ГЛАВА 14, в которой все становится совсем хорошо, а главное, правильно

На Ночь Всех Богов Вилька загадала себе чудо. Она молилась всем богам сразу — и непонятному Двуликому, и морозной Хозяюшке Зиме, даже Свену и Свяне, хотя думать о замужестве ей вроде бы еще рано.

Она просила: "Заберите меня отсюда!" Куда — Вилька и сама не знала. Туда, где ее будут досыта кормить, где ей будет тепло спать. Где не надо бояться, что ее ударят или зажмут у стены, чтобы облапать. Порой Вилька завидовала сказочной Сиротке, которая обернулась снежным духом и ушла с Богиней в ее северные чертоги, чтобы сидеть там в вечной ночи и любоваться огнями на небе, не зная ни тепла, ни солнца, но и боли тоже не ведая. "Приди, Богиня, — шептала Вилька, сжавшись на соломе в углу сарая. — Возьми меня!"

И Богиня пришла.

Ровно через неделю к трактиру подлетела четверка белых лошадей, влекущая санную карету с гербом. В гербах Вилька не понимала, но видно было, что карета богатая, лошади сытые. Злыднины работники на дворе возбужденно зашушукались.

Из кареты вышла барыня в голубых соболях. Вернее, не вышла, а выпрыгнула без поддержки слуг. Ловко, будто кошка — и снег под расшитыми серебром сапожками не хрустнул. Барыня была молодая, красивая, статная; из-под шапочки вились локоны цвета холодного золота.

Рван и Хапун кинулись распрягать, но кучер, здоровенный косматый детина, ухмыльнулся, поигрывая кнутом:

— Ни к чему! Мы ненадолго.

А барыня с двумя слугами, такими же здоровыми, только безбородыми, пошла к трактиру. Увидела Вильку, остановилась — и позвала по имени!

Сердце у Вильки сперва обмерло от испуга и изумления — как вышло, что такая великолепная барыня знает ее имя? А потом забилось радостно и сильно. Потому что раньше самой Вильки поняло, что это и есть то самое чудо, о котором она просила.

Барыня ласково улыбнулась:

— Хочешь, я увезу тебя отсюда?

— Хочу! — выдохнула Вилька.

Тут на крыльцо выскочила Злыдня, то есть госпожа Скурк. Ей, видно, доложили о знатной гостье.

Злыдня сразу поняла, что к чему, и заголосила:

— Ой, кровиночку мою забирают! Бедную дитятку, сестрину дочку! Я ж ее растила, холила, ночей не спала, монетку последнюю от сердца отрывала, от себя, от детей своих…

— Сколько? — сверкнула бирюзово-синими глазами барыня.

Вилька поежилась: на дворе будто враз стало холоднее. Хотя после Ночи Всех Богов зима смирила свой норов. Мороз ослабел, дни стояли тихие, ясные, даже сугробы сделались меньше. Видно, Белому Графу удалось наконец поладить с Богиней.

— Я свою кровиночку не продаю! — взъерепенилась Злыдня, но вострые глазки так и забегали от жадности.

— Так я ее даром заберу!

Барыня взяла Вильку за руку, а барские слуги сделали каменные морды.

— Пятьсот! — выпалила Злыдня.

Барыня повернулась к одному из слуг и что-то тихо сказала. Тот, порывшись за пазухой, подал хозяйке пару длинных бумажных ассигнаций.

— Тут двести.

— Люди добрые! Смотрите, что делается! Среди бела дня как липку обдирают! — заголосила Злыдня. — Пятьсот. И золотом.

Красивые русые брови барыни грозно сошлись над переносицей.

— Бери, сколько дают, и радуйся! Или завтра на тебя наденут кандалы — мне мой снежный соглядатай многое о твоих делишках нашептал!

Барыня повернула голову к дальней стороне двора — там у забора снег лежал чистый, непритоптанный. Из него поднялась, слепилась кошка и побежала через двор. На ходу ее шкурка из искристо-снежной сделалась черной, гладкой, атласной. И совсем живой!

Вилька эту кошку сразу узнала. Та самая, что месяц назад приходила к ним в трактир и Пруну, сожителю Злыдниному, кровь пустила. Ох, и бушевал он потом! А Вилька просила богов, чтобы с кошкой все было хорошо.

Кошка добежала до загона мамок, перекрасилась обратно в белую и рассыпалась снегом.

Только тут до Вильки дошло, о чем шушукались работники при виде богатых саней, какие слова повторяли: "Белый Граф! Это герб Белого Графа!"

Теперь же по двору отчетливо пронеслось:

— Белая Графиня!..

Никто и пикнуть не посмел, когда барыня увела Вильку в карету.

В карете все было синее и снежное. Вилька обмирала на краешке дивана, боясь своими грязными руками, нищим платьицем и грубыми башмаками осквернить такую красоту.

В это время барынин слуга сходил со Злыдней в дом и вынес Вилькину метрику.

Барыня погладила Вильку по голове:

— Не бойся. Теперь все будет хорошо.

И улыбнулась какой-то своей мысли.

* * *

Когда-то даром зимы и Белым замком владел старинный ригонский род Хладов. Но к приходу вайнов от него остались только древний старик и его правнучка, не отмеченная Богиней. Один из ближних воинов Вайнмара, первого вайнского короля, был сильным магом зимы. Он женился на правнучке старого Хлада, получил от Нежи дар, от короля — графский титул и назвался Фростом, на вайнский лад. Однако удача Фростов оказалась недолгой. Внук первого Белого Графа погиб в битве с ланнами, не оставив наследников, и дар отошел ригонскому роду Данишей. Вместе с титулом, именем Фрост и всеми владениями, среди которых был и Белый замок под Альготой — еще одно чудесное творение древних зодчих.

Сюда и привез меня Рауд прямиком из Храма Всех Богов.

Увидев замок из окна кареты, я ахнула. Казалось, великан сдвинул вместе сотню торосов и увенчал их клыками ледяного дракона, затем призвал армию фей, чтобы украсить стены прекрасными цветами, птицами и животными, а после сама богиня зимы дохнула на них морозным дыханием, покрыв изящные барельефы инистым мхом.

Внутри тоже все было снежно-белым — жилые комнаты, залы, лестницы, переходы, галереи, даже подвалы. Чтобы не сойти с ума от сплошной белизны, мебель обили яркими тканями, всюду положили пестрые ковры, развесили портьеры приятных глазу цветов, расставили кадки с живыми растениями и вообще постарались придать убранству как можно более летний вид.

После всех чудес, которые я успела повидать, привыкнуть к Белому замку оказалось не так трудно, но все равно временами мне становилось не по себе.

Наверное, потому что я была одна. Рауд жил в Летнем дворце, улаживая всевозможные дела с Альриком, Королевским Собранием, канцлером Солленом, который снова занял свой пост, другими владыками стихий и вайнорцами. За две недели нашего странного брака он появился в Белом замке лишь трижды, вел себя так, будто мы женаты сто лет, но ни разу не остался ночевать и не заговорил о моем будущем, лишь делился новостями.

А новостей было с избытком.

Оказывается, когда Альрик спросил баронессу Хендевик, кто отец Эмелоны, та ответила: "Герцог Колгг-Скрапп или король Альгредо — на ваш выбор". То-то Альрик поразился!

Герцог в самом деле был готов удочерить барышню Болли. В конце концов, что мешало ему поддерживать отношения с Гелеоной и после ее бегства из Эйлана? Баронесса предложила подождать: "Сперва узнаем у Альгредо, не захочет ли он признать Эмелону своей". Одиннадцать сыновей — это хорошо, но дочери для династических браков тоже нужны. Союз с Ригонией мог принести Эйлану немалые выгоды, и теперь баронесса и канцлер Соллен делали все, чтобы Альгредо это понял. Герцог Клогг-Скрапп ухал в Вайнор — держать ответ перед королем Бертольдом, который был очень недоволен своеволием дочери и кузена.

Да хранят нас светлые боги! Альрик, может, и не лучший на свете король, а все же хорошо, что Ригонией правит не Бертольд и не Альгредо.

Принцу Фьюго надоело смирять свой горячий нрав. По дорогам, свободным от снежных заносов, он быстро добрался до крепости Касль и вызвал на поединок принца Гюнтера. Те, кто видел, как это происходило, рассказывали, что эйланец играл с братом Альрика, как кот… не с мышью даже, а с комком пряжи, не способным ни увернуться, ни убежать. Сперва он исполосовал Гюнтеру лицо, затем нанес такую рану, которая навсегда избавит негодяя от интереса к хорошеньким фрейлинам и женскому полу вообще. После этого Фьюго с Камелией спешно покинули Ригонию, и Альрик не препятствовал их отъезду.

— Как жаль! — сокрушался канцлер Соллен. — Она могла бы стать прекрасной королевой. Может быть, второй Клотильдой!

— Невелика премудрость, — усмехнулась в ответ баронесса Хендевик. — При умных советниках любая станет второй Клотильдой.

Было уже решено, что после женитьбы Альрика на Эмелоне именно баронесса займет пост главной гоф-дамы при новой королеве.

Женитьба откладывалась до тех пор, пока не будет объявлено о принадлежности невесты к Вайнорскому или Эйланскому королевскому дому. Не мог же король Ригонии в самом деле взять в жены "коробейницу"! Помолвка, заключенная по воле Свена и Свяны, к браку не обязывала. Но узоры на ладонях не исчезнут до следующей Ночи Всех Богов, и если обрученные Свеном и Свяной захотят связать свою жизнь с кем-то другим, им придется ждать целый год.

Кайса и фендрик Ойсин долго раздумывать не стали. Они обвенчались на третий день после праздника, Ойсин тут же подал в отставку и вместе с молодой женой уехал в поместье, выделенное Альриком ей в приданое. А на днях король пожаловал бывшему гвардейцу титул и земли, принадлежавшие прежнему владыке дождя. В родовой усадьбе Регенскуров имелась фамильная часовня, где Ойсин мог говорить со своей богиней и познавать нежданно обретенную силу.

Король Ригонии, казалось, все больше становился другим человеком. Может быть, таким, каким был прежде — не мне судить. Он подписал указ о возвращении из ссылки Карстена Даниша и даже попросил у Рауда прощения.

Сама я встречи с Альриком побаивалась. Но королева-бабушка захотела со мной увидеться. Пришлось ехать во дворец.

Я не знала, чего ждать и, когда входила в будуар, заставленный куклами, ладони у меня позорно вспотели. Однако все прошло благополучно. Мы пили чай, ели суфле, королева расспрашивала меня о жизни и о том, каково это — быть кошкой.

В разгар беседы явился Альрик. Не берусь сказать, было это случайностью или король знал, кого найдет в гостях у бабушки. Он рассыпался в комплиментах, сожалея о том, что наше знакомство началось при неблагоприятных обстоятельствах, и выразил желание видеть меня при дворе.

— Еще не женился, а уже заглядываешься на других, — цокнула языком королева-бабушка. — Думаешь, твоя коробейница будет это терпеть? Смотри, поколотит кочергой!

Альрик счастливо рассмеялся и поцеловал ее в лоб.

В коридоре меня поджидал Кавалер, и я обнаружила, что понимаю по-кошачьи даже в человеческом теле. "Ур-р, жар-ркий Сахар-рок! — пропел он. — Твой зимний двуногий кот слишком силен. Др-раться с ним я не буду. Но если он тебе надоест, пр-риходи, нам будет хор-рошо!"

Хвостатый сердцеед не видел, как из-за угла выглянула Шоколадка. Подмигнула мне, а потом уставилась на кота неотрывным оранжевым взглядом. Так победитель смотрит на законный трофей.

В первый же день Рауд дал мне полный доступ к гардеробу старшей графини Даниш, и я быстренько перешила на себя пару платьев. Затем пришлось ехать в город, чтобы заказать новые. Рауд настоял. В моем распоряжении оказались лучшие модистки Альготы, в том числе госпожа Кольд. На ней я и остановила выбор. Из тех самых соображений, о которых говорила недоброй памяти ведьма Гинаш — престижа ради.

Хотя затея была мне не по душе. Неужто я приличных нарядов себе не сошью? И Рауда вводить в лишние расходы не хотелось. Но я же теперь графиня. Пусть лишь по названию.

Сперва госпожа Кольд и ее помощницы задирали нос — им было прекрасно известно, что Белый Граф женился на безродной. Само собой, они собирались все решать за меня. Но я была дотошна и въедлива. Как можно заказывать одежду, не зная всех деталей фасона, не видя тканей и принадлежностей? А когда под видом андайского шелка мне попыталась навязать верленский, который в два раза дешевле, я выразила хозяйке ателье свое разочарование. После этого она извинилась и сменила тон.

Ждать заказа предстояло месяц — у госпожи Кольд очередь, и я проехалась по лавкам, чтобы купить тканей. В конце концов, никто не сошьет для меня лучше меня самой. Заодно будет чем себя занять. Тем более, у меня появилась помощница и ей тоже требовались обновы.

Первые дни Вилья, или Вилька, как она себя называла, ходила за мной по пятам. Белый замок пугал девочку. А еще она очень просила показать ей черно-снежную кошку, которую я создала, чтобы сбить с толку хозяйку трактира.

Мне и самой нравился этот трюк, так отчего не повторить? Кошка вышла загляденье, я гордилась собой. Но Вилька была огорчена, узнав, что это лишь порождение снежного шара, который дал мне с собой Рауд.

Чуть было не призналась ей, что я оборотень! Однако спешить не стоило. Пусть сперва освоится.

А пока я учила Вильку шить, кроить, изготовлять украшения — и читала на ночь сказки.

Читать она умела и сама, но за три года у госпожи Скурк отвыкла, а когда я пыталась усадить ее за книжки и тетрадки, убегала резвиться с детьми слуг. Зато шить ей нравилось. Как-то я обмолвилась, что была портнихой — и она посмотрела на меня с таким благоговением, словно я призналась в близком знакомстве с богами.

С Вилькой было веселее. И с ней было просто.

Управляющий, господин Слефсон, и его жена, оба холодные и строгие, как сам Белый замок, относились ко мне со всей почтительностью, подобающей графине Даниш-Фрост, и от слуг, видно, требовали того же. Порой я ловила косые взгляды, замечала, как перешептываются горничные и лакеи, но внешне все вели себя безупречно. А поговорить по-свойски, запросто было не с кем. Может, удастся сблизиться с госпожой Слефсон? Она, как положено, взялась знакомить меня с хозяйством замка, и я во все добросовестно вникала — я же не Вилька.

Только всерьез ли это? У меня нет подстроенного родства с аристократической семьей, и нет герцога, которому вздумалось бы меня удочерить. Брак, заключенный по воле богов, по их же воле может быть и расторгнут — ровно через год в Храме Всех Богов. Мне отдали комнаты хозяйки замка. Но мать Рауда вернется вместе с его братом, и что тогда?

Пусть он скажет наконец, кто я — жена или… просто кошка, которую пустили в дом переждать ненастье!

Я думала об этом, стоя на длинном балконе и любуясь ступенчатыми башнями западного крыла, озаренного лучами заходящего солнца. Золотисто-розовый свет заливал сахарные стены, ледяные зубцы, балкончики в живописных сосульках и купол часовни Нежи немного поодаль.

Рауда я сегодня не ждала и, услышав, как за спиной отворяется дверь, решила, что это Вилька. Набегалась во дворе и пришла рассказать что да как.

Но это был он — Белый Граф. Глаза — сапфиры, волосы — снежный вихрь, доха из полярного волка — чистое серебро. Теперь-то я видела, каково истинное великолепие этого меха!

— Замерзнешь, Кошка, — Рауд скинул доху и набросил на меня.

В одной кашемировой шали и правда было холодновато.

— Почему ты зовешь меня Кошкой?

— Тебе не нравится?

Он подошел и встал рядом, с удовольствием жмурясь на закат.

— Сегодня Альгредо прислал два письма. Одно Альрику, в котором говорит, что будет рад видеть его зятем, а другое Эмелоне, и оно начинается словами: "Наша дорогая, счастливо обретенная дочь". Все, дело сделано! Теперь можно отдохнуть.

Рауд обеими руками оперся на белые перила и некоторое время стоял так, глядя вдаль. Потом повернулся ко мне:

— Прости, что бросил тебя одну.

В закатном свете его кожа приобрела прежний теплый оттенок, синие глаза сверкали нечеловечески ярко.

— Белый замок красивое место, Кошка. Но как ты смотришь на то, чтобы поехать в Даниш-хуз? Там гораздо уютнее. Мама с Карстеном тоже вернутся туда.

Что тут скажешь? Знакомство с графиней Даниш будет пострашнее, чем встреча с королевой-бабушкой и даже с самим королем!

— Не бойся, ты ей понравишься. Мама давно хотела, чтобы я женился.

— Рауд, подожди. — Я столько дней готовилась к серьезному разговору. Готовилась — и поняла, что не готова. — Ты спас меня, и я благодарна тебе за это. Но что дальше? Мы оба знаем, что твои родители не одобрят и не примут меня. Я не гожусь тебе в жены на самом деле!

— Почему? — спросил он на удивление спокойно. — Есть какая-то причина?

— Какая тут причина! Ты граф, я портниха. Манерам меня учили в гимназии Свеянска. Даже представить боюсь, какого мнения обо мне королева-бабушка!

— Славная девушка, не ломака — так она сказала.

Он хотел улыбнуться, но посмотрел на меня внимательно и передумал.

— Пойдем-ка в дом.

В гостиной Рауд снял с меня доху, и мы сели на диван.

— Вижу, что надо было поговорить об этом раньше, — он вздохнул. — Послушай, Карин. Никто не родится со сводом правил в голове. Канцлер Варди Соллен до восемнадцати лет жил в нищете среди батраков и считал себя бастардом. Так захотел его отчим. Когда отчим умер, Соллен сморкался в кулак и читал по слогам. А через год ко двору был представлен блестящий юноша, восхитивший всех манерами и учтивой речью.

Рауд взял меня за руки.

— Кому и как кланяться, какой вилкой есть фрикасе, а какой — лангет, всему этому можно научиться. Но нельзя научиться благородству души. Карин, мы недолго знакомы, и я не буду говорить, что влюблен без памяти. Но ты мне нравишься, очень нравишься… И я знаю, что ты за человек.

— Я кошка, — сорвалось с губ.

Я не собиралась раскисать. Я хотела быть сильной, здравомыслящей, готовой принять любое решение Рауда как должное и строить свою жизнь дальше — с ним или без него. Хотела, да не смогла.

Он, может, и не влюблен, но я-то, я… когда успела?

В груди было тесно и горячо, глаза предательски щипало. Душа впитывала каждое его слово, как сухая земля дождь, и каждому верила — но в то же время боялась верить. Это слишком хорошо, так не бывает!

— И что за кошка, — добавил Рауд серьезно. — У тебя есть сердце, и совесть, и отвага. Ты умеешь понимать и верить. И делать то, что считаешь правильным, несмотря ни на что. Все прочее можно наверстать. У тебя… у нас, для этого целая жизнь.

— Я кошка, оборотень, — повторила я. Надо было сказать об этом, как есть. — Ты сам знаешь, что нас не любят. И я простолюдинка. Тебя всегда будут попрекать мной.

— Пускай! — рассердился он, крепче сжав мои ладони. — Если я чему-то научился за эти полгода, так это тому, что не стоит оглядываться на мнение никчемных людей! Главное, быть в мире с собой и не предавать тех, кто для тебя важен.

Кошка, у тебя есть друзья при дворе, тебе обязаны принц и принцесса соседних держав. И наши король с его будущей королевой — тоже. Уж я позабочусь, чтобы они об этом не забыли! Пусть половина придворных шипит у тебя за спиной, вторая половина будет искать твоей благосклонности. А я всегда буду гордиться тобой…

Рауд перевел дух.

— Карин, все это неважно. Если я тебе не по сердцу, если ты хочешь для себя другой жизни, не бойся, я тебя отпущу. Но если ты хоть что-то ко мне чувствуешь, позволь доказать, что наш брак не ошибка…

Он говорил и медленно наклонялся ко мне. А я смотрела на его белую голову, на глаза- сапфиры, на заалевшее от волнения лицо.

— Рауд, твои глаза… и волосы, они теперь всегда будут такими?

Он остановился и растерянно моргнул.

— Только зимой. А какой я летом, ты видела.

Ледяная синева растаяла, и на меня снова взглянул тот Рауд, что когда-то пригрел у сердца бесприютную кошку.

— Твои глаза… летние… они, как у кота.

Последние слова я произнесла шепотом, а потом его губы коснулись моих. Теплые, мягкие, осторожные. Он отстранился, дотронулся пальцами до моей щеки — и снова поцеловал, нежно и волнующе. Я зажмурилась, чувствуя себя котенком в ласковых руках, и душа отозвалась звонким: мр-р-р, мр-р-р. По жилам бежало лето, горячее и сладкое, как чай с именинным тортом, как фейерверк, как сбывшийся сон.

Мы остановились одновременно и замерли, глядя друг на друга. Казалось, в целом мире нет больше ничего, на что хотелось бы смотреть.

— Я сказал неправду, Карин, — прошептал он. — Я люблю тебя.

Наверное, таким бывает солнечный удар.

Мне стало головокружительно жарко, и я сама потянулась к Рауду…

В этот момент от входа в гостиную раздался стук.

Дверь была открыта — стучали в притолоку. На пороге стоял господин Слефсон: сюртук под горло, пепельные волосы, лицо снежной статуи.

— Прошу прощения… Господин, госпожа, — управляющий задержал на мне непроницаемый взгляд. — Прибыли две дамы, они утверждают, что являются матерью и сестрой вашего сиятельства. Я взял на себя смелость пригласить их в малую приемную. Какие будут распоряжения? Вы примете их?

Через минуту мы с Раудом уже спешили по широким белым коридорам. В груди бурлило волнение. Мама! Майра! За последними событиями я мало о них думала. А теперь… поняла, что рада! Старая горечь растворилась в прошлом вместе со всей моей прежней жизнью.

Они сидели на низком угловом диване, обитом горчичным плюшем, обе в темных шерстяных платьях, удобных в дороге. Чай и пирожные на столике стояли нетронутыми.

Два удара сердца — и мама стиснула меня в объятьях, я даже опомниться не успела.

— Карин! Светлые боги… Карин, ты цела! С тобой все хорошо, ты здорова? — она обшарила мое лицо лихорадочным взглядом, не выпуская из объятий. — Карин, ты здесь по своей воле?

— Конечно, мама…

Я так удивилась, что даже замешкалась с ответом. Неужели она думает, что меня удерживают силой?

— Я так беспокоилась о тебе!

Мама вдруг опомнилась и с опаской посмотрела на замершего в дверях Рауда.

Наверное, ей было ужасно неуютно в этом огромном снежном дворце, созданном древней магией.

— Мама, познакомься. Граф Рауд Даниш-Фрост… мой муж.

Я поймала его взгляд — теплый сквозь ледяную синеву, и губы против воли сложились в улыбку.

Я только что целовалась с ним, как целуются муж с женой. И еще буду целоваться. И не только целоваться… От этой мысли по коже пробежала горячая щекотка предвкушения.

Рауд шагнул в комнату. Майра вскочила, и они с мамой присели, почтительно склонив головы. Чему-чему, а реверансам в свеянской женской гимназии учат хорошо.

— Ваше сиятельство…

Рауд подошел к маме и поднял ее.

— Прошу вас, сударыня. Какие церемонии между родственниками?

Мама смущенно отступила.

Она выглядела такой измученной, что меня накрыло стыдом и жалостью.

Надо было написать! Сообщить, что у меня все прекрасно.

— Карин! — мама покосилась на Рауда и снова повернулась ко мне. — Я была плохой матерью, но я любила тебя и люблю! Я никогда, никогда не привела бы к тебе секача без твоего согласия!

Она оглянулась на Майру и грозно свела брови.

Сестра, неловко мявшаяся у дивана, сделала шажок вперед. Пробормотала:

— Карин, я не хотела, — и потупилась.

Что с ней такое, откуда эта робость?

Не могла же она?..

События полуторамесячной давности воскресали в памяти с трудом, будто давний сон. Наша кухня, озаренный солнцем двор, слова Майры о маме и секаче.

Я поверила ей безоговорочно. Не было причин не верить…

— Майра! — мамин голос стегнул хлыстом.

Сестра вздрогнула, быстро взглянула на меня и зачастила:

— Да, я завидовала! Тебе досталось все — и красота, и первородство. У тебя было столько женихов, а ты крутила носом, все тебе были нехороши!..

Она задохнулась, сжав кулаки, и вдруг всхлипнула:

— Мама не ходила к Дакху, это был обман… Карин, я не хотела ничего плохого, честно! Я просто подумала: если ты останешься кошкой, не навсегда, на время, мама перепишет ателье на меня, я стану завидной невестой, выйду за Орма или за кого-нибудь еще… А ты пойдешь к Вере, и вы придумаете, как тебе снова стать человеком. Я бы тебе потом написала, когда можно вернуться… Я правда не хотела тебе зла, это все Орм! Он пошел в храм Дакха и послал за тобой секача — на самом деле! Я даже не сразу узнала… Прости меня, Карин, прости, пожалуйста!

Майра разревелась.

Она рыдала, не вытирая слез и громко шмыгая носом. А я смотрела на ее искаженное лицо, красное, мокрое, жалкое, и не находила в себе злости.

Наверное, стоило прогнать ее и забыть, что у меня есть сестра.

Но сегодня я была счастлива!

И этим счастьем — вот смешная мысль — я обязана Майре и ее подлому поступку.

Да и какая теперь разница, что случилось в той, другой жизни?

— Я прощу тебя, — на душе было удивительно легко. — Но при одном условии. Не бойся, я не претендую на ателье. И в Свеянск не вернусь. Я хочу, чтобы вы с мамой взяли к себе ученицей одну девочку. Если она пожелает, конечно. Ее зовут Вилья, и ей пришлось несладко.

Куда хуже, чем мне, что тут говорить.

— Вы теперь вдвоем, вам будет не хватать рук. А Вилья очень старательная. Будьте с ней добры.

Я хотела сказать, что прослежу, но решила, что это лишнее. Я прослежу и так.

Рауд отошел в сторонку, а когда мы с мамой сели на диван — Майра пристроилась с краешку, — покинул комнату. Однако я чувствовала, что он рядом, готов поддержать, если потребуется.

— Карин, — сказала мама, — у нас есть еще одна родственница. Я тебе не о ней не говорила. Мне казалось, что дурного влияния бабушки и деда Полкана и так довольно, — мама покаянно вздохнула. — Я была неправа и хочу, чтобы ты с ней познакомилась. Она отказалась прийти сюда в человеческом обличье. Но будет ждать тебя ночью. Не бойся. Тетка Фрейя многому может тебя научить…

Позже, тем же вечером, я спросила Рауда:

— Как ты думаешь, мое кошачье тело так навсегда и останется телом снежной кошки?

Он улыбнулся:

— Почти уверен, что летом ты станешь такой, как была раньше. Черной, верно? Очень хочу на это посмотреть. Но я и по белой соскучился, — Рауд коснулся губами моих волос. — Только не оборачивайся сейчас. Побудь со мной человеком, кошка Карин.

Я опустила голову ему на плечо.

Было так хорошо стоять обнявшись, чувствовать его дыхание на щеке — и знать, что между нами наконец все ясно. Может, это шутка богов, но кажется, в глубине души я выбрала его с самого начала, в то мгновение, когда очнулась от снежного беспамятства у него за пазухой. Сейчас мне было так же уютно, тепло и надежно, и не хотелось размыкать рук.

Хотя я тоже соскучилась по своему звериному облику — и по свободе, которую он дает. Я не становилась кошкой с самой Ночи Всех Богов. Было страшно — вдруг опять не смогу вернуться в человеческое тело?

Но Рауд назвал меня смелой… А еще было очень любопытно познакомиться с новой родственницей. Подумать только, у меня есть двоюродная бабушка-оборотень!

Когда замок уснул, я вышла на балкон. Ветра не было. За облаками светила луна, наполняя темное небо таинственным мерцанием и серебря снежные стены Белого замка.

Ночь. Пора Тьмы и Тайны. Время, когда Небыль ближе всего.

Мир за гранью яви откликнулся мгновенно. Вдохнул меня, поглотил, заставив сознание померкнуть на секунду, а потом…

Все вокруг ожило, заблестело, зазвенело. Снега пели приветственную песнь, в небе роились феи. Мороз, легкий и ласковый, как солнце весной, рисовал в воздухе призрачные узоры, невидимые для людей — и бледный шлейф одеяний самой Нежи плыл высоко в звездной дали.

Я вскочила на перила и прошлась вдоль изогнутых ледяных зубцов, глядя на башни западного крыла глазами кошки.

Какие крыши! Сколько широких карнизов, удобных откосов, пологих скатов, манящих ниш, укромных уголков и загадочных ходов, которые надо исследовать!

Но не сейчас…

Она сидела на выступе, соединяющем балкон с башенкой, украшенной фигурами ледяных зверей — седая рысь с желто-золотыми глазами в лунных бликах.

"Что, внучка, не будешь больше прятаться?"

Спросила и улыбнулась, как умеют улыбаться только кошки — пушисто, щеками и усами.

Мы перебрались на парапет вокруг башенки, оттуда спустились на крышу внешней галереи, идущей вдоль стены. С этой галереи было несколько подъемов на открытую площадку, соединенную подвесным переходом с тем самым западным крылом, которое я только что рассматривала.

"Куда это ты навострилась? Не думай, что старая рысь будет лазить с тобой по крышам!"

Моя новая родственница, велевшая звать ее просто Фрейей, поманила меня к колонне, покрытой богатой резьбой. По ней можно было без труда спуститься на землю.

"Посмотри, какой парк, какие роскошные деревья!"

Деревья и впрямь были хороши. Многие не уступали дубу в бальном зале Летнего дворца, только вместо зелени их могучие ветви были опушены снегом.

"Идем, маленькая белая кошка! Я научу тебя искать под снегом мышиные норы и выслеживать белок, — рысь ловко взлетела на дерево и уселась в развилке толстенного ствола. — А потом я приду учить твоих котят".

Я засмеялась.

"Рано об этом говорить!"

Фрейя хмыкнула в ответ:

"А вот через год поглядим".

Может быть, когда-нибудь я и правда напишу книгу о своих приключениях.

В ней будет рассказ о том, как однажды сын булочника Орм Верцель встретил в лесу большую рысь со страшными желтыми глазами. Бедняге посчастливилось убежать, но домой он явился в мокрых штанах. После этого Орм стал очень пуглив. Вздрагивал от стука в дверь, от скрипа оконной рамы, от громких голосов, и всякий раз с ним приключалась одна и та же неприятность. Вскоре он перестал выходить из дома, иначе штанов не напасешься — и лишь через год вернулся к обычной жизни.

Еще я напишу, что мать и сын Хьяри после долгого расследования наконец получили по заслугам. Альрик и Эмелона поженились, а Ригония, Вайнор и Эйлан заключили трехсторонний мир на мече. На приграничных Спорных землях, по обоюдному согласию короля Бертольда и короля Альгредо, было создано отдельное княжество. Его соправителями стали Камелия и Фьюго. Герцог Склогг-Крапп и Гелеона тоже в конце концов обвенчались и живут попеременно то в Ригонии, то в Вайноре.

Старшая графиня Даниш, услышав о событиях в Альготе, достала из саквояжа письма мужа, которые возила с собой не вскрывая, и наконец прочла их, после чего впустила Дагруна Даниша в свои сны. О чем они говорили, неизвестно. Но ненадолго завернув в Даниш-хуз, чтобы повидать Рауда, графиня уехала на остров Сновидцев.

Младший Даниш тоже в Ригонии не задержался. Ему понравилось путешествовать, а делать это веселее без материнского надзора. Услышав, что академия наук собирает большую экспедицию в Южную Землю, Карстен Даниш присоединился к ученым и глубоко во влажных лесах обнаружил покинутый город, подозрительно похожий на древние храмы и дворцы Ригонии.

Майра в конце концов вышла замуж за пожилого торговца рыбой из Искарьинска. Ателье досталось Вилье и маминой племяннице из Дункаля. Мама неожиданно для всех тоже обрела свое счастье. На свадьбе Майры ей встретился оборотень-медведь, с которым она была знакома в детстве и о котором, само собой, никогда никому не рассказывала. Они поженились и уехали на западное побережье, в живописный приморский городок.

Пожалуй, напишу я и о причудах графской жизни. О том, что скоро у меня появилось пристрастие — придумывать и шить кукольную одежду, сперва просто для души, потом на продажу. Но супруге Белого Графа не подобает зарабатывать рукоделием. Так что куклы госпожи Свон из новой серии "Времена года" щеголяли в нарядах от Беллы Снежной, любимой кукольной модистки королевы-бабушки — с ее легкой руки меня засыпали заказами на год вперед.

Зато открыть ремесленную школу-пансион для сирот вроде Вильки графине как раз по чину. И ни капли не зазорно лично наставлять девочек в премудростях кройки и шитья.

Школьный двор от снега я тоже чистила сама — и не заметила, как это стало у меня получаться. Потихоньку научилась у Рауда прокладывать санные пути, управлять снегопадами…

Но это все потом, потом — в будущем!

А пока…

Рауд не возражал против моей ночной прогулки. Он не собирался мне ничего запрещать, не хотел ни в чем ограничивать. Кошке нужна свобода! Но я знала, что он тревожится. Надо будет познакомить его с моей новой бабушкой…

"Догоняй, внучка!" — прозвенело в голове.

Мы с Фрейей вспугнули снежного зайца, и старая рысь погналась за ним с азартом котенка. Она еще никогда не охотилась на снежных тварей.

А я оглянулась на замок и легко нашла взглядом окно в угловой комнате на верхнем этаже. Там светился теплый огонек.

Белый Граф ждал свою кошку.

КОНЕЦ.

.