Глава одиннадцатая, в которой меня посвящают в страшную тайну и зовут на бал
Граф Рауд Даниш-Фрост отнесся к моему невероятному рассказу спокойно. Кивнул, будто констатируя давно известное. И я не сдержала обиды:
"Вы опять все знали!"
Пусть никакого права обижаться у меня не было. Разве я ему друг или ровня, чтобы делиться со мной такими секретами? Даром что из-за этих секретов у меня лапы вместе рук.
— Не знал, — ответил Даниш. — Догадывался — кое о чем. Хотя планы в отношении жениха барышни Эмелоны для меня сюрприз.
Он сказал принцессе, что заберет меня на полдня, и сейчас мы катили по столичным улицам, как две недели назад по лесам близ Свеянска — в той же самой санной карете, блестящей черным лаком и серебром.
Альгота слывет одним из красивейших городов Оссидены, но сколько я ни глядела, за окном был лишь снег, снег, снег. За сугробами и наносами терялись и фасады дворцов, и вывески богатых магазинов, и древние башни, и театры, и ресторации, и парки, и бульвары.
Городские снега не пели и не звенели, а ворчали и посмеивались над прохожими, когда кто-нибудь увязал в сугробе или шлепался навзничь на накатанном пятачке. Феи развлекались тем, что сбрасывали пригоршни снега с карнизов и водостоков, норовя попасть за шиворот быстроногому мальчишке или важному господину в богатой шубе. Но горожане были укутаны так плотно, что белая пыль оседала в складках одежды, не причиняя неудобств.
Пока я пересказывала подслушанное, Рауд, единый в двух лицах, настоящем и призрачном, пытался расчищать тротуары и подходы к домам. Однако вскоре сдался и теперь сидел нахохлившись в своем легком полушубке, не желая видеть, как люди провожают взглядами его карету.
А людей на улицах было много. Последние дни выдались ясными и безветренными, и жители Альготы спешили наверстать все, что отложили из-за непрекращающихся метелей.
Я тоже спешила.
"Надо его предупредить!" — выпалила на одном дыхании.
— Кого?
"Графа Скадлика! — будто и так неясно. — Его же собираются убить! И короля. Или он тоже знает?"
Рауд откинул голову на спинку дивана. Выражение его лица привело меня в оторопь.
Маска ожесточенно-мрачного веселья. И глаза, как жаркие костры.
— Послушай меня, Кошка. Я понимаю твой интерес к Болли, но держись ото всего этого подальше. И не болтайся по дворцу в одиночку, иначе попадешь в передрягу, из которой я не смогу или просто не успею тебя вытащить.
Про тайные кошачьи ходы я ему благоразумно не сказала. И про то, как отец Эмелоны смотрел на меня, словно видел сквозь стены. Это могло ничего не значить — или значить слишком многое…
— А что касается графа Скадлика, — закончил Рауд, — он сластолюбивый дурак. Но не бойся, с ним ничего не случится.
На этом разговор кончился, потому что мы приехали.
Сани вкатились во двор четырехэтажной постройки из красного кирпича. Таких я еще не видела — и у нас в Свеянске, и в Лейре каменные дома всегда покрывали штукатуркой.
Своим угрюмым видом здание наводило на мысли о тюрьме или казарме. Зато на нем совсем не было снега. Двор тоже оказался вычищен идеально. Я покосилась на своего спутника. Он наверняка приезжал сюда, чтобы договориться о встрече…
— Приют для увечных и безнадежно больных, — пояснил Рауд.
Так вот почему он говорил, что его наставник оборотень не сможет встретиться со мной!
— Дорого бы я дал, чтобы оказаться на твоем месте, барышня Кошка, — у Гинаса Хальфорда был глухой голос и вид человека, которого долго морили голодом. — Дал бы, да нечего.
Он хрипло рассмеялся.
На самом деле пищи и всего, что можно купить за деньги, больному хватало с лихвой, он сам так сказал. Просто его тело отказывалось наращивать плоть.
За содержание господина Хальфорда платила королевская казна, и делала это не скупясь. Бывший оборотень коротал дни в просторной комнате, обставленной по-домашнему. Обслуга приюта позаботилась даже о горшках с цветами, вышитых занавесках и паре пейзажей на стене. Вышло уютно. Постель, на которой лежал худой, как жердь, калека, стояла лицом к окну, так что он мог смотреть на город и небо над городом не поворачивая головы.
— Видишь в ней человека? — спросил Рауд.
Он сидел на стуле с подлокотниками, придвинутом к постели, я — на столике по другую ее сторону, чтобы Хальфорду было удобнее меня рассматривать.
— Вижу, — морщины на лице оборотня собрались в улыбку. — Хорошая девушка, не сомневайся. Двуличным душам дар двуликости не дается.
— Скажи это тому, кто тебя изувечил, — хмуро отозвался Рауд. Но прежде бросил на меня короткий взгляд, будто желая проверить, впрямь ли я хорошая девушка.
— Так то небывший, — отмахнулся Хальфорд. — А она настоящий оборотень, хоть шуба у нее и не родная.
В свете солнечных лучей ежик волос над его сморщенным лбом напоминал соль, кое-где пересыпанную перцем. И все же, несмотря на внешние признаки, мне казалось, что мужчина, безвольно лежащий под толстым стеганым одеялом, не так уж стар. Я чувствовала в нем что-то… какое-то эхо.
— Небывшие — так их зовут по старинке. А по-научному — фантумы, — пояснил Хальфорд для меня. — Слыхала о таких?
Я покачала головой.
Приют был полон лечебной и хозяйственной магии, и наши с графом шарики здесь не действовали. В любом случае говорить с посторонним я все равно не могла.
— Обычные оборотни переходят в обычных животных. В волков, как я, в кошек, как ты, в собак, в оленей, даже в мышей. А в старые времена были оборотни, которые получили свои звериные тела от темных богов. Знаешь, книжки есть — Бестиарии? Со всякими гидрами, василисками, трехголовыми псами и прочими горгульями. Вот в таких тварей фантумы и обращались. Ходили в чужие сны, как к себе на двор. Если верить кое-каким записям, даже в сны людей без дара. Брали любые тела, на время или насовсем. За это их в конце концов и извели.
— Если бы, — проворчал Рауд.
Бывший оборотень усмехнулся.
— С тех пор, как запретили культы темных богов, небывших стало рождаться куда как меньше. Я за пятнадцать лет службы только одного встретил…
— Гинас входил в особый розыскной в отряд, — объяснил Рауд.
Фантумы казались непобедимыми. Но на всякую угрозу найдется ответ. Гильдия сновидцев научилась ставить невидимые щиты, сквозь которые ни фантум, ни простой оборотень не пройдет ни во сне, ни наяву. Такой щит стоял и над королевским дворцом. Оказывается, Рауд выхлопотал для меня пропуск!
Еще гильдия, которую он почему-то именовал Гнездом, помогала оборотням на королевской службе выслеживать уцелевших фантумов и иных охотников без спроса соваться в чужие сны.
А между делом оборотни и сновидцы учили молодых магов защищать свой ночной покой.
Гинаса Хальфорда наняли преподать эту науку будущему Белому Графу. Оборотень занимался с Раудом и его младшим братом около пяти лет — до тех пор, пока не попал в засаду на основной службе.
Однажды отряд получил наводку на настоящего фантума, и Хальфорду поручили проверить подозрительный дом в пригороде Альготы.
Фантум подкараулил его на выходе.
— Чую — химера. Здоровенный гад, три пасти, огнем плюется, хвост ядовитый.
Голос бывшего оборотня стал еще глуше, а от взгляда, обращенного внутрь себя, у меня лапы похолодели — такая жуткая тьма вскипала в его глазах. Доведись мне пережить то, что испытал Хальфорд, ни за что не стала бы лишний раз об этом вспоминать. Мне пасть Грыза до сих пор снилась. А тут такое, что слушать страшно!
Они дрались, беспрестанно меняя тела. В конце концов химера и волк вцепились друг другу в глотки, при этом фантум пытался вытолкнуть Хальфорда из волчьего тела — хотя они находились в реальном мире, а не в мире снов.
Чувствуя, что погибает, Хальфорд провалился в Небыль и увлек противника за собой. Оба тут же вернулись в свои человеческие тела, к этому моменту избитые и изломанные. А перекинуться обратно в звериные уже не смогли.
Фантум приподнял голову, прохрипел: "Ты отсек меня от Небыли", — и умер.
Хальфорд тоже потерял связь со своим волком. Это подтвердили маги из академии. Лекари сделали все, чтобы спасти его человеческое тело. Но встать на ноги бывший оборотень уже не смог.
— Мне предлагали взять другого волка. Занять тело, как делали фантумы, и бегать себе вволю, но я не стал. У зверя тоже душа есть. Грех это — душу отнимать. Я теперь сны про Небыль вижу. Чудится мне, там волчонок для меня растет, — тусклые глаза Хальфорда потеплели, бескровные губы дрогнули в подобии улыбки. — Вот такая моя история, девушка. Есть в ней для тебя прок или нет, смотри сама. А чтобы колдовством запереть тело в Небыли… Слышал я о таком. Тут нужна сила темных богов. Черная магия. Но это все, что я знаю.
Темные боги. От них ничего не осталось — ни имен, ни лиц, ни сказок и легенд, с ними связанных. Только проклятья. Провались ты к темным богам! Чтоб тебя темные боги унесли! Но черное ведьмовство существует до сих пор…
Когда мы с графом сели в карету, я спросила:
"Если ведьма Болли служит темным богам, почему нельзя взять ее под арест и допросить? Хотя бы в вашей ловушке?"
— Потому что Болли в фаворе, а я в опале, — устало ответил Рауд. — Потому что если станет известно, что ты оборотень в личине снежной кошки, тебя сочтут фантумом — и неважно, что Нежа светлая богиня.
"Или потому, что это сорвет ваши планы?"
Он посмотрел на меня — и промолчал.
Было горько. Но теперь я многое понимала. Почему он был так суров, когда застал меня в своем сне, почему мой отец отказался делить постель с мамой, почему люди боятся оборотней… И кажется, я догадывалась, для чего Рауд Даниш привел меня к своему наставнику. Смирись — вот что он хотел сказать. Быть здоровой кошкой лучше, чем увечным человеком.
Даже боги забыли обо мне. Ночь Всех Богов на носу, а ни один не спешил сказать, что там с моей службой. Исполнена она или только предстоит?
На прощание Хальфорд посоветовал мне учиться говорить мысленно. "Особой премудрости тут нет. Как зверье говорит промеж собой? Так и ты говори. Что зверь, что человек, все едино. Не слышат тебя? А ты говори, не тушуйся, по имени окликай. Главное, молчком не сиди. Будешь говорить, рано или поздно услышат. А еще, бывает, толчок помогает. Испуг сильный или злость".
Злиться на Даниша не имело смысла. Он и так возится со мной больше, чем должен. А молчать — только обиду копить.
И я спросила о фантумах.
Даниш откликнулся с охотой. Мне показалось, он был рад поговорить об отвлеченном.
Так я узнала, что у фантумов был тайный союз — Орден бессмертных. Его члены придумали для себя секретный язык и набор символов. В вещах фантума-химеры, которого дорогой ценой одолел Хальфорд, наши старинный перстень с головой летучего змея.
Крылья — знак превосходства и преодоления смерти. Поэтому все крылатые у фантумов стояли на ступеньку выше прочих.
Тщательное расследование показало, что химера, уроженец Вайнора, действовал в одиночку. У него не было ни сообщников, ни семьи, ни друзей. Возможно, он был последним фантумом на свете. Грустная судьба…
Карета въехала в ворота дворцового парка. Рауд Даниш, как всегда, повел меня напрямик, через сугробы. Я научилась не замечать его призрачного двойника — и граф тоже не обращал внимания на куклу в свадебном наряде, шагающую рядом с ним иллюзорными человеческими ногами.
Вдруг он остановился и присел передо мной на корточки.
— Прости меня, Карин.
"За что?"
Береза над нами поникла под тяжестью снега, одетые белым ветви сплелись в пушистое кружево.
— За то, что втянул тебя в свои интриги. За то, что мало делаю для того, чтобы тебе помочь. За ловушку — тогда, в первый раз. Я не хотел причинить тебе боль, я просто… испугался. Карин, ты видишь, что происходит вокруг. Так не должно быть…
Казалось, он ищет слова, чтобы сказать что-то очень важное, не открыв ни одной опасной тайны, не дав даже намека на нее. Ищет и не может найти.
— Есть один способ. Но чтобы прибегнуть к нему, я должен совершать вещи, которыми не смогу гордиться. Иначе нельзя. Не знаю, как объяснить. Я никому не хочу зла. Я лишь хочу, чтобы все стало… правильно.
Он посмотрел на снег под моими лапами и снова поднял взгляд, полный отчаянного желания быть понятым.
Таким я Рауда Даниша еще никогда не видела.
Мне сделалось не по себе, и я спросила:
"А за снежный ком?"
— Какой ком?
"Как же? Помните, я сбежала, а вы поймали меня своей силой и катили по лесу, как снежок. Это было очень обидно. Раз вы просите прощения так, будто умирать собрались, то просите и за снежный ком".
Он слабо улыбнулся.
— И за снежный ком тоже прости.
Я посмотрела в его глаза — и поняла почему богиню зимы зовут Нежа. Если она выбрала владыкой зимы человека с такими теплыми глазами, ее сердце не может быть совсем ледышкой!
Рауд опустился на одно колено.
— Можно тебя погладить?
"Меня — это кошку или Карин?"
Было грустно и смешно: Белый Граф у моих ног, вернее лап. Майра лопнет от зависти…
Он не ответил. Медленно протянул руку, и я сказала себе: только не вздумай мурлыкать. Но было поздно. Как можно не мур-рлыкать, если это так хор-р-рошо, что словами не пер-р-редать… и весь мир-р-р где-то далеко-далеко, и кажется, вр-р-ремя остановилось… М-р-р-р…
Он уже гладил меня много раз. И носил на руках.
Уйма людей меня гладила.
Но никогда в этом жесте и моем на него отклике не было столько двусмысленности.
Я чувствовала, как ласковая ладонь спускается с шеи на лопатки, проходит по спине до пояса, потом почти до хвоста — и снова, и снова. М-р-р-р…
"Ваше сиятельство!"
Рауд убрал руку. Его дурное настроение развеялось, в опаловых зрачках прыгали смешинки.
— Зови меня по имени, сколько раз просить!
Потом он враз посерьезнел.
— Мы вернем тебе тело, Кошка.
А вот это он зря сказал. Не обещай того, что не можешь выполнить.
Зал я узнала с первого взгляда, хотя была здесь всего раз, и то мимоходом, когда мы с Шоколадкой перебегали от одного тайного лаза к другому. Как можно не узнать место, посреди которого растет живой дуб — зеленый в разгар зимы!
Его крона накрывала центр зала раскидистым шатром, ветви были украшены пестрыми гирляндами, безделицами из фольги и крохотными лучезарами, заключенными в футляры цветного шелка. Узловатый ствол в четыре обхвата обвивали золотые и серебряные цепи.
Вокруг дуба без видимых опор ходили друг за другом солнце и луна. Недосягаемо высокий потолок изображал небесный свод, но вместо звезд на нем цвели цветы. Звезды мерцали ниже, покачиваясь на прозрачных нитях — как стеклянные капельки в храме Свена и Свяны. Нити проблескивали еле-еле, будто дождинки в воздухе. Звезды весело перемигивались, меняя оттенки.
И вся эта феерия огней разливались в зеркале узорчатого паркета сплошным озером бликов, сияя так, что глазами было больно.
Я думала, меня на бал не возьмут. Но было решено, что принцесса Вайнора должна предстать перед двором будущего супруга во всем великолепии. А снежная кошка, которой восхищалась сама королева-бабушка, станет пикантным штрихом к образу прекрасной камелии Севера.
Для меня даже соорудили корзинку в кружевах и лентах.
Но принцесса сказала:
— Я видела, как Белка ходит с графом. Белка, я знаю, ты большая умница. Может, ты и со мной пойдешь?
— Мр-рм, — согласилась я.
И мы пошли.
Сегодня Камелия впрямь была снежной принцессой. Платье льдисто-голубых тонов — тяжелые шелка, легкие вуали, искрящиеся кружево. Кроем похоже на то, что отказались купить у нас обманщики Болли. Майра не зря пророчила: скоро такое будет носить вся Альгота.
Волосы ее высочеству подняли и уложили строгой спиралью, не выпустив ни единого завитка, а сверху накрыли тончайшей сеточкой, усыпанной крохотными алмазами. Алмазным было и тонкое ожерелье, украсившее ее шею.
Эта подчеркнуто холодная оправа придала красоте принцессы какую-то нечеловеческую изысканность. Даже страшно стало. Думаю, если бы у Нежи была дочь, она выглядела бы именно так.
Стукнул жезл церемониймейстера, парадные двери, увитые золотыми виноградными лозами, распахнулись. И под зычное "Ее высочество Камелия Аннеборга Сесилия, третья принцесса королевства Вайнор из дома Маритимов!" мы вступили в бальный зал. Альрик был уже там — нарядный и златокудрый, как на портрете. Взяв Камелию за руку, он двинулся по кругу, и придворные склонялись перед ослепительной парой.
Сперва было занятно наблюдать, как по людскому морю катится волна поклонов, потом стало скучно, и я принялась разглядывать обстановку.
Подобно дворцу в целом, зал был устроен по образу леса. Но на этот раз строителям показалось мало придать стенам вид жмущихся друг к другу деревьев. Как в настоящем лесу на опушку выбегает молодая поросль, так и здесь деревца и кусты выходили из стен по одному, парами или целыми стайками, образуя укромные закутки, в которых можно было уединиться и отдохнуть на мягких диванах. С неживых ветвей свисали связки еловых лап, перевитых лентами — символ близящейся Ночи Всех Богов, когда время замирает, уступая место вечности. Под деревьями стояли столики с напитками и угощениями.
Я вдыхала ароматы хвои, пирожных и тяжелых вечерних духов, рассматривала платья дам, отмечая для себя изюминки кроя и отделки.
На балконе заиграл оркестр. Альрик повел Камелию танцевать, и надо признать, они неплохо смотрелись вместе.
Паркет заполнился парами. Музыка летела над залом, как летний ветер, со звуками скрипок сливались оживленные голоса. Праздник кружил голову. Прочь тревоги, долой печаль! Разве могла я вообразить, что когда-нибудь окажусь во дворце, на королевском балу, увижу столько чудес? Сегодня не буду думать о плохом. Я кошка, и это прекрасно. Не надо приседать, кланяться, краснеть, путаясь в правилах, и ждать, когда какой-нибудь кавалер, наверняка до ужаса неприятный, соизволит пригласить меня на танец. Я могу кружиться и подпрыгивать, как вздумается — в свое удовольствие и на потеху всем, кто меня видит.
— Смотрите, кошечка танцует!
— Давай, киса, пляши!
И я плясала от души…
Пока не заметила принца Гюнтера с его прихвостнями. Он стоял далеко и на меня не смотрел, но желание слоняться по залу вмиг улетучилось.
Успокаивало, что в зале есть кошачьи ходы. Можно сбежать хоть сейчас.
Я думала, эти ходы откроют мне все тайны дворца. Прошлой ночью вышла на разведку, для начала поставив себе простую задачу: повторить путь от вайнорского крыла до комнат кавалера Болли. И что же? Проплутала часа два и выбралась наружу совсем не там, где рассчитывала.
Этот лабиринт надо обследовать не спеша. И точно не сейчас.
А укрыться от недобрых глаз можно и на виду.
Пышные подолы, лаковые туфли, офицерские сапоги — тоже лабиринт. Его я одолела без труда и уже через минуту стояла на приствольной решетке у подножия дуба, ощущая лапами холод чугунных прутьев. Решетка прикрывала отверстие в полу, через которое поднимался к потолку могучий морщинистый ствол.
Его я одолела без труда и уже через минуту стояла на приствольной решетке у подножия дуба, ощущая лапами холод чугунных прутьев. Решетка прикрывала отверстие в полу, через которое поднимался к потолку могучий морщинистый ствол. Сколько же лет этому дереву? Неужели его посадили еще при строительстве дворца? И ни одного сухого сучка! В просветах решетки было видно темную комнату этажом ниже. Мне представилось, что весь огромный дворец выращен из корней этого дуба.
Примет ли дерево лета кошку, отмеченную богиней зимы?
Я прыгнула — и быстренько вскарабкалась на развилку ствола. Выше что-то застрекотало, мелькнул в листве пушистый хвост. Белка! С сердитым щебетом вспорхнули и унеслись куда-то вверх две маленькие птички. Я перебиралась с сука на сук, с ветки на ветку, стараясь больше никого не спугнуть, и мысленно уговаривала дуб: не бойся, я не обижу твоих маленьких жильцов, просто посижу тут тихомолком, и мы вместе посмотрим, что творится вокруг.
С высоты мне был открыт каждый уголок зала.
Вон королева-бабушка в окружении цветника дам. Вон Камелия танцует с дядей. А Альрик… надо же, с графиней Виртен! Кайсу, одетую в воздушное розовое платье, вел по паркету Дегеринг, возвышаясь над ней, как журавль над воробушком.
Фендрика Ойсина среди гостей видно не было. Потом я обнаружила, что у каждой двери, а их в зале оказалось целая дюжина, застыло по два гвардейца при полном параде, и одна из этих живых статуй, кажется, фендрик.
Взгляд легко отыскал основную группу вайнорцев. К ним присоединилась баронесса Хендевик. Всего за несколько дней эйланка стала своей в свите ее высочества. Принц-секретарь держался отдельно, притворяясь, будто ему нет дела до Камелии.
Пришлось несколько раз сменить наблюдательную позицию, прежде чем я увидела Рауда. Он отлично выглядел в модном облегающем сюртуке цвета темного шоколада, но не танцевал, предпочитая беседовать с двумя другими владыками стихий под сенью небольшой осины.
Отец и дочь Болли тоже были здесь. Пару кавалеру составила пышнотелая дама в желто-золотистом платье. Эмелону вел в танце граф Скадлик, явно довольный собой. Барышня не смотрела на него, отвернув в сторону изящную головку. Сегодня ее нарядили в алое. Фасон был подчеркнуто бальным, но когда всю жизнь шьешь свадебные платья, в каждой девушке в красном видишь невесту. А этот танец на главном балу года был красноречивее объявления о помолвке. Тем более, что стоило заиграть новой мелодии, граф пригласил Эмелону еще раз.
Глаз зацепился за знакомое розовое платье, и все мысли вылетели у меня из головы: Кайса танцевала с принцем Гюнтером! Сразу стало ясно, что это не танец, а издевательство. В пренебрежение всеми правилами, брат короля был без перчаток. Одной рукой он жестко стискивал в кулаке ладошку Кайсы, другой шарил у фрейлины по спине: вот его ладонь скользнула ниже талии, вот поднялась к голым плечам. Кайса вздрогнула, сбилась с шага, но Гюнтер потащил ее за собой, прижав к себе вплотную.
Должно быть, так он и ее пригласил — схватил за руку да выволок силой. Отказать принцу дочь мелкого дворянина права не имела, а вступиться за нее, не опасаясь наказания, мог только равный по положению. Но ни герцога, ни Камелии с Альриком поблизости не было.
Зато от дверей через зал бежал ригонский гвардеец!
Подбежал и вытянулся во фрунт, вскинув руку к парадной каске с козырьком и пикой на макушке. О чем он докладывал, за звуками оркестра и шумом толпы я не слышала, но в конце концов принц неохотно выпустил свою добычу и вслед за фендриком двинулся к выходу.
Кайса дождалась, когда он отойдет, и подхватив юбки, припустила к своим. А я поняла, что у меня болят когти — оказывается, я до предела вогнала их в кору дуба и сидела так все время, пока дело не разрешилось.
Внезапно музыка смолкла. Танцующие пары остановились и поспешили освободить центр зала. Вперед вышел король. В его руке был деревянный посох, похожий на ствол молоденького деревца, на котором зеленели пучки свежих листьев.
Посох ударил об пол, и по залу прокатился легкий гул, даже ветка подо мной загудела.
В ответ на этот призыв гости Зимнего бала, все как один, бросили свои разговоры, отставили бокалы и тарелочки с закусками и почтительно повернулись к королю.
— Вы знаете обычай нашего бала!
Должно быть, тут не обошлось без магии: голос Альрика взлетел под своды зала, и звезды закачались на своих невидимых нитях.
— Грядет Ночь Всех Богов, и в ее канун в самом сердце лета ровно на одну минуту я уступаю власть зиме!
Распахнулась дверь, и ввезли здоровенную колоду — такого дикого вида, будто сейчас из лесной чащи. На ее верхушке, на обломанном суку, сидела сова, совсем как живая, только в три раза больше. В мшистый бок колоды был врезан огромный циферблат с одной-единственной стрелкой.
Я думала, нас ждет тот же фокус, что Альрик проделал на первой прогулке с Камелией. Сейчас дуб начнет желтеть, облетать… Забраться, что ли, повыше, чтобы меня не заметили в оголившихся ветвях?
Но тут от отхлынувшей к стенам толпы отделился Рауд и со сдержанным поклоном принял у Альрика посох.
Сова на колоде открыла глаза и мягко ухнула.
В воздухе повеяло холодом — словно открыли окно, выходящее в зимний парк.
— Граф! Что же вы молчите? — весело сказал Альрик. — Напомните гостям, что надо загадать желание!
— Уверен, это всем известно, — отозвался Рауд прохладно, но учтиво.
По залу шелестом пробежал смех. Придворные решили, что это шутка. А мне стало тревожно. Не знаю, что Рауд должен сделать, но вдруг он не сможет? Что, если для этого нужен дар? Может, Альрик хочет выставить его на посмешище?
— Пока бьют часы, загадайте желание и держите его в уме! — закричал король. — Тогда боги вас услышат!
Уж не пьян ли он? Слишком его веселье отдавало безумием.
Гости взволнованно зашумели — они явно знали, чего ожидать, и предвкушали маленькое чудо.
Загадайте желание…
Ни на миг не поверю, что все может быть так просто! Но сердце против воли забилось быстрее.
Рауд стукнул посохом. Звук вышел глухим и слабым, однако живое деревце в его руке на глазах заледенело, став похожим на жезл, которым он укрощал метель над Лейром.
Посох стукнул опять — воздух наполнился хрустальным звоном. Солнце и луна померкли, свет звезд поблек, только цветные фонарики на дубе горели, как и прежде. В таинственной полутьме раздалось мерное: бом-м-м… бом-м-м… Это проснулись часы в колоде. Стрелка ожила и принялась отсчитывать срок новой забавы.
Перед носом у меня пролетела снежинка, потом еще одна. В следующий миг воздух наполнился пушистыми хлопьями. Я как будто попала в снежный шар… или в ледяное царство Нежи?
Снег закружился вихрями, и из них вырвались духи зимы. Над головами нарядных гостей с воем проносились ледяные волки, мчались витязи с синими пиками, а за ними, в снежном шлейфе — зимние твари всех мастей. Как ожившие картинки в книжке. Подлинной силы в них не было — только эхо, смутное, еле уловимое…
А если позвать Нежу? — пришла шальная мысль. От одного взгляда богини у беспечных придворных волосы встанут дыбом. Узнают тогда, что такое настоящая зима!
В белой круговерти вспыхнули искорки. Твари зимы исчезли, и над залом взвились снежные феи. Вот они были настоящими. Порхали, кувыркаясь в воздухе, смеялись, а с их крохотных жезлов сыпались и сыпались, будто снег, бело-синие огоньки.
Гости бала тоже смеялись, подставляли ладони, ловя эту волшебную пыльцу. Пойманные пылинки бледно вспыхивали, и люди замирали над призрачным свечением, словно видели в нем что-то осмысленное.
Я знала, как коварны феи-проказницы, но их шутки не были злыми. Я протянула лапу…
— Глупая! — пискнул тоненький голосок. Мелькнул перед глазами светящийся жезл и ткнул меня в темя, будто ледяной иглой.
Все стало белым. То ли пламя, то ли снежные поля — и я посреди этой белизны, сама бела, как снег. Маленькая фигурка Карин Эльс в платье цвета погребального савана кружилась в пустоте, счастливо смеясь, и ее белые волосы веером летели по ветру.
Вот как сбылось мое желание…
Часы пробили в последний раз, и видение сгинуло. Ухнула сова, звонко ударил об пол посох, и зал вновь залило ярким светом.
— Каждый из вас увидел свое, — раздался голос Рауда Даниша. — Я не властен над этими видениями. Их посылают боги.
— Надеюсь, вам понравилось? — прокричал Альрик, принимая из его рук посох, вновь ставший живым деревцем.
Нет, король не стремился выставить Рауда бессильным. Наоборот, он хотел показать, что зимой по-прежнему правит Белый Граф, и именно он отвечает за все, что творится за окном. А Рауд почему-то на эту роль соглашался…
Свое видение я решила всерьез не принимать и, тем более, не относиться к нему как к предзнаменованию. Но не думать о белой фигурке не могла. Что она означала? Что человеческое тело потеряно для меня — все равно что мертво? Или боги пророчили смерть не одному из тел, а Карин Эльс как таковой?
На этом потрясения не кончились.
Альрик сделал знак, и чиновники в дворцовых мундирах почтительно подвели к нему кавалера Болли с дочерью. Кавалер пыжился от гордости, задрав свою короткую бородку, на личике барышни застыла кукольная улыбка. Альрик взглянул на нее и вновь повернулся к залу:
— Господа! Сегодня у нас двойной праздник! Я рад взять на себя приятную обязанность объявить о помолвке графа Рауда Даниша-Фроста и девицы Эмелоны Болли!
Меня как молнией ударило.
Нет же! Это с графом Скадликом у нее должна быть помолвка! Он вился вокруг, будто слепень, он посылал подарки, о нем говорила старуха Гинаш, соблазняя Эмелону графским титулом. О нем, а не о Рауде Данише!
Который, между прочим, стоял с таким видом, будто его все это совершенно не касалось.
Болли сунулся к королю, в один миг превратившись из обласканного судьбой гордеца в угодливого холопа. Альрик засмеялся и хлопнул его по плечу.
— Разумеется, советник. Благородной девицы Эмелоны Болли!
Он подошел к своей бывшей фаворитке. Лицо короля мне было видно плохо, он стоял в пол-оборота, а Эмелона побелела так, что, казалось, сейчас лишится чувств, однако сумела присесть в безупречном реверансе. Альрик взял ее ручку, подержал и вложил в руку Даниша.
— Музыку! — велел он. — Граф, пригласите свою нареченную на танец.
Оркестр заиграл легкую красивую мелодию, какую часто исполняют на свадьбах. Музыка взмывала ввысь и искрилась, как морская волна в солнечный день, а мне хотелось, чтобы балкон под музыкантами рухнул.
Даниш и Эмелона вели себя в полном соответствии с этикетом — каждое движение, каждый жест отличались безупречностью. Их танец можно было показывать на уроках в гимназии. На губы Эмелоны вернулась вымученная улыбка, граф не утруждал себя фальшивым выражением радости. А я смотрела и не могла поверить. Зачем? Он же знает, что ему готовят!
Закончив танец, Даниш возвратил Эмелону отцу, даже снизошел до обмена парой слов с будущим тестем, а затем оставил обоих Болли. Но в какую бы сторону он ни двинулся, его сразу окружали придворные. Поздравляли, расспрашивали, ехидничали — или всего понемногу?
Через полчаса он не выдержал. Остановил лакея с подносом, залпом осушил бокал и покинул бальный зал.
Но я решила, что не дам ему уйти без объяснений.
* * *
Лакея с перевернутым бокалом на поднесе Рауд замечал уже не в первый раз, но подозвать не спешил. Перевернутый бокал означал: есть сообщение. А рядом с Раудом все время кто-то крутился. После королевского объявления, подобного грому среди ясных небес, его не оставляли в покое ни на минуту. Сейчас новоиспеченного жениха взяла в плен баронесса Кинглер и ее кружок престарелых сплетниц. От их въедливых расспросов и взглядов, горящих жадным любопытством, мутило.
Рауд решил, что терпел достаточно.
— Дамы, — он низко склонил голову. — Прошу меня извинить, но я должен переговорить с невестой! — И двинулся прочь, не слушая несущегося вслед кудахтанья.
На ходу сделал знак лакею. Тот услужливо приблизился. Рауд взял бокал с белым вином, не глядя бросил:
— Жди!
Вино было, как вода. Пока он пил — судорожно, быстро, на показ, лакей произнес, почти не разжимая губ:
— Вас ожидают в северном тупике Фиалковой галереи.
Рауд со стуком поставил пустой бокал на поднос, рядом с перевернутым, и решительным шагом направился к выходу. Пусть думают, что у Белого Графа нервы не выдержали и он бежит от позора.
Но что за срочность — прямо во время бала?..
Идти пришлось далеко. Фиалковая галерея, устроенная вдоль восточной стены дворца, была одной из самых уединенных. Здесь часто назначали встречи влюбленные пары, и Рауд не удивился, увидев в конце коридора даму, закутанную в кружевное покрывало. Если сюда забредет посторонний, решит, что у Белого Графа свидание. Дама прятала лицо, однако Рауд узнал госпожу Ламперк, компаньонку супруги министра Кальбера.
Госпожа Ламперк была давним агентом канцлера Соллена. Дождавшись, когда Рауд подойдет вплотную, она поднялась со скамьи в круглой нише, выстланной фиалками, и заговорила, приглушая голос:
— Тот, кто занимался интересующим вас делом, сегодня найден мертвым. Судя по всему, несчастный случай. Но известное вам лицо в сомнении. Здесь записано то, что погибший успел собрать. Бумага самоуничтожится, читайте скорее!
Она вложила ему в руку скатанный в трубочку листок и, подхватив юбки, торопливо удалилась.
Прежде чем вскрыть послание, Рауд постоял, прислушиваясь. Даже в лучшие дни он почти не чувствовал дворец — противоположные стихии взаимодействуют плохо. Однако присутствие соглядатая в опасной близости он уловил бы и сейчас.
К счастью, все было спокойно. Рауд развернул трубочку и вгляделся в мелкие угловатые строчки.
Из записки следовало, что Эйлейв Болли много лет занимался морской торговлей. Сам водил суда вокруг всей Оссидены, был своим человеком в морских княжествах, возил чай и кофе из Южной Земли и пряности с Закатных островов. Рауд кивнул: маршруты дальние и опасные, но смелый и ловкий человек мог сделать на них состояние.
Случалось, Болли не видели в Ригонии по несколько лет. Из одной такой длительной отлучки он привез красавицу-жену и новорожденную дочь. Члены команды, которых удалось разыскать автору записки, уверяли, что капитан выкупил танцовщицу из портового кабака в одном из южных княжеств и женился на нее — уж очень была хороша. Какого она роду-племени, никто сказать не мог. Болли звал жену Чи, а дочери дали эйланское имя Эмелона.
Вскоре Чи умерла. Дочь была очень на нее похожа, и Болли в малышке души не чаял. Из каждого плавания привозил ей разные диковины, но когда ему советовали осесть на суше, чтобы быть рядом с девочкой, отмахивался, говоря: я родился на море и умру на море. Однако семь лет назад ни с того ни с сего продал оба свои судна, купил виноградники, занялся винной торговлей и разного рода спекуляциями.
Агент Соллена не поленился выяснить обстоятельства и узнал, что за полгода до того на барк Болли пришел новый карго-мастер — помощник, ведающий учетом грузов. Некий Агмунд Хьяри, ушлый малый с мутным прошлым. Этот Хьяри был наполовину даз — как нетрудно догадаться по его фамилии. Со своими не знался. Но как у дазской братии водится, приворовывал у хозяина и жульничал с товаром.
Открылось это случайно, где-то на полпути от Закатных островов к Ригонии. Вышел скандал с поножовщиной. Хьяри чуть не зарезал хозяина, за что был высажен на необитаемом острове посреди океана. Ему оставили все, что положено в таких случаях, а сами благополучно вернулись домой. Члены команды в один голос клялись, что хозяин был доволен и полон планов. А буквально через месяц или два заявил, что с морем покончено.
"И вот что любопытно, — писал агент. — В Кайлане, на родине господина Болли, все уверены, что Агмунд Хьяри был его лучшим другом, чуть ли не побратимом, который погиб по его вине, о чем господин Болли глубоко сожалел. Движимый раскаянием, он поставил над могилой Хьяри, похороненного там же, в Кайлане, роскошный мраморный памятник. Хотя моряки, ходившие с господином Болли к Закатным островам, клянутся, что за Хьяри не возвращались и никаких сведений о его судьбе не имеют. У Хьяри осталась старуха-мать, и господин Болли пристроил ее кем-то вроде дуэньи к своей дочери".
Агент намеревался собрать все возможные сведения об Агмунде Хьяри и подумывал о вскрытии могилы…
Дочитывая последние строки, Рауд вдруг понял, что не один. Скомкал листок в ладони, ощутив, как тот рассыпается в труху, и быстро обернулся.
— Кошка! Что ты тут делаешь?
Ее мех был облаком лебяжьего пуха в снежных искрах, бирюзовые глаза горели негодованием.
— Давно ты здесь? — спросил Рауд.
Она недовольно мявкнула. Потом приподнялась на задних лапах и повернула голову к узкому кривому оконцу. Рауд вздохнул.
— Нет, Кошка, разговаривать мы сейчас не пойдем, прости. Я слишком устал.
Видела ли она госпожу Ламперк? Едва ли. А вот как он читал, наверняка видела. Но сердилась не из-за этого.
— Если тебя беспокоит видение… Что бы там ни было, не принимай его близко к сердцу. Это не пророчество, всего лишь придворная игра на Ночь Всех Богов.
Было забавно видеть кошку, сидящую на задних лапах, и Рауд против воли улыбнулся.
Пушистая красавица издала возмущенное "фррхх".
Она отлично поняла, что он пытается уклониться от ответа.
Рауд присел на корточки и взял ее за передние лапы, будто за руки, погладил шелковистую шерсть и горячие шершавые подушечки. Ее зрачки расширились, вспыхнув тысячью вопросов.
Рауд покачал головой.
— Я предупреждал, Кошка. Мне еще придется делать вещи, которые тебе не понравятся. Так надо. Не спрашивай ни о чем.
В кожу сейчас же впились острые коготки — и замерли. Глаза, яркие, как лучезары, смотрели требовательно и непримиримо. Рауд увидел в них отражение других глаз — синих, опушенных ресницами цвета темного меда, и ему вдруг захотелось рассказать то, о чем, кроме Альрика и членов семьи, знал только Варди Соллен.
— Когда я в который раз пришел просить за брата, Альрик сказал, что позволит ему уехать из страны, если я отдам свой дар. Я отказался. Меня учили, что сила, врученная нашему роду, дороже кровных уз и семейного долга. Нас всех этому учат. Мой отец, будучи в расцвете сил, уступил свое место мне, желторотому мальчишке, потому что в противном случае дар был бы утрачен. Так сказала ему богиня. Еще она сказала, что если он не уйдет, то потеряет сына… Я надеялся, что Альрик не посмеет изувечить Карстена. Но он запер семнадцатилетнего мальчишку в подземелье с висельниками. Наша мать…
Рауд замолчал, вспомнив, как графиня Даниш-Фрост швыряла ему в лицо яростные слова, как хлестала по щекам — и от этих пощечин осыпаться лед, сковывавший его изнутри.
— Словом, я понял, что едва не совершил самую страшную ошибку в жизни. Я вернулся в столицу, пришел к Альрику и сказал, что согласен. Но в наказание за строптивость он взял с меня слово однажды исполнить его просьбу. Помнишь — сослужи службу, потом скажу какую?
В тот момент Рауд думал, что король сошел с ума. О таком просят только боги, да и то в сказках.
Он тихо усмехнулся и провел большими пальцами по меху на кошачьих лапах.
— Когда был заключен брачный договор с Вайнором, Альрик вызвал меня и напомнил о нашем уговоре. Он потребовал, чтобы я женился на Эмелоне Болли. Не смотри на меня так, Кошка. Это все неважно. Мошенник Болли и все его хитрые комбинации мелочь по сравнению с тем, что…
Мелочь. Но агент, который сунул нос в его прошлое, сейчас лежит в мертвецкой.
Так и не закончив, Рауд сказал:
— Не думай, будто я несерьезно отношусь к твоему предупреждению. Я помню все, что ты мне рассказывала и буду настороже, обещаю. Не подсматривай за ним больше, это опасно. — А потом зачем-то добавил: — Если мне в самом деле придется жениться на Эмелоне Болли, этот брак будет лишь формальностью. Я не намерен подпускать к себе ни ее, ни ее отца, ни ее няньку. Ноги их не будет в Белом замке, а в Даниш-хузе тем более.
Кошка аккуратно подобрала коготки, не поцарапав ему рук, потом высвободила лапы, оскорбленно фыркнула и направилась прочь, задрав хвост, будто флаг.
— Подожди, — сказал Рауд. — Я провожу тебя в вайнорское крыло.
Когда он обменял дар на свободу Карстена, отец был вне себя. Но остыв, пришел к выводу, что должен доверять решениям сына — решениям, которые он никогда не принял бы сам. Дагрун Даниш скорее поднял бы открытый бунт и пошел под пули расстрельной команды, чем отдал дар кому-то, кроме родной крови. А Рауд сделал это.
Так может, таков и был замысел богини?
Именно поэтому, сидя на острове Сновидцев, который он никогда больше не сможет покинуть, отец не переставал верить, что род Данишей сохранит вторую половину своего имени — Фрост. Именно поэтому Рауд надеялся, что у него получится. На кону стояло куда больше, чем фамильная гордость.
Правда, сама Нежа не спешила обнадежить своего избранника. Всю первую половину зимы она выказывала ему полное презрение.
А потом — послала Карин…
Зачем? Может, для того, чтобы в решающий момент дать опору?
* * *
На следующее утро Рауд снова повез меня в город. Должно быть, остаток ночи после бала он не спал — лицо было бледным, под глазами лежали тени.
На этот раз нашей целью стал угрюмый чумазый трактир, больше похожий на воровской притон, какими их описывают в книгах. Тут тоже было почищено. Не так хорошо, как у приюта Хальфорда, но на обветшалую тесовую крышу не давила снежная толща, к крыльцу и дворовым постройкам вели ровные дорожки.
Дверь черного хода открыл щуплый мальчишка в мятой курточке, буркнул басом: "Наверх", — и удалился вразвалку. Рауд сразу предупредил, что возьмет меня на руки, чтобы не пришлось идти голыми лапами по грязным вонючим ступеням. В недрах трактира, несмотря на ранний час, слышались пьяные голоса и стучали кружки, но на лестнице нам никто не встретился.
На втором этаже в просторной, неожиданно чистой комнате обитала настоящая дазская шаманка. Не такая старая, как матушка Гинаш, но пожившая — с лицом цвета ореховой шкурки, глазами, как воды северных морей, и сединой в неопределенно-темных, аккуратно подобранных волосах с вплетенными в них бусинами и перышками, такими мелкими, что сразу и не заметишь.
Колпака с монетами она не носила. Одета была в зеленое шерстяное платье с кокеткой, обшитой черно-красной тесьмой. На груди тонкие костяные бусы со священными символами, на руках по браслету. Когда она двигалась, из-под ворота и рукавов выглядывали тусклые темные узоры, какие рисуют на коже иглами и краской. Но это если приглядеться. А так — обычная женщина. Встреть я такую на улице, не нашла бы в ней ничего особенного. Только пахла дазка незнакомыми горькими травами, и запах этот навевал мысли о луговых просторах и диких стадах.
Она без спросу запустила грубые пальцы мне в опушку шеи и выдернула клочок шерсти. Послюнявила его, раскатала в пальцах, потом закрыла глаза и долго раскачивалась, что-то мыча себе под нос.
Рауда это нисколько не удивило. Он положил руку мне на плечи, предлагая ждать.
— Вижу твое тело, — сказала шаманка низким голосом. — Молодое тело, красивое. Живое пока, не ослабело даже. Значит, крепко веришь. Это хорошо.
Шарик на моей груди вдруг засветился. Стены комнаты раздвинулись, встали темным лесом по одну сторону, седыми горами — по другую. А между ними раскинулась равнина, покрытая редкой зеленью поверх старой пожухлой травы. Тут и там возвышались валуны, подернутые инеем.
На самом большом, скрестив ноги, сидела девушка в штанах и рубахе из мягкой кожи с бахромой на подоле и рукавах. Ее лицо, расписанное цветные узорами, светилось, будто озаренное солнцем, хотя небо было затянуто слоистыми облаками.
Пожилая шаманка тоже никуда не делась, как и Рауд Даниш, устроившийся на тахте рядом со мной, но оба они стали прозрачными, словно привидения. Обстановка трактирного жилища размылась и поблекла. Это было, как во время наших с Раудом разговоров через снежные шарики, только наоборот: реальный мир казался призрачным, а призрачный — реальным. Лишь запахов в нем не было.
— Это Зыбь, — голос девушки-шаманки звучал молодо и нежно. — Место, где все так, как ты хочешь. Сюда можно призывать духов, и они придут, и будут служить, пока ты веришь…
Облака над горами заклубились, из них поднялся могучий великан и уселся на горную гряду, как мальчишка на забор. Страшно почему-то не было.
Я попробовала увидеть себя человеком — как видела кошкой Ночкой в снежном шаре Рауда. Воздух сгустился, в нем проступил вышитый подол и тут же расплылся клоком тумана. Потом возникли ноги в нарядных туфлях, потом пышный рукав. Призрачные части моего облика появлялись и таяли, не желая собираться в живую и настоящую Карин Эльс.
— А вот тут веры тебе не хватает, — сказала шаманка с сожалением. — Для тебя это сказка.
Она подняла руку, щелкнула костяными кольцами на пальцах, и туман вмиг свился в мое человеческое тело. Но я так и осталась кошкой — и смотрела на себя саму со стороны, как смотрела на куклу в шкафу королевы-бабушки.
Новый перестук колец — и кукла исчезла, и растворился облачный великан над горами.
— Помочь я тебе не могу, — сказала шаманка. — Тело твое, и власть над ним — твоя. Ты одна найдешь к нему дорогу. Для тебя оно, как манок для зверя, как для путника огонь в ночи — свет там, где для других темно. Я могу научить тебя ходить в мир духов, но на это нужно время, а ты веришь, что времени нет. Я могу научить тебя верить по-другому, но для этого тоже требуется время, много времени. Я могу взять тебя в мир духов, но ты будешь там как слепой котенок, а мне не по силам заставить тебя видеть…
От ее мягкого напевного голоса начала кружиться голова, лес и горы перед глазами подернулись дымкой.
— Есть и другой способ. Темный способ. Чтобы кошка стала женщиной, нужна кровь кошек и кровь женщин, лучше твоего рода, и не одной, а сколько потребуется. Но за этим не ко мне. Я темной волшбы не вершу, темных духов не зову и другим не даю. Да и ты, вижу, не из тех, кому нет дела до цены…
Я затрясла головой сразу во все стороны, не понимая, каким жестом вернее передать свое отношение к этому так называемому способу. Да лучше самой под нож лечь!..
Шаманка кивнула, усмехнулась, а потом ее глаза вновь стали холодными.
— Гинаш Хьяри — так зовут ту, что заточила тебя? Гинаш — это не имя. По-нашему это значит "ничей", "без рода". Тот, кого изгнали, или кто сам ушел, или род его свелся на нет. А хьяри — это зверь такой из преданий.
Она указала головой на равнину. Там, шагах в тридцати от нас, бежал то ли лис, то ли волк, то ли собака. Часто мелькали длинные лапы, серовато-рыжая шкура сливалась с прошлогодней травой.
Со спиной у зверя было что-то не так. Я не успела понять, что именно, когда он вскочил на валун, оттолкнулся и взлетел, развернув кожистые крылья.
В воздухе зверь стал похож уже не на лиса, а на летучую мышь, даже длинная морда сплющилась. Он описал круг в бледной вышине и, снизившись, понесся прямо на нас, издавая клекот и тявканье. У него были выпуклые черные глазки и оскаленная пасть, как у Грыза.
Шаманка сложила пальцы щепотью и дунула — точно как ведьма Гинаш тогда, в доме Снульва, и даже в этом ненастоящем мире, где ничего не страшно, меня окатило волной ужаса.
Зверь исчез.
— Тень, — сказала шаманка. — Эхо. То, чего больше нет. А ты есть. И тело твое есть, пока ты не теряешь веры.
Она скатала вырванную у меня шерсть в тонкий жгутик, отцепила от своих волос бусину, вдернула жгутик в отверстие и завязала на три узелка. Вдруг оказалось, что я сижу на валуне вместе с шаманкой. Она повесила бусину мне на шею рядом со снежным шариком — и бусина приросла к ремешку, словно тут ей и место.
— Когда шаман уходит в трудное странствие, он берет с собой амулет, в котором есть частица его тела. Этот амулет привязывает дух шамана к земле и позволяет найти дорогу назад.
Мир вздрогнул и схлопнулся до комнаты в старом трактире, показавшейся до обидного тесной. Вместо гор — стены, вместо неба — низкий, плохо оштукатуренный потолок, вместо гибкой девушки, похожей на змейку, — потрепанная жизнью женщина с низким голосом.
— Ищут тебя, — сказал она. — Глаза белые и глаза желтые, чужая кровь и родная кровь. Белые глаза — к худу, желтые — к добру. Хочешь, скажу желтым, где ты?
Родная и чужая. Мама и… секач? Так вот что значили те глаза во сне!
Из тьмы ночных видений дохнуло забытой угрозой, и я на миг перестала дышать.
А потом от души помотала головой.
Шаманка ничего не сказала, но мне показалось, что ответ ей не понравился.
А Рауду не понравился вопрос.
Как только мы отъехали от трактира, он строго поинтересовался:
— Ты все рассказала мне, Карин?
"Можно подумать, вы мне все рассказываете!" — буркнула я.
Потом махнула лапой и выложила ему про маму и секача, готовая к тому, что сейчас он развернет сани и поедет не во дворец, а… может быть, обратно в трактир. Попросит шаманку присмотреть за мной, чтобы не рисковать своими планами. Если секач обвинит кошку Белого Графа, будет страшный переполох. Скандал! Разбирательство…
— Лучше бы ты сказала об этом раньше, — нахмурился Рауд. — Но не бойся. Сквозь Щит дворца секачу не пробиться. Просто помни, что засыпать вне дворца тебе нельзя.
Я вдумалась в то, что узнала. Секач ищет меня во сне? Выходит, он сновидец? Или… Да нет, не может он быть фантумом!
Оказалось, может.
— Как ты думаешь, что происходит с изобличенными фантумами? — спросил Рауд. — Не все они преступники, хотя у большинства темная природа рано или поздно берет верх. В прежние времена многих высылали на север под особый надзор, в самые дикие месте. Тех, кто не хотел уезжать, отсекали от Небыли. А некоторых забирали к себе служители Дакха. Что с ними делали, не знаю, это тайна храма. Известно, что они теряли тело зверя-фантума, но сохраняли способность ходить по снам, а их жизнь подчинялась одной цели — служить храму. Поскольку в наши дни фантумов почти не рождается, храм берет на службу оборотней, преступивших закон…
От этих слов я поежилась.
Сколько же тайн хранит наш мир! Жила бы у себя в Свеянске, гуляла ночами по крышам и ничего этого не знала.
Бусину, данную шаманкой, Рауд отцепил, внимательно осмотрел и прицепил обратно. За эту бусину шаманка запросила двести марок, а во сколько обошелся ему наш с ней разговор в Зыби, я даже спросить побоялась.
Сани выехали на торговую улицу и приостановились у мужской галантереи.
В карету, отдуваясь, забрался человек, оказавшийся самым настоящим ученым магом. Под шубой у него пряталась академическая мантия, а в саквояже — всевозможные инженерно-магические приспособления.
Маг сообщил, что его научные интересы лежат в области незримых миров и спиритуальных практик, а потом битый час прикладывал ко мне свои хитроумные инструменты, задавал вопросы через Рауда, что-то обдумывал, прикидывал. На шаманский амулет он скривился, но махнул рукой: "Лишним не будет".
— Если бы вы пришли ко мне в первые сутки, — вздохнул он наконец, — можно было бы попытаться обратить процесс, а теперь остается уповать на, так сказать, метод, предложенный богами.
Он снял пенсне и потер мясистый нос.
— Мне не нравится, что вас адресовали сразу к Двуликому. Он самый сложный и непредсказуемый из богов. Бог выбора, бог всех богов. Он тоже может потребовать свою цену, и такую, что вам не захочется платить.
Бог выбора? Как будто у меня есть выбор!
— Боги вообще непредсказуемы. Тем более в такую ночь, когда все лики собираются в один и распадаются заново, боги выходят к людям, а люди становятся богами. Хотел бы я присутствовать при этом явлении. Восьмой год подаю прошение в храм, но пока безрезультатно.
Маг вздохнул опять, пожелал мне удачи и откланялся.
"Что он имел в виду?" — спросила я Рауда.
— Что в жизни есть вещи, не поддающиеся познанию… — последовал ответ. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему в храме, который носит имя всех богов, распоряжаются ули Двуликого?
"Потому что он отец всех богов".
— Или потому что он и есть все боги. Это старое учение, с некоторых пор переведенное в разряд тайного знания, которое доступно служителям богов, магам не ниже восьмого уровня и владыкам стихий. Согласно этому учению, Двуликого полагается называть Многоликим…
И я вспомнила! Одна из сказок, которые читала внуку Старая Хель, так и называлась: "Сказка о Многоликом". Самая необычная из историй о богах, поэтому я ее и запомнила.
"Жил он на небе, но сказало небо: слишком ты тяжел, не могу я тебя держать. И пришел он на землю, и было у него много лиц. Одно светлое, другое темное, одно молодое, другое старое, одно мужское, другое женское, одно холодное, другое горячее, одно твердое, другое мягкое — и еще множество лиц. И были у него все силы мира, и прогибалась твердь под его стопами, и изливался из недр жидкий огонь, будто кровь. И сказала земля: тяжела твоя сила, нет у меня мочи носить тебя.
Тогда он повернулся вокруг своей оси столько раз, сколько дней в году, и столько раз, сколько ночей в году, и каждый раз у него было новое лицо, и каждый раз выходил из его рта сын или дочь и забирал себе это лицо. Так родились боги, и у каждого было по одной силе, и разошлись они по земле, и стали повелевать кто дождями, кто морями, кто лесами, кто огнем, кто водой, кто жарой, кто стужей. Но дни в году кончились, и ночи в году кончились, а у бога осталось еще два лица… Сделался он легким и снова поднялся на небо.
Стали дети его плакать и просить, чтобы он вернулся, и он сказал, что ровно через год в эту же ночь преграда между небом и землей падет, и он спустится к ним, и пусть все придут, чтобы чтить его. Так появился праздник Ночь Всех Богов".
— Считается, что в эту ночь все боги собираются воедино, становясь одним существом — Многоликим, — сказал Рауд. — Соответственно возрастают и его силы. Поэтому он может исполнить любую просьбу. Если пожелает, конечно.
А если не пожелает?
— Скорее всего, просить не потребуется. Ты просто войдешь в Лабиринт Судеб, перед тобой откроется Врата Вечности, я тебе о них расскажу. Через эти Врата ты проникнешь в Небыль и соединишься со своим телом так, как делала всегда.
Рауд произнес это уверенным тоном, хотя мы оба знали, что не все так просто. Оставались еще Нежа, Свен и Свяна с их загадочной службой. И церемония, на которую Рауд возлагал надежды столь большие, что в них даже бессловесной кошке признаться нельзя.
Его рука легла мне на шею; пальцы мягко перебирали мех, почесывая горло и загривок, ладонь скользнула по спине… И резко отдернулась.
— Прости, забылся.
Я посмотрела на его озабоченное лицо.
"Да что там, гладьте. Вам это нужно", — и аккуратно взобралась к нему на колени.
Подумаешь, мужские ноги. На груди я у него лежала, теперь на ногах полежу. Какая разница?