Чтобы была занята и не доставляла хлопот. А его обещание… Об этом я старалась не думать, всеми силами гася в себе трепет надежды. Зачем Рауду возиться со мной? То есть Данишу. Ведь я ему больше не нужна! Что за новая уловка? Да еще подкармливать взялся…
На утро после нашего разговора мне принесли от него коробочку с изрядным куском печеной форели и свежим творогом. И с тех пор трижды в день, как по часам, доставляли посылки со вкусной снедью. Это трогало — как бы я ни убеждала себя, что обольщаться графской заботой не стоит.
— Ах Белка, мне бы такого поклонника! — шутила баронесса Геральдина и улыбалась виконту Дегерингу, а тот подкручивал ус и тайком дарил ей конфетки, заказанные в городе.
У Кайсы, заточенной вместе со мной, были свои горести.
— Я дала ему пощечину, не выслушав оправданий, — шептала она в мех на моем плече. — Теперь он думает, что я больше не хочу его видеть. Иначе почему не пишет?
Пишет! — хотелось крикнуть мне. Записки в покои принцессы носили по самым разным поводам, и по меньшей мере одна предназначалась Кайсе. Я слышала, как мальчишка-посыльный назвал ее имя служанке. Но та отдала письмецо графине Виртен.
А вокруг Кайсы теперь увивался Дегеринг. Когда он низким голосом мурлыкал свои немудреные комплименты, барышня немного оживала. Геральдина же надувала губы и косилась на юную фрейлину недобрым глазом.
Принцесса каждый день ходила на свидания с королем, беря с собой все меньше людей, и все реже плакала по ночам. Половина придворных, доверенные люди герцога, пропадали где-то с утра до ночи, и сам он частенько отлучался. Принц-секретарь тоже надолго исчезал, а вернувшись, мрачно слонялся по покоям. Работы для него у принцессы не было.
Графиня Виртен и ее дамы обустраивались в вайнорском крыле, заставляя слуг переставлять мебель, развешивать салфеточки на спинках диванов и расставлять вазочки на комодах, а вечерами собирались кружком перемыть косточки ригонскому двору и своим, вайнорским, мужчинам.
Вчера случился праздник. Вместо привычных скудных блюд, которые герцог Клогг-Скрапп прозвал "арестантским харчем", подали обед не хуже тех, какими нас потчевали по дороге в Альготу. И сегодня королевские повара оказались не менее щедры.
— Боги вняли нашим молитвам, — объявила графиня Виртен.
Настроение у всех было приподнятое, даже Кайса смеялась, как прежде.
Только мне было невесело. Почти три недели минуло с того дня, как я сбежала из дома. Может быть, уже поздно, и мое тело, устав ждать, растворилось в Небыли? Я гнала от себя гнетущие мысли, но они вновь пробирались в голову, камнем ложась на душу.
В общем зале кружком сидели дамы, мужчины-придворные играли в карты. Служанка принесла чай. Я бездумно смотрела, как льется в чашки красновато-золотистая дымящаяся жидкость, когда из передней донесся мелодичный голос со знакомым акцентом:
— Могу ли я видеть герцога Клогг-Скраппа?
— Как о вас доложить? — спросил слуга.
— Баронесса Хендевик. А впрочем, нет! Скажите просто Гелеона. Он поймет.
Мое любопытство встрепенулось, как охотничья собака при виде дичи, страхи разбежались по темным углам. Я выскользнула за служанкой в переднюю и притаилась под изогнутым столиком у стены — напротив диванчика, на котором дожидалась ответа баронесса с эйланским именем и ригонской фамилией. А когда ее пригласили к герцогу, не скрываясь увязалась следом.
Меня не гнали. Кажется, баронесса просто не заметила роскошную белую кошку, давешнюю гостью королевы, даром что эта кошка, распушив хвост, шагала у самого ее подола.
Герцог тоже не удостоил меня взглядом. Когда мы вошли, он обернулся от письменного стола да так и застыл, держа в руках какие-то бумаги. Его лицо выражало недоверие и растерянность, причем с каждой секундой недоверия становилось все меньше, а растерянности, напротив, больше.
Эйланка хранила безмятежный вид. Несмотря на полноту, она двигалась грациозно и плавно, словно лебедь по воде. Шелк ее платья в сизо-голубиных тонах мягко переливался в свете лучезаров.
Сделав несколько шагов, баронесса присела в изящном реверансе.
— Ваше сиятельство, — густые ресницы опустились, бросив тень на смуглые щеки, и тут же взлетели. — Ах нет, простите! Следует говорить "ваше высочество".
В огромных влажных глазах горели лукавые искорки.
— Гелеона, — выдохнул герцог, снова и снова оглядывая ее с головы до ног неверящим взглядом. — Это в самом деле ты! Но какими судьбами? Баронесса Хендевик… — он замялся.
— Вдова барона Хендевика. Жила на севере, а два года назад решила перебраться в Альготу, — баронесса укоризненно покачала головой. — Говорят, вы весь в делах, ваше высочество. Заводите знакомства, наносите визиты. Я все ждала, когда же очередь дойдет до меня, но вам, вижу, недосуг. Поэтому я взяла на себя смелость явиться незваной…
Она добавила что-то по-эйлански.
Клогг-Скрапп ответил запинаясь.
— Прости, давно не практиковался, — пробормотал он, вновь переходя на ригонский, и спохватился: — Что же мы стоим?..
Он провел гостью в дальний конец длинной комнаты, к диванам, похожим на садовые скамьи в зарослях шиповника, велел подать чаю и пирожных.
— Гелеона, — казалось, герцогу доставляет удовольствие произносить ее имя. — Давно ты в Ригонии?
— Почти восемнадцать лет. А снова писать начала лет десять назад. Неужели ваши шпионы не доносили? — баронесса взяла в руку высокую чашечку, увитую морским узором. — Ригонцы зовут меня Занозой, иногда Осой, но ты-то должен знать, что по-эйлански означает "зан носса".
— Шип розы, — прошептал герцог, и на его лице отразилось смятение.
— Так ты назвал меня при нашей первой встрече.
— Великий Небер! Я читал трактаты Зан Носсы, но никогда не думал…
— Знаю, мои памфлеты уже не так остроумны и задиристы, — ладонь баронессы скользнула по узору на столешнице из среза березового капа. — Совершенства в ригонском я так и не достигла. Королевская семья неприкосновенна, а прочее не стоит внимания. К тому же, после смерти дочери меня больше занимают философские вопросы…
— У тебя была дочь?
Баронесса бережно поставила чашечку на блюдце и села прямо.
— Когда Альгредо взошел на трон, мне пришлось переселиться из дворца в пригород — король должен блюсти внешние приличия. Я все еще оставалась фавориткой, имела право бывать на балах, а он посещал меня так часто, как мог… Белка, и ты здесь?
Я подслушивала герцога и его гостью не таясь. Сначала — сидя в сторонке у напольной вазы. Потом осмелела, взобралась на свободный диван и свернулась клубком, сделав вид, что дремлю с полуоткрытыми глазами, как частенько делают кошки. Но при имени эйланского короля мой хвост вздрогнул сам собой, а уши встали торчком. Опять я угодила всеми четырьмя лапами в придворные тайны!
— Иди ко мне, — баронесса похлопала себя по колену. — Помню, Альгредо подарил мне белую кошку…
Она не искала внимания наследного принца. Тогда еще принца. Юная Гелеона приехала в столицу, чтобы писать, танцевать — и выйти замуж за хорошего человека. Альгредо полтора года отваживал от нее женихов. В ночь, когда упрямица наконец сдалась, он огнем начертал на небе ее имя, а утром объявил официальной фавориткой.
В Эйлене верят: огненный дар наделяет королей из дома Инчендер натурой столь пылкой, что требовать от них супружеской верности бессмысленно и опасно — жару нужен выход, иначе однажды он взорвется вулканом.…
Жена Альгредо гордилась тем, что каждый год рожает ему по сыну. Она была готова мириться с похождениями супруга при одном условии — никаких побочных отпрысков. Пока его любовницы сменяли друг друга с быстротой погоды за окном, принцесса Венджанса оставалась равнодушна. Но Гелеона задержалась рядом с будущим королем на долгие девять лет — во всем затмив законную супругу.
Уязвленная Венджанса попыталась ее отравить. Принц сослал жену в обитель безъязыких и вернул только через полгода по приказу отца.
После этого в их с Гелеоной отношениях что-то надломилось. Его опека все больше превращалась в тиранию, а она все чаще задумывалась о будущем, о простой жизни, о детях. К приезду нового вайнорского посла дворец стал для Гелеоны клеткой. Молодой Вильфред Клогг, тогда еще граф, показался глотком свежего северного воздуха. Их роман остался тайной лишь потому, что проходил на виду: взгляды, вздохи, безобидные разговоры — и всего две короткие, мучительно сладкие встречи наедине. Потом отец Вильфреда умер, и он вернулся домой, чтобы принять герцогский титул.
Год спустя Альгредо взошел на трон, а еще через некоторое время Гелеона поняла, что беременна — несмотря на обычные предосторожности. Король предложил ей выбор: избавиться от ребенка или отдать его в обитель безъязыких. Роду Инчендер не нужны бастарды. Она выбрала второе и попросилась пожить до родов в отцовском имении. Альгредо позволение дал, но отрядил с ней охрану.
Бежать удалось лишь через семь месяцев.
Взяв с собой пару старых преданных слуг, Гелеона ехала к морю, намереваясь переправиться через Круглый залив в Ригонию. Чувствовала себя неважно — но чему удивляться в ее положении?
В дне пути от побережья стало совсем плохо. Она горела, задыхалась, кожу жгло, перед глазами клубились жуткие видения. Три дня Гелеона провела между жизнью и смертью, а когда пришла в себя, узнала, что потеряла ребенка. Крохотную девочку похоронили в безлюдном ущелье под одиноким платаном.
Гелеона не сомневалась, что это не было случайностью, но не хотела искать утешения в мести. Вернуться в столицу? Снова видеть Альгредо, втянуться в придворные игры? Одна мысль об этом вызывала отвращение.
Деньги у Гелеоны были. Оказавшись в Ригонии, она уехала на север, как можно дальше от Эйлана, и сняла флигель в поместье барона Хендевика. Сам барон служил в столице. Через несколько лет он вышел в отставку и, вернувшись в родные края, обнаружил прекрасную чужестранку, живущую в скорбном уединении. Еще через пару лет они поженились…
— Почему ты не приехала ко мне? — прошептал герцог, в его глазах стояли боль и вина.
— Чтобы разрушить твой брак? — баронесса покачала головой. — Только покинув Эйлан, я поняла, как жестока была в своем превосходстве над Венджансой. Малый Двор лежал у моих ног, мне посвящали поэмы, моими памфлетами зачитывалась вся столица, Альгредо проводил со мной дни и ночи. А ей приходилось смотреть на все это…
— Неужели ты простила ее?
— Простила? — баронесса убрала руку с моей спины и сцепила пальцы на коленях. — Нет. Убийцу моей дочери я не прощу никогда. Но я ее понимаю. И мне больно видеть, как теперь все повторяется здесь, в Ригонии. Любить короля — это проклятье. Мне заранее жаль их обеих… Твою племянницу, — уточнила она в ответ на непонимающий взгляд герцога, — и бедняжку Эмелону.
— Эмелону Болли? — герцог саркастически хмыкнул. — Это ее ты зовешь бедняжкой?
— Она неплохая девочка, Вилли. Не ее вина, что ей достался корыстный и расчетливый отец. Ты знаешь, что Эмелона владеет четырьмя языками? Вайнорским, нотьешским, пертским и эйланским. Да-да, представь себе! Играет на рояле и лютне, поет классические романсы, читает наизусть Клайса и Бербека, прекрасно танцует, в том числе танцы из старого канона.
Герцог нахмурился.
— Не удивляйся, я немного дружна с ней, — пояснила баронесса. — Насколько позволяет ее отец. Он привез няньку, которая в детстве ходила за ним самим, и приставил к дочери. Хитрая карга заботится о том, чтобы Эмелона оставалась неразумным ребенком, который не умеет извлекать выгоду из своего положения. Это право господин Болли целиком оставил за собой. Когда Эми была маленькой, он рассказывал ей о далеких странах и учил читать морские карты. А потом стал давать книги о правилах хорошего тона, о нарядах, о том, как быть красивой и как привлечь мужчину…
— Да-да, — видя брезгливое изумление герцога, подтвердила Гелеона. — Девочка подросла, и господин Болли понял, что в его руках настоящий алмаз. Но алмазу нужна огранка и достойная оправа, тогда за него дадут наибольшую цену. Почти семь лет Эмелону дрессировали, как цирковую обезьянку. А в шестнадцать отец привез ее в Альготу на празднования по случаю пятилетия восшествия Альрика на престол. Каким-то образом он раздобыл билеты на маскарад в королевском саду. Не знаю, хотел ли господин Болли найти дочери выгодного мужа или с самого начала готовил в любовницы, но вряд ли он ожидал, что в тот же вечер Эмелона привлечет внимание самого короля.
Баронесса Хендевик помолчала.
— В первый раз отец сам за руку отвел ее в королевскую спальню. И знаешь что? Альрик привык менять женщин не меньше Альгредо…
— Дар плодоносной земли, — кивнул герцог.
— Или природная ветреность, — усмехнулась баронесса. — Но когда появилась Эмелона, он оставил других. Газеты даже стали величать ее официальной фавориткой. Хотя ни в Ригонии, ни в Вайноре никогда не было такого понятия. У вас адюльтер дело тайное. И Альрик не затыкал писакам рот… Ты ведь понимаешь, он не откажется от Эмелоны, что бы сейчас ни обещал. С Камелией я не знакома, но кажется, она славная девочка. Неужели ты хочешь для своей племянницы судьбы Венджансы? Или, — баронесса прищурилась, — ей уже готов утешитель? Я только не понимаю, как Альгредо не жаль своего сына, пусть у него их и много…
Она пронзительно взглянула на герцога.
Тот вздернул плечи в очень правдоподобном недоумении и зачем-то постучал пальцем по перстню на своем мизинце.
— О чем ты?
— О милом мальчике, который встретился мне при входе. Эйланец в цивильном платье, но с выправкой военного. Полно, Вилли. Я давно не была на родине, но ты правда думал, что я не узнаю фамильные черты Инчендеров? Кто это — Сайдэно или Фьюго? Я видела их еще малышами. Скорее Фьюго. Сайдэно сложен плотнее. Да и учитывая кое-какие слухи… Не бойся, я не шпионю ни для ригонцев, ни для эйланцев. Для вайнорцев тоже, — баронесса издала смешок. — Ни для кого. Только ради собственного любопытства.
— А оно у тебя неуемное…
Герцог устало вздохнул, обвел взглядом комнату и, смирившись, откинулся на спинку дивана.
— Она не хотела ехать. Грозилась прыгнуть со скалы или уйти в обитель вечных дев. Ками умница, но для дочери Севера у нее слишком горячая кровь. Бертольд попросил меня найти к девочке подход. Юный Фьюго был уже в Вайноре, инкогнито. Можно было его выслать, но я подумал, почему бы нет? Пусть сопровождает нас. Все, что угодно, лишь бы Ками уступила. Даже пообещал, что они смогут быть вместе после того, как она даст Ригонии наследника…
— Альгредо знает? — баронесса подалась вперед, ее глаза ярко горели. — Знает, уверена. Ему отказали, он оскорблен и хочет взять свое — так или иначе. Но делать из принца тайного агента!.. Он понимает, чем это может кончиться?
— В чужой стране возможно всякое… У него будет повод потребовать компенсации.
Баронесса ахнула:
— Нет! Он не может быть настолько циничен! А впрочем, может… У Альгредо одиннадцать сыновей, лишь двое из них маги, и всего один одарен богом огня. Остальные должны служить короне иначе…
— Уверен, до этого не дойдет. Я думал подстроить Фьюго разоблачение, когда Ками будет в тягости. Мальчишке пришлось бы бежать. А там жизнь возьмет свое. Альрик молод, хорош собой, искусен в любви. А когда Камелия станет матерью…
Смех баронессы рассыпался холодным глиссандо:
— Так ты здесь только за этим — присматривать за племянницей, направлять и следить, чтобы не натворила глупостей? Как нянька? А сын Альгредо, воспитанный в традициях ланнских воинов, сбежал в чужую страну, чтобы довольствоваться ролью вечного воздыхателя и презренного шпиона! Хочешь, чтобы я в это поверила?
— Я дипломат, Гелеона, — герцог мягко улыбнулся. — Мое дело позаботиться о том, чтобы не дошло до войны. Ками и Альрик не самая очевидная пара. Но если этот брак сложится, всем будет лучше.
— Если Альрик сможет зачать наследника раньше, чем чужие силы сведут его с ума или сожгут изнутри, — это ты хочешь сказать?
Герцог покачал головой:
— Ты слишком умна для женщины.
Баронесса невесело рассмеялась.
* * *
Рауд проснулся посреди ночи от тревожного сна. Это не был один из его привычных кошмаров о казни Карстена. Или тот, в котором Двуликий кладет по-зимнему холодную руку ему на темя, и рука превращается в старческую ладонь бога Лета, тяжелую, как все бремя земли, а затем рассыпается в пыль… Такие сны ему тоже порой снились.
Сейчас казалось, что он висит в беззвездной ночи между небом и землей, со всех сторон объятый мраком. Даже прутья защитной клетки, которой он привычно оградил свой разум, прежде чем лечь в постель, едва виднелись.
Больше его внутреннему взору не за что было зацепиться. Возможно, поэтому тихий голос, пришедший неведомо откуда, заполнил собой весь мир. "Смирись…" Во сне у Рауда не было тела, а значит, не было и ушей, и голос звучал в глубине сознания, как будто изнутри. "Покорись. Прими, что дают, и не требуй большего…"
Рауд всмотрелся в темноту, приказывая клетке явить себя — и прутья отчетливо загорелись зеленым огнем. Все они были невредимы.
А голос продолжал нашептывать: "Будь послушен. Слушай меня. Слушай…"
Так что же, это он сам себе шепчет?!
Мысль прозвенела как сигнал тревоги и вытолкнула Рауда из сна.
Он полежал немного, слушая ночное безмолвие. Затем поднялся, тихо, чтобы не разбудить слугу, спящего за перегородкой, прошел в соседнюю комнату и достал из шкатулки мешочек с ловушкой.
Отец отозвался не сразу.
— Я только с дежурства, — объяснил устало. — Что случилось?
Они вошли в избушку, сели за стол, на котором стояли деревянная чаша с медом, кузовок с ягодами, блюдо с баранками и дымящийся водовар. Сюртук отца превратился в простую вайнскую рубаху с шитьем по вороту.
— Кто-то пытался войти в мой сон, — сказал Рауд.
— Твоя Кошка?
— Нет. Хотя я ловил по ту сторону купола взгляд оборотня. Тут другое.
Рауд описал, как все происходило.
— То есть этот голос проник не только сквозь твою защиту, но и сквозь Щит дворца? — на отцовском лбу прорезались напряженные морщины, а брови-медведи оседлали уступ переносицы.
— Именно. Я хочу, чтобы ты попробовал разузнать в Гнезде, как это возможно и кто на такое способен. Общая Память должна хранить подобные случаи.
Отец мрачно кивнул — и в очередной раз вызвался стать сторожем его снов, а Рауд в очередной раз отказался.
— Было бы куда полезнее, если бы ты заглянул в сны короля и еще пары интересных людей.
— Ты прекрасно знаешь… — сейчас же начал отец.
— Гнездо не позволит, — закончил за него Рауд. — А если речь идет о заговоре против короны?
— Ты готов представить доказательства?
Рауд задумался на мгновение.
— Если однажды я попрошу тебя и твоих, с позволения сказать, друзей допросить человека, как вы умеете — здесь, в ловушке…
Вряд ли до этого дойдет, но кто знает.
— Почему здесь, а не во сне? — быстро спросил отец.
Оба отлично знали: если дать членам Гнезда ключ к семейной ловушке, те смогут проникнуть в нее снова.
— Потому что место, гм, допроса может быть защищено от вторжения сновидцев, — ответил Рауд, стараясь, чтобы отец не почувствовал его тревоги и сомнений.
Дагрун Даниш долго смотрел сыну в лицо. В его глазах бился миллион вопросов. Но он молчал, только хмурился все сильнее.
— Хорошо, — произнес наконец с неохотой. — Так что у тебя с Кошкой?
Бывший Белый Граф с легкостью воссоздал человеческий облик Карин Эльс.
— Я позаботился, чтобы Щит пропустил ее. Не хотелось бы пожалеть об этом.
Она стояла посреди расписной горенки. Кокетливый свадебный наряд, больше похожий на костюм для маскарада, соломенные волосы, дерзко рассыпанные по плечам, бирюзовые глаза снежной кошки… пустые, незрячие.
— Да, такое тело стоит вернуть из Небыли, — заметил отец, оглядывая свое творение. — Смотри, не потеряй голову.
Рауд не ответил.
Он стал полноправным владыкой зимы шесть лет назад, а вскоре обнаружил, что красота женщин уже не волнует его, как в юности, когда он впрямь мог потерять голову при виде оголенного плечика или хорошенькой ножки, показавшейся из-под подола. Во всем, что не касалось магии, он чувствовал себя постаревшим лет на пятьдесят.
А потом дар ушел — и все изменилось вновь.
В последние месяцы Рауд заново открывал для себя то, что считал утраченным навсегда. Но смотрел теперь иначе и видел больше.
Под его взглядом кукольное личико, созданное отцом, ожило, черты стали выразительней, четче, обрели самобытность, взгляд наполнился чувством и глубиной — весь облик разом задышал, засиял, и у Рауда потеплело на сердце.
Красота Кошки была яркой и сильной. Рауд любовался своим "агентом" при каждой встрече со все большим удовольствием, но так, чтобы девушка не заметила. Он и без того заставил ее себя бояться. Не хватало еще, чтобы Карин заподозрила его в мужских притязаниях.
Отец тоже отметил перемены в иллюзорной "невесте".
— Хороша! Жаль, что не нашего круга.
— Она расцарапала ногу Гюнтеру, защищая фрейлину из свиты принцессы, — сказал Рауд.
— Ты шутишь! — отец рассмеялся со злым удовлетворением.
Рауд его понимал, но сам чувствовал другое.
Когда ему рассказали, он испугался. Как испугался полгода назад, услышав о дуэли брата. Гаденыш Гюнтер и людей не щадит, а кошку раздавит с наслаждением…
Нет, с нее довольно.
Рауд хоть сейчас пристроил бы Карин Эльс к хорошим людям — к тем, кого, в случае провала, не свяжут ни с ним, ни с принцессой.
Если бы боги не имели на нее видов…
* * *
Обнаружив, что я умею пользоваться стульчаком, Камелия умилилась и приказала обеспечить мне свободный доступ в уборную. Сперва для этого просто держали приоткрытой дверь, потом отыскали местного мастерового, и тот устроил лаз в дверном полотне.
Как это происходило, я не видела, но управился он быстро. Отверстие получилось аккуратное и словно бы не вырезанное, а природное — как все во дворце. Казалось, сучья разошлись и изогнулись друг против друга, образовав проем. Теперь я могла ходить по своим надобностям, когда мне нужно, не дожидаясь ничьих милостей.
У лаза, занавешенного лоскутком бархата, я всегда прислушивалась и принюхивалась: нет ли внутри человека. Если есть, дожидалась, когда он выйдет. Сейчас я чуяла в уборной постороннего — но не человека. Кошку! При этом занавеска кошкой не пахла. И дверь не пахла, и пол перед дверью…
Оставалось только войти и узнать, не обмануло ли меня чутье.
Внутри было тихо и темно. Однако сквозь щели проникало довольно света, чтобы четко видеть богатую обстановку. На первый взгляд, в уборной никого не было. Но не успела я толком принюхаться, как прямо передо мной очутилась кошка. Спрыгнула откуда-то сверху, должно быть с колонны водогрева.
Кошка была небольшая, но плотно сбитая. Этакий бочонок на лапках, обернутый в плюшевую, как у Кавалера, шерстку. И ушки такие же круглые. А вот цвет другой — шоколадный.
Кошечка выгнула спину колесом и низко завыла:
— О-он мо-о-у-ой! Не отда-а-о-у-а-м!
Я не сразу поняла, что она имеет в виду — и кого, но ответила тем же. Иначе в кошачьем противостоянии нельзя. Спина и хвост — две крутые дуги, объятые вздыбленным мехом, из горла — грозный рык без слов. Я не видела себя со стороны, но снежная кошка в гневе должна быть страшна.
Моя противница продержалась недолго. Поворчала для порядка и сникла.
— Тебя Кавалер прислал? — спросила я строго. — И ты сходу драться?
— Пр-рости, — попросила кошечка. — Куда пр-ропала? Мы искали.
В знак примирения она потянулась понюхать меня, потом попыталась лизнуть. Подлиза!
— Велено пер-редать: мы нашли твою человеческую кошку.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Шоколадка. А ты Сахар-рок.
Я фыркнула. Вот упрямый котище!
— Как ты вошла?
— Пр-росто, — в голосе кошечки проскользнула нотка превосходства. — Пр-роведу.
Она нырнула под медную ванну на львиных лапах. Я последовала за ней — и с удивлением уставилась на круглое отверстие в стене, похожее на то, что прорезали для меня в двери, только меньше.
— Это для проветривания?
Шоколадка издала звук, похожий на хмыканье.
— Ветр-ра там нет. — И ехидно добавила: — Толстая. Не пр-ролезешь.
— Не толстая, а красивая, заруби себе на носу!
Будут еще всякие нахалки мне дерзить.
Отверстие и правда оказалось маловато. Но я вспомнила жемчужный храм Свена и Свяны. Его ходы приспосабливаясь к размеру того, кто по ним шел. Может, и здесь так будет? Я просунулась в лаз, мысленно уговаривая его стать шире и пытаясь передать окаменелому дереву под лапами ощущение тесноты, которое испытывала. Так же, как передавала Кавалеру все, что знала о барышне Агде.
Не берусь судить, был ли от этого толк или дворец просто следовал заложенной в него воле древних строителей, но темный туннель, пахнущий спящим лесом, раздался вверх и в стороны — как раз настолько, чтобы я могла пройти, не испытывая неудобств. Вздох Шоколадки сказал, что для нее это стало неожиданностью.
Древесное нутро дворца оказалось пронизано целым лабиринтом извилистых ходов. Возможно, они служили для воздухообмена или как-то помогали обогреву огромного здания — Шоколадка не знала. Стены напоминали переплетенные корни; они не светились, как туннели в храме Свена и Свяны, но я отлично видела, куда иду.
Сначала своенравная посланница Кавалера вывела меня в необъятный зал, в центре которого росло самое настоящее живое дерево. Рассмотреть диковину я не успела. Мы выскользнули из-за одной портьеры, пробежали наискосок и нырнули под другую, где прятался еще один лаз.
В следующий раз мы вышли в умеренно широком коридоре, миновали два поворота и юркнули в нишу со статуей лесной нимфы. Позади статуи под широким листом какого-то южного растения на высоте в половину человеческого роста скрывался вход в очередной туннель.
— Иди, — сказала Шоколадка. — Близко. Внутр-рь нельзя, только смотр-реть. Вер-рнешься — пр-ровожу обр-ратно.
Маленькая кошечка выглядела серьезной и исполненной сознания собственной важности. Без нее я ни за что не разберусь в этих ходах!
— Спасибо, Шоколадка, — сказала я. — Хочу, чтобы ты знала, Кавалер не для меня.
— Пр-равда? — она недоверчиво склонила голову набок.
— Ты же видишь, я не такая, как ты. Мои кавалеры ходят на двух ногах.
Сказала — и, взобравшись по стене, нырнула в лаз, оказавшийся мне как раз впору.
Идти и правда пришлось недалеко. Почти сразу стали слышны звуки клавесина, а после третьего поворота впереди возникло пятнышко света — и я поняла, что означало Шоколадкино "внутрь нельзя". В проем, которым заканчивался туннель, можно было разве что нос высунуть. Сколько я ни уговаривала его расшириться, действия это не возымело.
Снаружи отверстие прикрывала легкая драпировка, сквозь которую было прекрасно видно большую солнечную комнату. Барышня Агда сидела за клавесином, наигрывая меланхоличную мелодию, подле нее дремала в кресле старая госпожа Хьяри в своем неизменном колпачке с монетками. Пусть Нежа и скрыла меня от ее ведьмовского взгляда, под защитой толстой стены я чувствовала себя спокойнее.
Вошла служанка в белом переднике:
— Барышня! Вам подарок от графа Скадлика!
Агда не повернула головы, под тонкими пальцами родился скорбный аккорд.
— Так куда подарок-то?
Служанка повернулась к клавесину, и стало видно, что в руках у нее плоская коробочка, перевязанная алой лентой.
— Не нужны мне от него никакие подарки, — хмуро отозвалась Агда. — Скажи, пусть назад отошлют.
— Еще чего! — старуха вмиг проснулась. — От подарков отказываться дело глупое. Что дают, надо брать. Неси сюда, — велела она служанке, — поглядим. А сама поди прочь!
В коробочке оказалась лаковая шкатулка с серебряными уголками и затейливым замочком. К замочку прилагался ключик на цепочке. Госпожа Хьяри покачала его в воздухе, ловя солнечные блики, затем сунула под нос Агде, словно погремушку младенцу.
— Смотри, какое диво, — старуха вложила ключик в ее вялую руку. — Давай, открывай!
Агда с неохотой подчинилась. Шкатулка курлыкнула, как горлица, крышка приподнялась, явив нутро, выстланное черным бархатом. На бархате что-то поблескивало.
— Ай, красота-то какая! — преувеличенно восхитилась старая ведьма. — Ты только глянь!
Агда глянула — и загляделась. Взяла вещицу в руки, любуясь сверканием драгоценных камней.
— Ты примерь, примерь, — подзуживала госпожа Хьяри.
А вот это она зря. Ободок с золотыми листочками и рубиновыми ягодками, обхвативший девичье запястье, даже мне напомнил о венчальных браслетах, а барышня взглянула — и по ее щекам побежали слезы.
— Что ж ты опять ревешь-то!
Старуха вскочила, заперла дверь, потом силой пересадила Агду со стула на большой диван с цветочной обивкой. Несмотря на почтенные года, двигалась она со звериной ловкостью. Совсем не так, как неуклюжая травница, которая заискивала перед королевой-бабушкой.
— Он ей, небось, тоже подарки дарит, — плаксиво сказала Агда. — Я видела их, он шел такой красивый, улыбался ей, а на меня даже не взглянул…
— Сколько раз говорю, нельзя ему сейчас на тебя глядеть! — старуха обнимала барышню, как тогда, в доме Снульва, только сейчас я слышала каждое слово. — Папаша ее разобидится, войну, чего доброго, затеет. Ты же не хочешь, чтобы из-за тебя война началась?
Агда всхлипнула, а я зажмурилась, пытаясь уложить услышанное в голове.
— Вот понесет она, он, заботы ради, отошлет ее в тихое место, и ты вернешься в его постель. А там… мало ли что с женщиной в тягости случиться может.
— А ребенок? — Агда повернула к старухе голову.
— И с ребенком…
— Матушка Гинаш! — барышня вырвалась из обнимающих ее рук. — Вы с ума сошли!
— Чего всполошилась? Шучу я, шучу, — ведьма вновь притянула Агду к себе. — Ты о дурном не думай, ты о свадьбе думай.
Барышна опять запротестовала, но старуха пригнула ее голову к своему плечу.
— Дура ты, Эмка! Он король, ему жениться по чину положено.
Имя упало, как обух на темя.
Эмка! Эми. Эмелона Болли.
О ней и правда писали в "Вестях со всего света" и в других столичных газетах, которые мы изредка покупали. Писали очень сдержанно, но в свое время этого хватило, чтобы породить волну пересудов. Каждая заказчица, едва переступив порог нашего ателье, начинала с возбужденного: "А вы слышали?.."
Вот почему Льет взял себе и дочери другие имена — чтобы никто не узнал в ней королевскую любовницу!
А старуха между тем говорила такие вещи, от которых у меня не только на загривке — по всему хребту шерсть поднималась.
— Ты для всех как была купеческая дочь, так и есть, хоть и дали вам дворянство. Да и дворян простых нынче, что крыс. Другое дело — выйдешь замуж за важного вельможу, станешь знатной особой. Графиней! А от графини и до королевы недалеко…
Картинка, сложившаяся у меня в голове, разом перевернулась, кусочки мозаики встали на свои места.
После женитьбы Альрик не сможет оставить при себе девицу Болли. Но если девица превратится в графиню Скадлик, замужнюю даму, имеющую полное право бывать при дворе, король Бертольд может закрыть глаза на измену зятя — ведь приличия соблюдены.
— Королевой будет вайнорская вобла! — взвилась Агда.
Вернее, Эмелона.
— Так я о чем и толкую, — матушка Гинаш улыбнулась ласковой улыбкой гиены. — Ты не тревожься понапрасну. В жизни чего только не случается. Сегодня королева есть, завтра нет. А король вдруг да и жениться на графине? Само собой, после того как графиня станет свободна…
Эмелона затихла, и старуха погладила ее по голове.
— Вот и молодец, вот и умничка.
Она не видела, что лицо барышни бело, как мел, а широко раскрытые глаза черны от ужаса.
Однако Скадлик-то хорош! Готов не только подбирать крошки за королем, но и делиться с ним женой. Лишь бы самому добраться до молоденькой. И не подозревает, что ему готовят ловушку…
Раздались твердые шаги, в комнату вошел сам кавалер Льет. Вернее, кавалер Болли — как нелепо звучит! Разодет, будто придворный щеголь.
Эмелона бросилась ему на шею:
— Батюшка!
Не знаю, было это проявлением дочерней любви или барышня просто увидела повод вырваться из клешней ведьмы Гинаш.
Кавалер отстранил ее, посмотрел в лицо:
— Опять ревела?
— Все уже хорошо, — уверила его старуха. — Я ей сейчас чайку налью с мятой и конфеток дам. Любимых твоих, — она повернулась к Эмелоне, — с нугой.
— И мне чайку дайте, матушка, — попросил Болли, бросив на диван свою неизменную трость с оскаленной мордой. Ослабил шейный платок, обернулся…
Дурное предчувствие заставило меня попятиться за мгновение до того, как его взгляд уперся точно в то место, где находилось мое тайное окошко.
Я не стала больше ждать. Задом, задом — до угла; там кое-как развернулась и поспешила к выходу. Надо рассказать Рауду, что я узнала!