Глава третья, в которой кошка гуляет сама по себе
Через четверть часа я была у дома Снульва.
Как раз вовремя!
Через распахнутые двери черного хода слуги таскали во двор дорожные сундуки и кофры. Большую часть сложили в простые крытые сани, пару штук закрепили на задке богатой кареты на полозьях. Немного в стороне стояли наготове третьи сани, открытые, с двумя рядами низких полулежачих сидений. Выбирай, что душе угодно.
Льеты меня погубили, они же и спасут! Доставят прямиком в столицу. Надо только не попасться на глаза кавалеру и его ведьме.
Правда, до Ночи Всех Богов еще без малого три недели. Что я буду делать в Альготе столько времени? Может, все-таки в Керст?..
Лоб кольнуло будто каленой иглой.
У меня, часом, не жар начинается? Не хватало еще простудиться!
Холод пробирал до костей, и я не стала больше ждать. Улучив момент, когда во дворе никого не было, выскользнула из-под садовой скамьи, забралась в грузовые сани и втиснулась между кофрами. Их стенки, обитые толстой кожей, еще хранили остатки тепла. Снаружи задувал ветер, и все равно было так хорошо, что я зажмурилась от удовольствия.
Погрузили последний сундук. Дверцы захлопнулись, клацнул замок, внутри стало темно. Я сказала себя, что тревожиться не о чем. На передней стенке за головой кучера есть окошко с раздвижной деревянной заслонкой. Если понадобится, я сумею открыть ее изнутри — на что кошке лапы с когтями?
Но когда во дворе послышался грубый, как наждак, голос матушки Гинаш, стало жутко до дрожи в печенках. Вдруг она почует меня, как почуяла тогда, у окна? Я же тут как мышь в мышеловке!
Наконец тронулись. Я сидела будто на иголках, прислушиваясь к каждому шороху, а перед глазами снова и снова вставал момент, когда со старушечьих пальцев слетела, устремляясь ко мне, зловещая черная пыль.
Знала ли ведьма, что я оборотень или наложила свое заклятье просто на всякий случай?
Так или иначе, путешествовать в ее компании — отчаянный риск. Но другую оказию надо еще найти, а на дворе не лето.
И скоро я ощутила это сполна. Ветер в возок не задувал, снег не залетал, но мороз проникал сквозь все преграды, постепенно выстуживая сундуки, кофры и пол под лапами, заползая ледяными щупальцами под мою тоненькую шубку.
До первой остановки было еще терпимо. Судя по звукам и запахам снаружи, Льеты завернули в придорожный трактир. Движение за стенками возка не затихало ни на миг, и я не решилась выйти. Вдруг стану двигать заслонку, а кто-нибудь заметит?
Выехали часа через два. Льеты, небось, успели не только отобедать с толком, но и у камина посидеть, газеты почитать, кавалер еще и стопочку пропустил, а бедная кошка тут хоть околей!..
К моменту второй остановки я уже клацала зубами, трясясь, как цуцик. Живот подвело от голода, очень хотелось в отхожее место.
Как только кучер, проследив, чтобы коням задали корм, ушел в тепло вслед за господами, я вскарабкалась по сундукам и с пятой попытки сумела-таки сдвинуть заслонку.
Уже смерклось. Снег давно перестал, трактирный двор был неплохо укатан. В дальней его части, в открытом загоне, окруженном бревенчатой изгородью, дремали полдюжины ломовых мамок — совсем не таких ухоженных, как Фин и Фан господина Лердсона. Их кудлатая шерсть давно потеряла белизну, на боках смерзлась в грязные сосульки.
У трактира сновали люди, но до кошки, выбравшейся из оконца крытой повозки, никому дела не было.
Длинное здание манило желтыми окнами и ароматами съестного. Я отыскала заднюю дверь и уселась у крыльца. Думала, придется учиться красть еду.
Но не понадобилось.
Кухонная девчонка, посланная выплеснуть помои, не осталась равнодушна к моему мурлыканью. Даже впустила в тепло.
Она и сама была как бездомный котенок. Одежонка вся штопаная, на грязных тощих ногах деревянные башмаки.
Интересно, штопала сама? Стежочки мелкие, ровные.
Девчонка принесла похлебки, и я принялась за еду, стараясь не думать, что раскисшее месиво наверняка слито из чужих мисок.
— Подожди, — шепнула девчонка. — Сейчас за косточкой сбегаю…
— Я т-те дам косточку! — прогрохотало над головой. Грубо, сипло, да с бранными перекатами.
По коридорам мимо все время кто-то топал, скрипел половицами, и я не придала значения тяжелым мужским шагам, но услышала их, уловила вонь перегара и кислого пота.
Вовремя поняла, что все это приближается, и сумела увернуться от кованого сапога — только миска загрохотала, разметав по полу остатки похлебки.
А мою спасительницу застали врасплох. Косматый бугай с налитой кровью рожей влепил ей такую затрещину, что девочка упала, а он шагнул ближе, собираясь поддать ногой.
Не знаю, как бы я поступила в человеческом теле — этот вопрос пришел мне в голову уже после…
А в тот миг было не до вопросов. В ушах зазвенело от ярости. Я прыгнула краснорожему на брюхо, проехалась когтями по рубахе навыпуск и повисла на том самом месте, которым особо дорожат мужчины — ни секунды не думая о приличиях. Да еще задними лапами прошлась от души по толстым ляжкам.
Бьешь маленьких?
Вот тебе от маленькой кошки, негодяй! Получи!
Бугай заревел, как раненый медведь — такими словами, каких я и от извозчиков не слышала.
Было самое время рвать когти. Но проклятые застряли в грубой шерстяной ткани. Бугай махнул ручищей — у меня звезды из глаз посыпались. Я поняла, что лечу кувырком и сейчас шмякнусь о стену!
В последний момент успела собраться в воздухе. Лапы отбила, приземляясь, но в остальном обошлось.
Медвежий рев прервался женским скандальным визгом. На шум явилась тетка в зеленой клетчатой юбке и кирпичного цвета кофте с оборками, туго натянутой на животе. Как можно такое носить? Ведь не бедная, видно!
Пока бугай объяснял, что "эта тварь переводит харч на эту тварь", девочка поднялась на ноги и, отерев разбитые губы, отворила мне дверь:
— Беги!
Я не заставила себя упрашивать.
— Вилька, куда!.. — взревели за спиной.
Грохнула дверь, но я сдержала прыть, чтобы услышать напоследок: "Я тебя по доброте своей приютила, чай, не чужая кровь, а ты…"
Тихо, по стеночке, я пробралась обратно на главный двор. Там как раз высаживалась из санной кареты компания богатых ездоков. Над широким крыльцом трактира горели фонари в железных клетках, суля уют и тепло. В их сиянии переливались собольи меха вновь прибывших, оживленно звучали приятные мужские голоса, игривым колокольчиком звенел женский смех.
Фасад трактира, фасад жизни. А по другую сторону — грязь, брань, зуботычины, нищая сиротка в руках мерзавцев. И кошка, которую ничего не стоит размазать по стене одним ударом…
Я даже порадовалась, что Льеты не захотели здесь ночевать — потому и лошадей не выпрягли.
Пора было ехать дальше.
И вот тут меня подстерегал неприятный сюрприз.
Кучера Льетов, все трое, собрались у грузовых саней. Жевали табак, сплевывали на снег и обсуждали, какой-такой подлец вскрыл заслонку на возке. Небось, хотел господ обокрасть. Бывают такие воры — щуплые, тщедушные, гибкие, что твой уж. В любую маломальскую дыру пролезут не хуже кошки.
Я отступила в тень чьих-то саней.
Что дальше? Заслонка закрыта и подобраться к ней не удастся, кучер теперь настороже. Искать других попутчиков?
А от дверей трактира уже звенел голосок барышни Агды…
Я юркнула под господскую карету.
Рядом стояли сани, заваленные грудой грубо выделанных шкур. В этих санях, если я верно поняла, ехала прислуга.
Багаж, представьте себе, в крытом возке, а люди — на ветру и морозе. Зато под меховыми покровами.
Слуги, две женщины и двое мужчин, укутанные так, что только глаза видны, как раз приближались.
И я решилась.
Обежала сани, хоронясь за лошадьми, втиснулась под тяжеленную шкуру, забилась в какую-то нишу, должно быть под сидение — жаль, места маловато.
— А на что ты ей такой сдался? — громко и насмешливо говорил женский голос. — К девушке подход надо иметь!
— Подход ей! Много чести, — отозвался мужчина. — Чай, не из господ!
Подошедшие расселись, препираясь и подначивая друг друга. Я оказалась в женской половине саней. Служанки Льетов долго возились, закапываясь под мех и суча ногами в валяных сапогах. Раз меня несильно ткнули в бок, но видно, хозяйка сапога решила, что попала по перегородке.
Стенки саней были обиты войлоком, пол устлан лохматыми коврами. Поверх щедро расстелился край бараньей полости, в которую укуталась одна из моих попутчиц. Я аккуратно прилегла на него грудью, погрузив нос в лохматое и пахучее. А когда дыхание женщины стало тихим и ровным, зарылась в кудлатый ворс всем телом и наконец согрелась достаточно, чтобы задремать.
Во сне было тепло. Во сне было лето. Я лежала на берегу моря, и в лицо мне било солнце, такое горячее, что лоб пекло, словно к нему приставили дно горячего чугунка. Я отодвинулась в тень. Не знаю, что ее отбрасывало. Только что никакой тени не было, она появилась, едва стала нужна. Я пристроила голову на морской валун, гладкий на вид, а на ощупь почему-то шершавый и ворсистый, точно валяная шерсть…
— А-а-а! Крыса! А-а-а!
Меня ударили в живот, рванули за загривок — с такой силой, что шкура чуть не лопнула. А потом все завертелось, и я опять полетела, глотая колючий ледяной воздух, в черно-белую бездну…
Черной была ночь, белым — снег. Он принял меня в жесткие объятья, спеленал сыпучими простынями, не давая вздохнуть. Я забарахталась, как неумелый пловец, и все-таки вынырнула под лунное небо. Чтобы увидеть, как удаляется маленький обоз Льетов — тает в ночи огонек фонаря под крышей повозки и затихает пение полозьев.
Кругом расстилалась пустыня, перечеркнутая свежим санным следом.
Это не был накатанный тракт, вдоль которого, перетекая одно в другое, тянулись села, стояли трактиры, гостевые дома и постоялые дворы, где всегда можно было найти пристанище. Куда ни кинь взгляд, серебрились бескрайние снега.
По бокам местность немного поднималась, на небе рисовались ломкие скелеты деревьев. Берега? А подо мной — замерзшая река, по которой проложен зимник, присыпанный последним снегопадом. Льет, должно быть, решил срезать дорогу.
Большая река в наших местах одна — Норран. Течет она с северо-востока на юг, к морю. Если Льет выбрал это направление, на тракт он вряд ли вернется и заночевать, скорее всего, думает не на постоялом дворе, а у богатого знакомого вроде Снульва.
У меня два пути. Догнать обоз и найти способ вновь незамеченной попасть в одну из повозок. Или по следу вернуться на тракт, перебиться ночь и пристроиться в попутчики к кому-нибудь еще.
Бежать за кавалером было опасно. В три раза — нет, в десять раз! — опаснее, чем раньше. Вышвыривая меня из саней, его слуги наверняка поняли, что извлекли из-под шкур не крысу, а кошку. Черную кошку. И хозяевам доложат.
Нет, к кавалеру мне нельзя.
Но поворачивать назад не хотелось, просто потому что это — назад. А мне вперед надо. В Альготу или к Вере, но вперед.
Ай! Переносицу опять кольнуло.
Да что это такое?
Ну-ка, проверим…
Эй наверху! Я решила. Не хочу в Альготу. Туда едут Льет и его ведьма. Отправлюсь к Вере, на запад. Где тут запад?..
На сей раз это был не короткий укол — показалось, будто между глаз мне положили кусок раскаленного железа и стукнули по нему молотком. Легонько стукнули. Но думаю, мое "мяу" слышали даже рыбы подо льдом.
Свяна! Свен! Мы так не договаривались. Вы сказали, печать не сойдет, пока я не исполню обет, но не сказали, что она будет жечь каленым железом, стоит подумать о… О том, чтобы его не исполнять.
Хорошо, убедили.
Скрючившись от холода и поджав хвост — в самом буквальном смысле, я потрусила в сторону тракта.
Печать кольнула опять, на этот раз деликатно.
Пришлось развернуться и двинуться по следу Льета.
Свен, Свяна! Вы хотите, чтобы он из моей шкурки воротник сделал? Меня же поймают сразу, как только близко подойду!
Печать молчала. Боги молчали. Только луна, яркая и голубая, как лед, следила за мной с черных небес, припорошенных крошечными снежинками звезд. Чистый сухой воздух обжигал горло.
Чтобы не думать о плохом, я стала вспоминать свои злоключения, воображая, что сочиняю роман. Снежную сказку, в которой все закончится счастливо.
Это отвлекло, но ненадолго. Я бежала по санному следу, как по битому стеклу, чувствуя, что замерзаю, промерзаю насквозь, не до костей даже, а глубже, хотя казалось бы, глубже некуда. И впереди по-прежнему ни малейших признаков жилья.
— Свяна! Свен! — позвала я. Из горла вырвалось протяжное: — Мя-а-а-у-у!
Сделайте что-нибудь! Иначе к утру будет все равно, сошла печать или нет!
И снова — тишина. Боги словно намекали, что укротить стужу, как и вернуть мне тело, не в их власти.
— Снежа!.. Ты сестра им. Помоги!
Все боги — дети Двуликого, братья и сестры, что не мешает им вступать в брак между собой. Людям нельзя, а богам можно. Потому что они боги, и потому что у них нет выбора — больше жениться все равно не на ком.
Свяна, о чем я думаю!
Нет, не Свяна… Снежа!
Хозяйка Зима!
Слышишь меня?
Поднялся ветер, по белой равнине пронеслась поземка, и я задохнулась колючей пылью. Из не плачущих кошачьих глаз брызнули слезы. Было так холодно, что хотелось умереть… но умирать не хотелось!
"Кош-шка, — шелестели снега. Будто сотни змей струились вокруг. — Кош-шка…"
Наверно, я сходила с ума…
В снежном вихре соткалась расплывчатая фигура.
"Приди ко мне, Кошка, — прозвучал в голове ясный ледяной голос, — и никогда не будешь знать холода. Не будет боли, не будет мук…"
— Нет! — выкрикнула я. — Нет! Посмотри: на мне печать твоих сестры и брата. Они ждут от меня службы. Я им нужна…
— А мне? — спросила фигура. — Сослужишь службу мне? Тогда помогу.
— Чего ты хочешь?
— Узнаешь, когда придет время.
Так всегда — во всех сказках! Сперва обещай, а потом хоть в петлю лезь, когда потребуют такого, чего и врагу не пожелаешь — но отказываться уже поздно…
— Так сослужишь?
— Сослужу…
Кажется, я все-таки заплакала. Но слезы в глазах стали льдинками, и сквозь них полыхнуло видение: прекраснейшая женщина в белом уборе, искрящемся тысячью снежных звезд. Она склонилась ко мне из черного поднебесья и запечатлела на темени долгий поцелуй, от которого меня пронзило лютым холодом — а потом отпустило.
— Вот мой дар. Он согреет тебя и защитит.
И — все. Голос еще звучал в ушах, а женщина сгинула. Остались лишь ночь, звезды и снега.
И я.
А еще чувство, будто меня обернули пуховым одеялом.
Пух был густым и ослепительно белым. Вернее, не пух, а мех. Восхитительный пышный мех. На одной лапе, и на другой, и на хвосте, и на плече, и на груди, и на животе… Всюду, куда я смогла заглянуть.
У богов все, как у людей. Есть богатые, славные, почитаемые, с дворцами-храмами и толпами служителей-ули. Есть безвестные, незаметные, а то и забытые. А есть такие, как Зима… Снежа, — которые не ждут почестей от людей.
"Храм мой из снега,
алтарь изо льда,
вьюга
гимн мой священный,
мороз мой слуга".
А на крайнем севере Ригонии и Вайнора стоят Приюты Зимы, где вайны и гобры с особым даром разводят карликовых мамонтов, ездовых собак и снежных кошек.
Кажется, богиня только что превратила меня в одну из них.
Снова одолел голод. Но бежалось легко. Пучки шерсти между пальцами согревали лапы, смягчали шаги. Я больше не проваливалась и не оступалась, снег будто сам нес меня.
А зима оказалась полна жизни.
В вышине парили снежные птицы, с их крыльев веером сыпалась алмазная пыльца, и в кружении блесток вились мотыльки, прозрачные, как морозный узор на окне. Скреблись под землей ледяные мыши. Вдалеке промчался заяц — живой, настоящий, я это почуяла, а следом такой же — снежный. Далеко-далеко взвыл стылым воем ледяной волк. А снега вокруг все пели, пели свою тихую неумолчную песнь…
Мне было удивительно и жутко. Но я верила, что отныне зима мой друг и союзник.
Я ошиблась.
К утру легкость ушла, мороз пробрался под толстую шубу и кусал все злее. Погода опять испортилась. По небосводу полетели тучи, из них повалило сплошным валом. Ветер засвистал разбойником, подхватывая белую крупу и крутя, вертя ее с молодецкой удалью.
Я не видела, куда иду, да и какое иду! Резким порывом меня сбило с лап, протащило, бросило в снег. Перед носом вмиг намелся торос, и ничего не осталось на свете, ни неба, ни деревьев — везде сплошная муть и круговерть.
Я закрылась лапами и легла, чуя, как растет надо мной снежный холм.
Вдруг грянул топот, конское ржание, верхушку моей норы снесло, будто топором! И я увидела: скачут…
Снежные витязи. Как в сказке.
"В злую метель воины, замерзшие в снегах, восстают, готовые к битве. Горе тому, кто очутится на их пути…"
Витязи мчались сквозь пургу, и я не могла отвести глаз. Гривы их коней размазывались по ветру, вплетаясь в снежный буран, их смех вымораживал душу, а пики в руках отливали мертвенной синевой.
Я кинулась бежать. Но разве от них убежишь? Налетели, взяли в кольцо и понеслись кругом так быстро, что вой ветра перерос в свист.
В этом свисте чудился голос, нежный, как музыка: "Не пугайся, дитя, здесь тебя не обидят. Постой, не спеши…"
— Снежа, это ты?! — буря проглотила мой крик, как щука глотает пескарей.
А голос стал ближе, отчетливей:
"Слушай меня, дитя! Ты устала. Ляг, закрой глаза, согрейся под моими снежными перинами. Отдохни сегодня… А завтра встанешь и побежишь с моими детьми в мире и радости".
Их было множество — снежного зверья, лис, оленей, белок, мышей, даже кошек, и неведомых тварей, невесть откуда пришедших. Они играли, веселились — там, за снежной завесой, радуясь стуже, как живые радуются весеннему солнышку.
"Они и есть живые. Я забрала их к себе, и они будут оживать каждую зиму. И ты будешь. Только не противься".
Песня вьюги вымывала из тела остатки тепла, отнимала последние силы.
"Снежа! — позвать богиню вслух не хватило мочи. — Как же наш уговор? Снежа, ответь! С… — снег под лапами просел, и я уткнулась носом в плотный нанос, — …нежа!"
"Наконец-то! — отозвался холодный голос. Тот, что пел мне колыбельную смерти, или другой? — Сколько можно коверкать мое имя?"
"Снежа, прошу! Ты обещала…"
"Опять! Что за бестолочь? Но так и быть, помогу тебе. Вставай! Ты почти дошла. Видишь огонек?"
В белой вихрящейся мгле мигнула синяя искра. Близко ли, далеко?
"Это твой проводник. Выведет к месту. И вот что, — богиня задумалась. — Можешь позвать меня еще раз. Но только один! И не сегодня. Да учти, зови правильно. А то не услышу…"
Огонек был едва различим, маячил впереди, но ближе не делался. Снег летел в лицо. Я зажмурилась, а когда открыла глаза — синей искры уже не было…
Чувства разом притупились. Мороз больше не жалил, а баюкал, клоня к земле. Дети зимы бежали следом, и мне все сильнее хотелось последовать их зову.
Вот и конец моей книге. Короткая вышла сказка.
Лапы подломились, снег расстелился постелью, и стужа сомкнулась надо мной, как волны океана над тонущим.
"Снежа!.."
Мне снилось, что я куда-то еду. Сани летели легко — ни кочек, ни ухабов. Внутри еще гнездился озноб, но норка, в которой я лежала, была восхитительно теплой. Правда, тесноватой…
— Тише, киса, тише, — сказала норка. — Никто тебя не обидит. Обморожения не будет, кое-что я еще могу, — голос тоже был теплым, как солнечный свет.
Мр-р-р. Приятная волна прошла по спине — от головы до основания хвоста. И еще раз. И снова…
Обычно я не позволяю себя гладить, но сейчас было хорошо, уютно — и совершенно неважно, что за человек держит меня в объятьях, как в колыбели, прижимая к теплой груди.
Теплой голой мужской груди…
— Э, подруга! Давай без когтей! Я понял, что ты пришла в себя и хочешь на волю. Все, отпускаю, — меня подхватили, высвобождая из слоев ткани, в которых я запуталась. — Смотри, какая шуба. Устраивайся.
Мех! Серебристый, густой. Шуба пахла не только зверем, но и мужчиной, который только что держал меня на руках. И чего ради я вырвалась? Он же не знает, что я не настоящая кошка. Пусть бы гладил. Он живой и теплый. Живое тепло приятнее неживого и согревает лучше.
— Под шубой телогрей, не замерзнешь.
Мех и правда был, как печь — только мягкая. Незнакомец уложил его круговыми складками, заключив меня в пушистое гнездо, а сам сел напротив и стал неторопливо застегиваться. Движения пальцев, перебирающих пуговицы, одну за другой, действовали усыпляюще. От слабости мутилось в глазах, разум уплывал в манящую тьму, и я позволила себе поддаться, услышав напоследок:
— Спи, кошка. Не бойся. Теперь все будет хорошо.
* * *
Гудрун казалось, что она пробирается по белому болоту. Снег засасывал, как трясина, ноги проваливались по самые края высоченных валяных сапожищ, путались в юбках и полах тяжелого тулупа. Лицо горело от мороза, по спине струился пот.
Она была в Верове всего однажды — ребенком. Котенком… Обследовала все кусты, все коряги, сунула нос в каждое дупло, и не сомневалась, что отыщет дорогу, сколько бы ни прошло лет.
Но под деревьями уже легли синие тени, между стволов вспышками пробивался малиново-золотой зимний закат, а лесной домик все не показывался.
Гудрун потерла рукавицей нос, щеки — и оглянулась. Смазанная цепь следов позади нее тянулась, как рваный шрам на снежной шкуре. Как указатель. Значит, вернуться она сможет в любой момент.
Если успеет дотемна. Если не начнется метель. Не разгуляется мороз. Не встретится на пути хищник…
А каково сейчас Карин? Где она?
Гудрун доковыляла до поваленного дерева, и принялась рукавами счищать снег с наклонно лежащего ствола. Ей надо сесть. Отдохнуть подумать… На пригоршню снега, упавшую сверху, она не обратила внимания. В лесу постоянно что-то падало, потрескивало и поскрипывало. Может, птица сорвалась с ветки, белка проскакала или сучок не выдержал тяжести снежного груза.
Но следом прыгнуло большое, мохнатое…
У Гудрун захолонуло сердце.
Она опрокинулась на спину и сквозь пелену ужаса увидела перед собой желтые глаза на рыжевато-серой морде, уши с кисточками и мощные лапы.
Рысь уселась на расчищенном стволе, ее верхняя губа дрогнула, обнажив кончики клыков. Скорее насмешка, чем угроза.
"Здорово, племяшка. Решила навестить старуху? И полувека не прошло, — прозвучало в голове. — Никак случилось что?"
С минуту Гудрун лежала в снегу, не в силах издать хоть звук, потом заставила себя сесть.
— С Карин… дочерью моей, беда…
Спустя полтора часа они сидели друг против друга во дворе лесного домика: Гудрун на колоде, накинув поверх тулупа медвежью полость, прогретую на печи, тетка Фрейя, так и не принявшая человеческого облика, — на поленнице.
Рысь даже в дом не вошла. Гудрун пришлось самой разогревать себе кашу с заячьим мясом и ставить водовар.
В доме было просто, как в крестьянской избе. Лавка, стол, сундук, лаз в подполье. Полы не метены, побелка с печи облезла. По всему видно, что хозяйка мало заботилась об удобстве своей человеческой половины. И следы вокруг дома были только звериные.
— Ты что же, совсем не оборачиваешься?
"Оборачиваюсь, — пришел ответ. — Печь натопить, кашу сварить. Дичи в лесу нынче мало".
Гудрун так вымоталась, что чужой голос в голове не пугал. Хотя в пору ее детства тетка Фрейя так не умела.
В тот единственный раз они с матерью гостили в лесном домике больше месяца. Тетка прибила мышонка специально для маленькой Гуни — угощайся племяшка! Голенький, шерсть жевать не надо. Гудрун ударилась в рев. Чуть было не ушла пешком назад в Свеянск, не желая оставаться под кровом убийцы.
Всю жизнь она вот так рубила с плеча…
"В человечьем теле у меня руки-ноги болят, — толковала Фрейя между тем. — И поясница. С нутром нелады, в глазах мутит. А зверем я еще сильна. Придет день, насовсем в рысьем теле останусь. Да ты не бледней, Гунька, не бледней! Ничего плохого в звериной жизни нет. Это Урсулка, мать твоя, голову тебе задурила своим городом. Говорила я ей, нечего в этом городе делать, живите тут, со мной. Так нет: девочке учиться надо, ремесло осваивать. И сама, помню, любила в шляпке по мостовой пройтись, каблучками постучать…"
Подул ветер, с крыши полетела снежная пыль — прямо в рысью морду. Тетка Фрейя чихнула.
"Трусиха ты, Гунька. И мужа себе нашла такого же, городского… труса и дурака! Или ты еще чем ему насолила? Может, на сторону поглядывала?"
В сумерках прищуренные глаза тетки отливали холодным лунным золотом.
Гудрун вскочила, неуклюже сбросив с себя медвежью полость. После такого нужно было вскочить — и ответить, как она умела! Но все слова потерялись. Гудрун не чувствовала ни обиды, ни злости, только застарелая горечь — и тянущий душу страх.
— Вернульф не из города был, — выговорила через силу.
"Все одно, — фыркнула рысь. — Я четыре раза замуж ходила, дважды через Лабиринт, дважды — так. Ни от кого себя не таила, и никто от моей рысьей шубы не шарахался. Опасались, это да… Потому как и без когтей приложить могу, — она подняла тяжелую лапу в густом меху. — Но ни один хахаль из моей постели не сбежал. В деревне вон тоже побаиваются, но уважают. Чуть что, ко мне. Ой, бабка Фрейя, у нас ребеночек в лесу потерялся, не поищешь? Ой, бабка Фрейя, у нас лисица повадилась цыплят таскать — не проучишь? А ты сама живешь — дрожишь и девчонку свою запугала. Вот и удрала она от тебя… Ты покров-то накинь. Простынешь, кто дочь спасать будет?"
— Я ее к тебе привезти хотела, — сказала Гудрун. — Думала, ты знаешь, что делать. Ты же всегда говорила, что с самим богом зверей дружна…
"Надо же, запомнила, — рысь фыркнула снова, на этот раз сочувственно и даже, пожалуй, виновато. — Зверям не нужен бог, они сами справляются. Это я тебе, маленькой, сказки рассказывала…"
Гудрун тяжело осела на колоду.
— Я к Брунну ходила, — заговорила она мертвым голосом. — Договориться, чтобы отвез в Верову. Всего-то час меня не было. Майра, дурочка, ее во двор выпустила, а она скок через забор.
Гудрун помолчала, глядя перед собой.
— В храме клянутся, что не видели никакой кошки…
"Что-то ты скрываешь, племяшка".
— Ты что же, и мысли читать выучилась?
"Не выучилась, — усмехнулась Фрейя. — В сны могу заглянуть. Тебе или еще кому… А у тебя и читать ничего не надо. Виной и смятением и так за версту разит".
Гудрун не шелохнулась, холодно радуясь пустоте в мыслях.
"Души в тебе не осталось, Гунька, вот что. Вся вместе с даром вышла. Один расчет. А всех чувств — страх да зависть. Заедало тебя, что девчонка твоя вволю живет, а ты свою кошачью половину в отхожее место выкинула и ее к тому же понукала".
— Что за чушь ты несешь… — Гудрун прикрыла глаза. — Я хотела ей счастья. Чтобы не как у меня. Если бы я до свадьбы к Дакху сходила…
Рысь зарычала, обнажив клыки:
"Дур-ра ты, Гунька! Ох, дур-р-ра…"
Переступила, царапнув когтями по мерзлой коре, тряхнула головой — кисточки на ушах качнулись.
"Ладно, не горюй, придумаем что-нибудь. Ты ведьму-то эту хоть видела?"
Гудрун покачала головой.
— Я даже не знаю, где они остановились — Льеты.
"И узнать нельзя?"
— Можно, но… Страшно мне стало, — призналась Гудрун. — Карин там что-то видела или слышала. Иначе — зачем, не забавы же ради? Я у нее не спросила, не до того было, и она не вспомнила. А потом, когда кавалер с дочкой явились… Я и так на риск пошла. Платье мы, говорю, упаковали, но заказчику пока не отправили. Если вы предложите нам нечто более ценное, чем шесть тысяч марок, оно может стать вашим… А он не по-благородному так: "Ты чего, швейка, очумела?!" Я после этого уже и дух перевела. Точно не они, думаю. Но тут он в сердцах тростью по ладони себе — шлеп, шлеп! Насадка на трости серебряная — голова, вроде собачьей. Смотрю, а там вместо ушей — крылышки…
Рысь насторожила уши.
"Летучий шакал?"
— Таких совпадений не бывает! Я и прикусила язык. Как вам угодно, кавалер, примите извинения, не смеем задерживать… А про себя молюсь: только бы не догадались, что это наша Карин была, только бы уехали поскорей вместе со всеми своими тайнами… — Гудрун судорожно глотнула острого ледяного воздуха, смахнула с ресниц капельки влаги. — Она нашла, где укрыться, я уверена! Она каждый закоулок в Свеянске знает! Посидит, успокоится и вернется. Я тогда к ули ее сведу или к магам…
"От магов толку не будет. Для них оборотни — твари чуждые, а Небыль — страна незнаемая. Чтобы Небыль понимать, чутье нужно. Или сила — такая, что кровью добывается. Или воля Двуликого. Прочие боги тут не помощники".
Гудрун подняла голову и посмотрела в огненные глаза рыси:
— А Дакх?
Тетка издала звук, средний между шипением и тявканьем.
"Этот может только отрезать твою дочь от Небыли. Если она человек, останется человеком. Если кошка — так кошкой и будет. Приведешь потом ко мне, научу ее, как зверем жить… Да не реви ты!"
Из глаз Гудрун бежали слезы. Горячие, живые, они вмиг остывали, обжигая щеки холодом.
"Иди в Альготу, в Храм Всех Богов, к Двуликому. Нас ведь тоже когда-то двуликими звали, да служители божьи сказали: кощунство это, ересь. Еще одно, из-за чего на нас когда-то ополчились… Сам Двуликий в дела людей не мешается. Ули делают это от его имени. Служение богам дает власть. И деньги. Так что кошель потолще набей. Ули Двуликого — самые жадные. Или обратись к дазским шаманам, только настоящим, а не к балаганным шельмам! Но держи ухо востро. У дазов, в отличие от наших гобров, нет богов, одни духи. А духом после смерти может стать каждый. Иной — и при жизни. Вот они, духи, в Небыль ходят, как к себе домой".
— Откуда ты все это знаешь?
"Долго на свете живу, — губы рыси изогнулись в улыбке, приподняв мохнатые щеки, усы встали веером. — Думаешь, я всю жизнь на пеньке просидела? Нет, племяшка.
Было время, тетка Фрейя по свету гуляла. До Южной Вайхи добиралась. Я и сейчас безлунной ночью прихожу иной раз на тебя поглядеть и на девчонок твоих. Ты-то им, небось, про родню неудобную не говорила?"
На дворе стало совсем темно. Гудрун подобрала медвежью полость и завернулась в нее с головой. Но шкура успела выстыть, и Гудрун тоже прокоченела насквозь. Ей казалось, каждая косточка в ней каменеет и трескается от мороза.
Рысь поглядела на племянницу с жалостью.
"Иди уже, грейся. А девочку я для тебя поищу. По-своему…"