Глава четвертая, в которой меня принимают за мужчину и заключают в снежную ловушку
В глубине души я боялась, что спасение мне пригрезилось. Наверно, поэтому и сны видела тревожные. В них были торжественные залы и мрачные своды, гулкие шаги, ружья и сабли. Безжалостный голос читал приговор, и силы, способные разрушить мир, рвались на волю.
Но открыв глаза, я обнаружила себя в роскошной карете. Лучезар на крюке освещал стены, обитые темно-синим жаккардом. Казалось, ткань подернута легкой изморозью, свитой в затейливые узоры.
Такое отменно смотрелось бы на красном — в самый раз для зимней свадьбы! Вернусь, расскажу маме…
Настроение вмиг упало, и сразу стало слышно, как подвывают за стенками кареты духи зимы.
— Как спалось?
Хозяин кареты по-прежнему сидел напротив. На вид не старше тридцати. Сюртук из хорошей шерсти цвета хвои, ворот сорочки так и остался расстегнутым. Волосы рыжие, или скорее медно-каштановые, подстрижены по моде столичной знати. Палевые крапинки на носу обещали к лету расцвести россыпью полноценных веснушек.
Среди тех, в ком сильна вайнская кровь, много рыжих. Но лицо у незнакомца было не вайнское — и глаза не голубые и не серые, а опалово-карие, будто у филина или кота. Может, и светятся в темноте?
Помню, учитель истории говорил, что среди ригов издавна встречались такие, как этот господин — темно-рыжие, горбоносые и желтоглазые. Остатки древних племен, населявших полуостров. Вероятно, из тех самых народов моря и солнца.
Но самое примечательное я заметила, когда рыжий господин наклонился извлечь из-под сиденья лаковый короб, обитый планками с магическим орнаментом.
Седая прядь в волосах — будто над левым виском белилами мазнули.
— Есть хочешь?
Длинные пальцы откинули крышку короба, карета наполнилась ароматами колбас и мяса.
— Вижу, что хочешь!
Я и сама не поняла, как, забыв о манерах, успела соскочить с шубы и сунуть нос внутрь. Это же волшебный сундучок фирмы "Кельскап", да? В "Вестях со всего света" писали, что он способен месяцами предохранять от порчи самые капризные продукты. Даже у нашего бургомистра такого нет!
Рыжий достал складной столик и быстро заставил его разносолами. Хотел подать мне на пол миску с жареной утиной ножкой, но я быстренько вспрыгнула обратно на сиденье. Встала на краешке, с надеждой глядя на своего спасителя.
— Желаешь обедать, как воспитанный человек? — он подвинул столик к моему дивану.
Ножка была сочная, с хрусткой румяной корочкой — коготки оближешь. Была, и пропала. Кость от нее отправилась в отделение для отходов, а перед мной лег кусочек отварной стерляди. Век не ела ничего вкуснее!
— Молодец, хорошая девочка, — похвалил мой аппетит рыжий господин. — Хотя какая ты девочка? Ты же явно парень, вон какой здоровяк!
Оборотни всегда крупнее обычных зверей. Но за мужчину в кошачьей шубе меня еще никто не принимал.
Протест сам сорвался с губ, хоть я и знала, что выйдет обычное "мяу". То есть необычное. Свое несогласие я высказала хриплым басом — сказалась вынужденная прогулка по морозу, — отчего рыжий только укрепился в своих выводах.
— Под хвост заглядывать не буду, поверю на слово… По голосу слышно, что ты самый настоящий кот-производитель из Йагунского Приюта Зимы. Как же ты оказался один в чистом поле? Удрал от хозяев, дурачок? Скажи спасибо, что на тебе печать богини, иначе я бы мимо проехал.
Я навострила уши.
— Ты снежный кот и устойчив к морозу. Но есть стужа, которую даже мне без телогрея долго не выдержать, — выговаривал рыжий, а сам подкладывал в мою миску жирного творога. — Ешь, не стесняйся, пища дает тепло. А я, пожалуй, согреюсь по-своему.
Он сделал глоток из плоской фляжки, одетой в кожу, и я почуяла крепкий запах с анисово-мятным оттенком.
— Кот ты у нас непростой, это ясно, — хозяин кареты бросил в рот стручок маринованного перца.
Эй, мне неясно!
— Интересно, что в тебе такого. Лечишь хвори? Или предсказываешь погоду?
Он наклонился через стол, всматриваясь в меня совиными глазами, и за его добродушной повадкой проглянуло что-то такое, отчего я вновь ощутила на себе мертвящее дыхание стужи.
— Нет, разумеется. Предсказатель не сбежал бы в метель. Может, тебя бросили? Такого красавца?..
Рыжий отдернул занавеску на окне.
Лучше бы он этого не делал!
Мело так, что непонятно было, день снаружи или ночь. Снежные твари бежали вровень с каретой и весело скалились, поворачивая к нам морды.
Мгновение я крепилась, потом решила, что кошке позволительна непосредственность чувств, и зарылась под тяжелую шубу.
— Э, дружок. Ты, я вижу, совсем домашний. Не бойся, вылезай, их уже нет, — рыжий прикрыл занавеску. — Ты словно и на севере не жил.
Не теряйся, Карин. Ты кошка. Веди себя, как кошка. Сделай вид, что шуба тебе интереснее всего на свете.
Шуба и впрямь была диковинной. Мех ворсом и подшерстком походил на волчий, но лежал пышно, как у лисы или песца, переливаясь драгоценным серебром. Модницы, приезжающие в Свеянск, полжизни бы отдали за такое сокровище.
— Нравится? Это полярный волк. Редкий в наше время зверь. Редчайший. Не могу похвастать, что добыл его на охоте, да я и не любитель. Эту шкуру мне подарили, когда я впервые приехал в Йагунский Приют Зимы как Фрост.
Граф Даниш-Фрост?
Протектор Приютов Зимы. Повелитель льдов и морозов. Владыка зимней стихии.
Тот, кого называют Белым Графом…
Я слукавлю, если скажу, что не догадалась раньше. Он чувствовал печать богини и видел снежных духов, его карета летела сквозь непогоду, как салазки с горы.
И все же странно. В поэме "Нашествие ланнов" сказано, что у тогдашнего Белого Графа "парой сапфиров сияли глаза" и "волосы вьюгой по ветру вились, белые, точно снега". Когда мы ее проходили, в "Вестях со всего света" как раз появилась гравюра: старый король в обществе трех других ригонских владык стихийных сил. Я высмотрела графа Даниша-Фроста, благородного вида мужчину под сорок, и мое воображение легко превратило его в героя поэмы — с глазами-сапфирами и волосами как снег.
С тех пор прошло лет десять. Король у нас новый. Почему бы не быть новому Белому Графу?
Владыка зимы потчует меня творожком — подумать только!..
— Незадолго до моего приезда, — продолжал рыжий Белый Граф, — у ворот приюта умер старый волк. Его шкура была желтой и облезлой, но я не стал отказываться. Мне было всего двадцать два, и я подумал, что доха из полярного волка придаст мне солидности.
Он явно соскучился в одиночестве и был рад слушателю, пусть и безответному.
— Всю зиму я держал шкуру на снегу, на морозе, напитывал силой, пока она не ожила и не заблестела. Летом блеск тускнеет, зимой возвращается. Но сейчас не то, сам видишь.
Я не видела. По-моему, шуба была великолепной! И жаркой, как печь. После еды клонило в сон, и под негромкий голос графа я позволила себе задремать.
Когда открыла глаза, показалось, что ветер снаружи стал тише. Столик с закусками исчез, а мой высокородный попутчик читал книгу.
Какой он все-таки рыжий. Летний. Даже кожа легкого коричного оттенка. Не потому ли новый Белый Граф плохо справлялся с морозами, что еще не стал человеком зимы? Белого в нем всего одна прядь. Может, с годами весь побелеет — и глаза сделаются синими.
Стало любопытно, что он читает. Я перепрыгнула на графский диван и сунулась под руку, держащую книгу, чтобы увидеть название. Даниш-Фрост погладил меня. Мр-р-р…
— Пахнет мышами? — спросил он, наблюдая за моими усилиями. — Ты, я смотрю, любознательный мальчик.
Он показал мне обложку.
— Зан Носса, "О людях и богах". Слышал о Зан Носсе? Загадочная личность. Некоторые утверждают, что под этим именем скрывается женщина, причем иностранка, — Даниш-Фрост подмигнул мне. — Но этот Зан Носса очень неплохо знает ригонский. Как считаешь?
Он открыл книгу и прочел:
— "Споры о природе богов идут не одну сотню лет. По этому поводу написано много трактатов и пролито много крови.
Я утверждаю: богов как таковых не существует.
Но кто, спросите вы, благословляет наших детей, отвечает на наши молитвы, является нам в Ночь Всех Богов?
Я отвечу: хранители силы.
А вернее — хранилища, одушевленные нашим самообманом.
Мы отняли силы у природы, но побоялись взять на себя ответственность за обладание ими. Вместо этого мы придумали богов, вдохнули в них жизнь своей верой и слабостью. Переложили свое бремя на их плечи, тем самым вручив им власть над собой и своими природными талантами".
Граф усмехнулся.
— Как ты понимаешь, ули не в восторге от таких рассуждений. Особенно, ули Двуликого. Я тоже не поклонник этой Занозы. Но в чем-то с ней соглашусь.
Он отложил книгу и посмотрел в окно.
— Я знаю, почему она больше не говорит со мной. — Стало ясно, что сейчас он вовсе не о Зан Носсе, и это уже не шутка. — Потерять веру в себя, потерять силу… это и означает потерять своего бога.
Но… Разве не богиня зимы послала его спасти меня? Как жаль, что нам нельзя поговорить!
Граф снова погладил меня, почесал за ухом и оставил руку на холке. Непозволительная вольность. Но не бить же человека по лицу когтистой лапой за то, что он счел себя вправе приласкать кошку? Я спрятала смешок за коротким "мр-р" и прикрыла глаза, раздумывая о том, что прочел мне граф — и о его собственных словах.
Вспомнился дед Полкан.
Он пережил бабушку на шесть лет и с охотой учил меня всему, что знал и умел. Больше у него никого не было и поговорить по душам, кроме меня, тоже было не с кем. "Мы с тобой, Карин, как кошка с собакой, сиречь псом", — шутил он.
А вечерами, пропустив кружку пива, любил пускаться в рассуждения:
"Магия, Карин, бывает разная. Это владыки стихий решили, что их магия настоящая и законная, а все остальное не в счет или вовсе — зло. Только их-то сила заемная, взятая у богов. А боги, как дали, так могут и забрать. Мы же, оборотни, сами богам под стать, ходим в высшие миры. Ха-ха! Я вот тут подумал. Может, и боги так умеют, только наоборот — приходят из своего мира и гуляют среди нас, котами или собаками", — он захохотал, довольный своей выдумкой.
"А может, и людьми?" — предположила я тогда.
"Может, и людьми…"
— Что-то я устал, — пробормотал граф.
Он дернул витой серебряный шнурок, и в перезвон конских бубенцов — там, снаружи — вплелось басовитое дон-дон-н-н.
Карета встала.
Слышно было, как скрипит снег, ржут кони, грузно брякает крышка каретного ящика.
— Не бойся, — сказал граф. — Это Сельфан, мой кучер. Сейчас даст лошадям корм, укроет и придет к нам греться.
Немного погодя в карету и впрямь без церемоний влез безбородый, румяный от мороза парень. За дверью вьюжило, но внутрь ветер не задувал. А кучер, хоть и окутан был морозным духом, не принес с собой снега. Вот что значит путешествовать с Белым Графом!
Сельфан сбросил на пол свой длинный тулуп, затем тужурку с блестящими пуговицами — под ней поверх вязаной кофты обнаружилась серая лепешка телогрея. Надо же. Может, и у лошадей в попоны печки вшиты?
— Жива красота! — парень с восторгом уставился на меня.
Хотел погладить, но заметил графскую руку на моих лопатках и ограничился тем, что почесал мне шею. Пальцы у него были грубые, пахли лошадью и овчиной.
Я мурлыкнула для порядка.
— Ты ел? — спросил граф.
— А как же, господин, — весело отозвался кучер. — Делать-то нечего. Сиди, правь помаленьку да жуй, пока не лопнешь.
— Тогда ляг поспи. Скоро все затихнет. Утром я размету и поедем, а в Лейре под крышей заночуем.
Не думала, что знатные господа пускают прислугу спать в своей карете, но видно, у Сельфана с графом было так заведено.
Пока я удивлялась, Даниш-Фрост поднялся и отворил только что прикрытую дверь.
Неужто на улицу хочет выскочить? В одном сюртуке!
— А барышне до ветру не надо? — спросил Сельфан, стягивая толстенные валяные сапоги.
Граф посмотрел на меня так, будто ему в голову не приходило, что у кошек могут быть те же потребности, что и у него самого. Хотя я бы еще потерпела. Кошкой мне терпится дольше.
Увы, граф был непреклонен:
— Не хочешь опять на мороз? Понимаю, дружок. Но лужи мне в карете не нужны!
Было страшно: вдруг пурга опять возьмет меня в плен и уже не отпустит.
Однако стоило графу спрыгнуть с подножки, как снежные твари, кружащие у кареты, прянули прочь, унеся с собой белый хаос, и стало заметно, что непогода впрямь присмирела. Ветер потерял силу, снег больше не вихрился, а летел косым занавесом. И вот диво: черная, с серебром, карета среди метели и сугробов стояла чистенькая, будто под невидимым навесом. Лошади в четверной упряжке, укрытые от шей до копыт, жевали, опустив морды в торбы.
Граф далеко не пошел — перед кошкой стыдиться незачем. Тем более, перед котом. Я еле успела отвернуться! И нырнула под карету, низко сидящую на полозьях. Лучшего укрытия рядом не было. Но всего через минуту бесстыдник Даниш-Фрост полез меня искать:
— Куда запропастился, дурашка?
Когда мы вернулись в карету, кучер уже похрапывал, укрывшись своим тулупом. Хозяйская доха висела на стене.
Граф тоже прилег, устроив голову на валике с серебряной кистью, а меня стал гладить и почесывать, уложив к себе на грудь.
Нельзя было этого допускать.
Но я же кошка — а кошкам нравится, когда их гладят. И мне нр-равится. Очень нр-р-равится. Я и не подозр-ревала, что это так здор-р-рово…
Все во мне журчало и вибрировало под чуткой ладонью. Сказать по правде, даже неумелая ласка Сельфана не показалась такой уж неприятной…
Мысль была, как угли в лицо.
Что, если я уже потеряла связь с телом, запертым в Небыли, и кошачья природа во мне берет верх над человеческим разумом?
Граф успокаивающе провел рукой по моей голове:
— Чего испугался, глупенький? Больно ты нежен. Может, и правда барышня?
Странно это все-таки: лежать на человеке, да еще мужчине. Я всем телом ощущала, как дыхание вздымает его грудь, как бьется сердце; сквозь запахи одежды и недавнего обеда пробивался его собственный запах, и я знала, что запомню каждый оттенок. Мы лежали лицом к лицу, едва ли ни нос к носу, так что можно было тронуть лапой родинку на его щеке и боднуть лбом подбородок.
Было в этой близости что-то интимное. Не в чувственном смысле, а в человеческом. Мы ведь никого не подпускаем к себе на такое расстояние, кроме самых родных. Тех, кому доверяем…
В горле встал ком.
Пальцы графа, зарывшиеся в мою густую шерсть, вдруг замерли, в летних глазах сверкнули морозные искры.
— Печать-то на тебе, братец, особая, — выдохнул он, — не людьми поставленная. А я не заметил…
Казалось, у него голос сел от волнения.
— Ты здесь, Нежа? Пришла посмотреть на болвана, который отдал свой дар недостойному? Карстен молодой дурак, горячая голова, но он честный парень и мой брат.
Я не мог иначе — и не жалею! Кроме того… может, ты рано от меня отвернулась? — он качнул головой и усмехнулся, внезапно успокоившись. — Знаешь, некоторые вещи лучше не открывать даже богам.
Было страшно интересно, что все это значит, но граф обнял меня обеими руками, пробормотал: "Ладно, котик, ты ни при чем. Давай спать", — и закрыл глаза.
Страшно грохнуло в вышине. Будто весенний гром — или ружейный залп. С шумом взмывали к небесам вспугнутые птицы. Стаи птиц, черных, как грозовые тучи. Как пруд далеко внизу. Тучи прорвались ливнем, и черная вода в пруду закипела. Птицы камнями посыпались с высоты…
"Будь проклята ваша магия! — грянул женский голос, сильнее грома, яростнее бури: — Она отняла у меня мужа. Отняла старшего сына… Не спорь! — Женщины я не видела, но взгляд ее давил гранитной глыбой. — Теперь младший погибнет ради твоей силы? "
Я и не спорила. Не могла. Я падала! Черная вода кружила меня и тянула в водоворот. Я захлебывалась, задыхалась…
— Хватит! — вклинился другой голос, мужской, твердый, уверенный. — Рауд, ты не один.
Все занавесилось туманной пеленой, и я соскользнула в сон — обычный, без кошмаров.
А потом я… Нет, не проснулась — очутилась в зимней сказке. Блестели под солнцем сугробы, пушистыми хлопьями кружился в воздухе снег, но исчезал, не достигая земли. На ветвях, одетых инеем, чистили перышки щеглы, под елями резвились белки, а дальше виднелась избушка с расписными ставнями.
Холодно не было. Ни капельки. Словно я в театре и меня окружают декорации. Даже небо над головой казалось куполом из синего стекла. Ноги в легких туфельках совсем не мерзли.
Я присела на корточки, тронув снег рукой. Надо же, какой рассыпчатый. И — теплый.
Постой… Что я только что сделала?
Вслед за всплеском удивления меня омыло пьянящей радостью.
Руки! Ноги! Туфельки!
Я снова человек!
Руки! Ноги! Туфельки!
Я снова человек!
Как, почему — подумать не успела.
За стеклянным куполом, по другую сторону синевы, что-то двигалось — то темное, то светлое. А потом…
— Имя! — прогрохотало небо.
Не гром и не залп. Камнепад в горах — от которого посыпался снег с ветвей и шишки с елок, сорвались в небо щеглы и метнулись прочь белки. А я… мне куда бежать?!
— Как твое имя! — прогудела твердь под ногами.
Я кинулась к избушке. Но мир вздыбился, на пути вырос ледяной утес, а избушка вознеслась на его вершину.
Удушливым валом накатила паника.
— Кто вы! Что вам нужно!
На секунду мелькнула безумная мысль, что ко мне обращается сам Двуликий.
— Кто тебя послал? — пророкотало вновь.
Громовой голос давил на грудь, сам воздух превратился в тиски.
— Ник… то! — я даже кричать не могла. — Что вы делаете? Мне больно!
— Это потому что твое тело умирает.
Мое тело? Которое?..
— Здесь только твоя сущность, кошка-оборотень. Личность. Душа. Если в ближайшие пару минут ты не вернешься в одно из своих тел, а ты не вернешься, пока не скажешь правду… Зачем ты проникла в мой сон?
— В чей сон? Я никуда не проникала, я просто спала!
— Нежа велела тебе занять мое тело?
— Что?! Снежа? Нет!
— Тогда для чего ты оставалась кошкой? Почему не обернулась человеком?
— Потому что не могу! Меня околдовали.
— Ложь! Нет такого колдовства!
Все полетело кувырком — елки, избушки, ледяные утесы закружились в снежных клубах. Или это меня качало, несло и подбрасывало?
— Не надо! Перестаньте! Пожалуйста!.. Мне плохо, я задыхаюсь! Хватит!..
И все закончилось.
Упал мрак, я вздохнула полной грудью и под шум крови в ушах уплыла в бездонный омут, где было тихо и покойно…
* * *
Кошка спала, и Рауд скользнул сознанием в ловушку. Это было проще, чем погружать себя в принудительный сон — и определенно безопаснее. Постороннего, даже сновидца, родовая ловушка не впустит. А тело, оставленное без защиты… Кошка сейчас не в силах дотянуться до собственного хвоста, не то что причинить вред человеку.
Ее крик до сих пор стоял в ушах.
Кошка. Женщина. Надо же было так ошибиться…
Отец появился сразу — будто ждал его. Наверняка ждал.
Высокий, худой, немного нескладный, карие глаза смотрят пристально, огненно-рыжие волосы, по обыкновению, всклокочены. Только маме удавалось превратить это сорочье гнездо в прическу, подобающую владыке стихий, графу и члену королевского собрания. Ныне рядом с отцом не было никого, кто следил бы за его видом, и Рауд втайне радовался этому.
За месяцы, прошедшие с их последнего разговора — с их крупной ссоры, что там говорить, — в отцовских вихрах прибавилось серебряных нитей. И ни одна не указывала на владение фамильной силой. Бывший граф Дагрун Даниш-Фрост, утративший право на родовое имя после ухода в Гнездо, родился с сильным даром сновидца и без малейшей предрасположенности к магии зимы.
— Ты появился как по заказу, — сухо заметил Рауд. — Следил за мной? Мы же договорились — в мои сны ты без спросу не суешься.
— Тебе снился кошмар, — брови у отца тоже были косматыми и сейчас сошлись над переносицей, как два рыжих медведя над выступом скалы. — Ты опять не закрылся. Забыл? Или поленился?
— Не видел смысла.
Отец сам учил, что проникнуть в чужой сон извне, если спящий не задерживается на одном месте дольше полусуток, практически невозможно.
— Чужих рядом не было. Людей, — Рауд криво усмехнулся. — Но ты прав, я учту урок.
— Где ты подцепил эту тварь? — отец неопределенно мотнул головой, указывая за пределы ловушки.
Пока Рауд рассказывал, как ощутил искорку жизни посреди терзаемой бураном ледяной пустыни — будто укол иглы в сердце, на поляне, укрытой уютным снежком, возникло кресло, словно бы вырезанное из огромного пня, и отец уселся в него, как король на трон. Рауд сотворил себе обычное — вроде тех, что имелись в Даниш-хузе. Материя сна плохо подчинялась ему, но внутри ловушки их с отцом силы были почти равны.
Когда рассказ дошел до личной печати богини, отец вздохнул с видимым облегчением.
— Все-таки она не оставила тебя, — его сумрачно-карие глаза зажглись, как праздничные фонарики. — Я надеялся на это. Даже сейчас ты стоишь десятка бездарей на службе у Альрика…
Рауду с детства твердили, что уже пять поколений не появлялся на свет маг зимы с более сильным врожденным даром.
— Я не осуждаю тебя, — отец пытливо глядел ему в лицо, — я потерял это право. Мне не по душе твой выбор, но я на твоей стороне — что бы ты ни сделал и что бы не планировал сделать…
Фраза оборвалась на вопросительной ноте.
— Спасибо, — Рауд сделал вид, что не понял намека.
Отец на миг сощурил глаза и медленно кивнул. Уход от ответа тоже ответ, а то, что знает один сновидец, знает все Гнездо.
— Как мама? Как Карстен? — отцовский голос дрогнул.
— На прошлой неделе пришло письмо. Они в Нотьеше. Посмотрели Веррианский дворец и водопады Гроха. Собираются в Тиенну.
Мама не отвечала на отцовские письма, только время от времени справлялась у Рауда о здоровье мужа.
— Она никогда не простит меня, — отец тяжело вздохнул. — И ты тоже.
— Мне не за что тебя прощать.
Рауд мог бы сказать, что двадцать два года — слишком мало, чтобы заморозить себя в вечной зиме. Что после окончательного принятия дара все краски жизни для него словно запорошило снегом. Это Альрик почти не изменился, лишь чаще стал менять любовниц. А для зимней стихии нужно созреть.
Но теперь это не имело значения.
— С богами не спорят, — добавил он.
Пусть отец уверял, что счастлив своей новой судьбой, Рауд не сомневался: он не уступил бы ни титул, ни дар — не будь на то воли богини.
— У твоей Кошки шок, — заметил отец. — Когда восстановит силы, позови меня, я с ней потолкую.
— Если она согласится.
— Ты собираешься ее спрашивать?
Рауд отвел глаза. На кону стояло слишком многое, но…
— Мы и так напугали ее до полусмерти. Отторжение началось раньше, чем должно было.
— Это из-за того, что у нее нет связи с основным телом.
Вот оно что. Кошка сказала, ее околдовали. Но отсечение от Небыли тоже разновидность колдовства…
— В любом случае я буду говорить с ней сам.
— Уверен, что справишься? Она выглядела, как…
— Кукла, — подсказал Рауд.
Ловушка обладала свойствами мира снов, а в мире снов обычный человек — или оборотень — не способен ни лгать, ни менять вид по собственной воле. Вернее, способен, но лишь в том случае, если обманывает сам себя и верит в свой обман. Это редкость, род душевной болезни. Проделывать такое осознанно может лишь истинный мастер, а Кошка мастером не была.
Но и обыкновенным оборотнем — тоже.
Ее человеческое обличье напомнило Рауду куклу, стоявшую на каминной полке в мамином будуаре. Красные юбки, пышные формы, белокурые локоны. Фигурка в шаре была слишком маленькой, чтобы рассмотреть подробности, однако в жизни женщина вряд ли станет подражать кукле…
Есть ли у Нежи власть над снами?
— Светлые боги никогда не давали оборотням своих личин.
Отец передернул плечами:
— Все когда-то бывает в первый раз. Эта девица вошла в твой сон легко и незаметно, как истинный фантум.
— Возможно, она просто бездумное орудие, — сказал Рауд. — Мы оба знаем, как боги умеют играть с людьми.
— Только не дай милому личику ввести тебя в заблуждение, — опершись о подлокотники, отец наклонился вперед. — Фантум светлой богини все равно фантум. Помни, что случилось с Риндом.
Он поглядел на заснеженные ели, на мягкие хлопья, беззвучно летящие с высоты — из ниоткуда в никуда.
— Я хотел предупредить тебя, Рауд. С некоторых пор в сон-эхе дворца появились странные оттенки. Нет оснований подозревать злонамеренное воздействие. Там каждую ночь засыпает слишком много людей, и магов в том числе, колебания эха неизбежны. Но мне это не нравится.
* * *
Все было, как прежде — карета, волчья шуба. Вроде бы и мига не прошло, но от кучера и его тулупа остался только запах, под полозьями бодро пел снег, звенели бубенчики, в окна лился тихий дневной свет, отражаясь от начищенных сапог графа.
Даниш-Фрост сидел напротив — нога на ногу, руки скрещены на груди, взгляд недобрый.
— Неважный из тебя захватчик чужих тел, — произнес он с холодной усмешкой. — Как и из меня — допросчик. Позже попробуем еще раз, а сейчас тебе надо отдохнуть и подкрепиться. Тело без души быстро теряет силы.
Не знаю, как насчет души, но тело и правда одолевала слабость. И не та, какая случается от усталости после долгого бега по снегу и бессонной ночи на лютом морозе. Эта слабость была, как после тяжелой болезни — словно из меня выпили саму жизнь, оставив лишь чуть на донышке. Не хватало сил даже на то, чтобы как следует испугаться, а на злость и подавно.
Поэтому когда граф поставил передо мной тарелку с паштетом из гусиной печенки, я не стала гордо фыркать ему в лицо, хотя в глубине души и хотелось, а привстав на дрожащих лапах, передвинулась к краю дивана и лизнула мягкую, жирную, божественно ароматную розоватую массу.
Свяна, что за вкус! Теперь я понимаю, почему богачи смотрят на нас свысока. Тот, кто каждый день ест такое чудо, должен ощущать себя небожителем!
Я опомнилась, только когда опустошила тарелку — еще и крошки языком слизнула. И все на глазах у человека, который чуть меня не убил…
Я вцепилась в эту мысль когтями и зубами, не давая себе провалиться в сон. В животе было тепло, глаза отчаянно слипались. Но засыпать нельзя! Иначе проклятый Даниш снова утащит меня в свой снежный кошмар…
Граф спрятал под сиденье чудо-сундучок со съестным, а когда выпрямился, в его руках был стеклянный шар размером с крупное яблоко. В шаре роем вились белые крупинки, стояли крохотные елки в снегу и домик с веселыми ставенками…
В шаре роем вились белые крупинки, стояли крохотные елки в снегу и домик с веселыми ставенками…
Спину подрало ледяной дрожью, вмиг прогнавшей сон.
— Скажу на случай, если ты не знала. За проникновение в чужой сон полагается каторга. Но сначала будет разорвана твоя связь с незримыми мирами, и с Небылью тоже. Захват тела карается казнью через повешение.
Он смотрел на меня безжалостными совиными глазами, а я разглядывала хищный рисунок его ноздрей, четкую линию скул и не могла понять, куда делся добродушный человек, который отогревал на своей груди замерзшую кошку.
Как убедить его, что я никуда не проникала и, тем более, ничего не захватывала. Поорать мяу на все лады? Порвать обивку на диване или расцарапать ему лицо? Так ведь пристукнет еще. Даром что снежные кошки числятся священными животными.
— Неважно, для себя ты это делаешь или для Нежи, — продолжал граф, — итог будет один… Кстати, нашу с тобой общую богиню зовут именно так — Нежа. Люди часто ошибаются, а она этого не любит, учти.
Сразу вспомнилось: "Да учти, зови правильно, а то не услышу". Что ж, учту теперь.
— Дар оборотня открывает многие двери. Но хождению по снам тебя явно не учили, а меня — да. Врожденные способности тоже пока при мне, как и пара маленьких семейных секретов.
Он встряхнул шар, и над елками, над избушкой закружилась метель.
— Знаешь, что это?
Еще одна модная игрушка для богатых. В руках не держала, но видела.
— Это ловушка, способная пленить душу того, кто был рожден с даром. Поцелован богами, как говорили в старину, — губы графа дрогнули в невеселой усмешке, и я вспомнила поцелуй Снежи и поцелуи Свена и Свяны до того. — В мире снов происходит так же. Дар — это калитка, через которую способен войти чужой. Однако вор должен помнить, что тот, за чьим телом он пришел, может оказаться сильнее. Подумай об этом, пока приходишь в себя. А после мы поговорим, — он постучал указательным пальцем по стенке шара. — Не пугайся. Если не будешь запираться, все пройдет без неприятностей.
Я почуяла, как шерсть на загривке встает дыбом. Снова в эту снежную тюрьму? Ни за что на свете! Даже если это мой последний шанс хоть разок почувствовать себя человеком.
Граф положил шар в замшевый мешочек с меховой подкладкой и спрятал под сюртук.
Сюртук ни капли не встопорщился, словно шар в мешочке чудесным образом стал плоским.
Не стану спать, поклялась я себе. А то утащит в свою снежную жуть, и буду я не кошкой уже, а духом, бесплотным сном — пока не растаю поутру.
Но зачем ему выдумка о похищении тел, так похожая на старые сказки о похищении душ?
Или… от безумной идеи закружилась голова. Что, если таков замысел богини? Ввести оборотня, потерявшего свое человеческое тело, в сон Белого Графа и…
Странные существа — боги. Если чего-то хочешь, скажи прямо, а не наводи туману. Сослужить службу. Какую? Может, граф в чем-то провинился — раз потерял свою силу, и богиня желает, чтобы я заняла его место. Стала мужчиной?! Абсурд! Хотя… какие открываются возможности! А если мужчина еще и владелец целого графства…
Но чего в таком случае потребуют от меня Свен и Свяна? Выйти замуж по их указке? Вернее — жениться, коль скоро я окажусь в мужском теле?!
Мысли путались. Казалось, карету качает, как судно в шторм, и я поняла, что не сдержу клятвы…
Разбудили меня съестные запахи и позвякивание столовых приборов: граф обедал. Ел фрикасе из куропаток и маринованную спаржу. Увидев, что я открыла глаза, достал чистую тарелочку, отложил две ложки фрикасе и подвинул столик к моему дивану.
Заботливый какой! Пыточных дел мастер тоже зовет к узнику лекаря, чтобы тот помог бедняге дожить до следующего истязания.
Однако я проглотила все, что дали — силы мне понадобятся. Покосилась на спаржу.
— Мало? — спросил граф и подложил мне еще рябчика.
Так всегда. Люди думают, раз ты кошка, то овощи не ешь. А я ем, и с удовольствием! Но просительно мяукать, показывать лапой и заглядывать в глаза не буду.
Как видно, проспала я недолго. День был еще в разгаре, снеговые облака разошлись, светило солнце. Ехали мы уже не по реке, а через голую рощу. Неровности дороги карета одолевала плавно, без подскоков и тряски — не знаю, стараниями графа или нам просто везло. Граф, кстати, приоделся: сорочка была застегнута на все пуговицы, а горло прикрыто шейным платком из черного шелка, повязанным по всем правилам салонной моды.
Когда мы разделались с фрикасе, он достал из волшебного сундучка другой сундучок, латунный, от которого шел запах сырой рыбы и тянуло зимней стужей.
Под крышкой в самом деле обнружилась половина рыбной тушки, мясистой, жирной, из тех, что ловят в северных реках, а потом в бочках, живыми, везут на перекладных к королевскому столу. Но эта рыбина была уже крепко заморожена, и волшебный сундучок умудрился мороз сберечь, непонятно только — зачем.
Граф поставил кусок вертикально и, придерживая двумя пальцами за хвост (даже смотреть холодно!), повел вдоль него рукой. Мне почудилось, что воздух в этом месте словно бы надломился, замерцал острыми гранями, а потом с розовато-белого рыбьего бока пошли сами собой нарезался тоненькие ломтики и ложиться в латунное корытце, сворачиваясь в стружку. Стружка была прозрачная и красиво просвечивала на солнце.
Вдоль борта корытца имелось второе отделение. Граф достал из него круглую баночку, откупорил, и я чихнула.
— Прости, Кошка. Соль и перец лучшая приправа к строганине. Есть еще горчичный соус, но боюсь, он тебе тоже не подойдет. Лучше угощайся так, — и он переложил мне на тарелочку одну рыбную стружку. — Лучшая строганина в Ригонии. Из сига, выловленного моим приятелем гобром в Йагун-ягге. Прислали прямиком из Йагунского приюта.
Строганина? Слышала я об этой причуде. Одна из наших заказчиц, мать невесты, жаловалась, что жених одержим затеей поразить гостей нарезкой из мороженой рыбы. Дескать, среди понимающих людей это самый писк. "Предложить почтенным людям сырую рыбу! — сокрушалась она. — Я же со стыда сгорю! Словно мы дикари какие или нищие, ни запечь, ни зажарить не можем!" И я была целиком с ней согласна. Ни человеком, ни кошкой сырое есть не буду!
— Не хочешь? — удивился Даниш-Фрост. — Ты не знаешь, от чего отказываешься!
Он вел себя дружелюбно и предупредительно, совсем как вначале. Впору думать, что снежный шар и слова по каторгу и казнь были всего лишь продолжением дурного сна.
Я бы и подумала, если бы встречаясь со мной взглядом, граф не отводил глаза, а его улыбка не казалось нерешительной и… какой-то виноватой, что ли.
Когда с обедом было покончено, граф сказал:
— Вижу, силы к тебе вернулись. Не будем откладывать.
Он достал из кармана знакомый замшевый мешочек. В мешочке угадывалось что-то маленькое, заметно меньше снежной ловушки, и я решила пока не беспокоиться.
— Ты неслучайно оказалась на моем пути, — заявил Даниш-Фрост. — Я должен знать, что тебя связывает с Нежей. Не бойся. Если ты в беде, я помогу, насколько это в моих силах. А если совершила что-то плохое… обещаю разобраться и не действовать сгоряча.
Он вытряхнул из мешочка крохотный шарик, сжал его в ладонях, и шарик начал увеличиваться в размерах, на глазах превращаясь в сферу с елками и снегопадом внутри.
Вот теперь самое время для беспокойства!
Солнце мазнуло бликом по гладкой макушке сферы. Я соскочила на пол и закрутилась в углу между графским диваном и дверцей кареты, как делают кошки, выбирая место для облегчения.
Какой густой ворс у ковра. А под ним войлочная обивка. Вывести запах будет ой как непросто!
— Что ты делаешь? — озадаченно произнес граф.
Я присела на напружиненных лапах и отставила хвост.
Отошла на пару шагов, сделала еще круг и посмотрела графу в глаза.
Теперь сообразили, ваше сиятельство?
Сказать по правде, с пола его глаза было видно плохо, зато свой взгляд я постаралась сделать как можно более выразительным.
Право слово, стоило затеять это представление уже ради того, чтобы увидеть оторопь на его лице!
Граф резко дернул шнурок — как только не оборвал. Карета остановилась.
А с какой поспешностью он кинулся открывать мне дверь — словно это я была графиней, а он услужливым лакеем.
В перелеске стояла тишь, снега дремотно гудели что-то про себя, и я без страха выскочила наружу. Граф вышел следом.
— И не стыдно вам, барышня Кошка? — пошутил он, неловко улыбаясь. — Такая милая, такая нарядная — и портить ковер. Нехорошо.
Стыдно, еще как. Сейчас под шубой, наверно, красная, как помидор. Но простите, ваше сиятельство, в вашу ловушку я больше не хочу!
Куст бузины, осинка, еще куст — все тонкие, насквозь прозрачные. И снег, как назло, ровный, ни одного большого сугроба, чтобы прикрыл от глаз мужчин.
— Далеко не уходи, — велел граф.
Он смотрел прямо на меня — не в сторону, не под ноги, не в стенку кареты. Я приподнялась на задних лапах и махнула передней. Отвернись, бесстыдник! Оглянулась и снова махнула. Как меня совестить, так он горазд, а самому такт выказать… Понял наконец. Криво усмехнулся, встал спиной.
Кучер на передке утопал в своем тулупе, спрятав нос в воротник.
Я завернула за дерево, у которого намело в три кошачьих роста.
А оттуда дала деру.
Хорошо быть снежной кошкой. Шкурка белая, поступь неслышная, легкая — кажется, не бегу, а лечу… Ой!
Снег, только что стелившийся под лапы, разошелся, открыв мерзлую землю, а потом взметнулся и облепил меня со всех сторон. Перед глазами замелькали серые стволы, синее небо в паутине ветвей, искристый наст, и я поняла, что качусь, заключенная в снежный ком — снаружи только голова и хвост.
Так и прикатилась к черным хромовым сапогам Белого Графа.
Ком рассыпался. Граф подхватил меня на руки, не дав даже встряхнуться, и забрался в карету. Но прежде чем за нами захлопнулась черная лаковая дверь, я увидела, как кучер Сельфан, топтавшийся возле лошадей, бросил взгляд в мою сторону, сплюнул в снег и отвернулся.
Значит, кошкой была — красота, а узнал, что оборотень — и вот как?
Даниш в это время выговаривал мне:
— Скажи спасибо, что сумел тебя поймать! Куда ты собралась? Думаешь, в следующий раз тебя кто-то спасет? Или хочешь проснуться снежным духом и бегать с детьми зимы в ледяных полях?
Он опустил меня на расстеленную шубу и укрыл меховой полой, хотя замерзнуть я не успела, и снега на мне не было — он же своей силой и стряхнул. Но я была в отчаянии, чувствовала себя несчастной и униженной, а от последних слов по коже протянуло морозом, так что захотелось зарыться в густую жаркую шерсть и никогда не выбираться наружу.
Когда граф взял в руки проклятый шар, я так и сделала. Зажмурилась, сжалась в комок. Ну, давай!
— Так вот в чем дело, — донеслось сквозь толстый мех. — Ты из-за этого сбежала? Так его боишься?
Я высунулась и нагнула голову, изображая человеческий кивок.
— Или боишься того, что он может открыть о тебе? — граф сузил глаза.
Хотела оскорбленно покачать головой, а получилось — будто воду с ушей стряхиваю.
Но — о чудо! — шар был спрятан в мешочек.
— У меня был наставник-оборотень, — удивил граф. — В волчьем обличье он говорил со мной мысленно. Ты так не умеешь, верно я понимаю? Давай сделаем вот что. Я буду задавать вопросы таким образом, чтобы на них можно было ответить "да" или "нет", а ты будешь кивать или качать головой. Сможешь?
Не хочу я отвечать на твои вопросы! Но выбор невелик. Я наклонила голову.
— Это Нежа послала тебя к мне? — начал граф.
Я покачала головой, потом кивнула.
Потому что богиня не велела: "Иди к Белому Графу". Она сказала: "Вон огонек, он укажет тебе путь". А путь привел к его саням.
— Так да или нет? — нахмурился Даниш-Фрост.
Попробовала пожать плечами — чуть не упала. Не годятся человеческие жесты для кошачьего тела.
— Ладно, спрошу по-другому. Ты служишь богине?
"Нет".
То есть на службе у нее не состою, но послужить обещала.
Хотела опять кивнуть вдогонку и… передумала.
— Она говорит с тобой?
"Да". — Наконец-то можно ответить с чистой совестью.
— Уже лучше, — Даниш откинулся на спинку дивана. — Давно это происходит?
"Нет".
Дело двигалось туго. Через час казалось, что голова у меня сейчас отвалится, да и граф явно устал подбирать вопросы, на которые я могла дать однозначный ответ. Но теперь он хотя бы знал, что богиня просто спасла меня от стужи, что я не могу стать человеком, потому что оказалась не в том месте не в то время, и теперь мне нужно в Альготу, чтобы вернуть свое тело, а его сон я подсмотрела невольно и прежде со мной такого никогда не случалось.
— Что ж, — вздохнул наконец граф. — Будем считать все это совпадением, — хотя по тону было ясно, что в совпадения он не верит. — Как бы там ни было, причин удерживать тебя против воли я не вижу. Довезу до Альготы или высажу в Лейре — как пожелаешь, и можешь быть свободна. Но если хочешь моей помощи, без разговора в снежном шаре не обойтись. Решай, готова ли ты мне довериться. А пока, прошу, не делай глупостей. Бегать за тобой по лесу я больше не буду.
Как будто он бегал! Закатал меня в снежный ком, как неживую, и проволок кувырком по сугробам. Спасибо, головой о какой-нибудь пенек не приложил.
Но бежать в белый свет — а ведь и правда белый, в самом прямом смысле — было глупо. Здесь тепло, здесь кормят, и едет граф туда, куда мне надо. Вряд ли он отпустит снежную кошку богини так легко. Но пусть доставит в Альготу, а там видно будет.
Дальше ехали молча. Граф читал книгу или невидящим взглядом смотрел в окно, хмурясь все сильнее, так что кожа над переносицей морщилась.
Не знаю, о чем он думал. А мне не давали покоя его расспросы.
С особой настойчивостью Даниш-Фрост допытывался, не сотворила ли я чего-нибудь преступного, даже спросил, нет ли за мной убийства.
Я мотала головой так, что едва не свалилась с дивана.
Он же это не всерьез?!
О своем наставнике граф говорил по-доброму. Значит, не считал злодеями всех оборотней без разбора. Так в чем дело? Он думает, меня отсекли от Небыли за какое-нибудь страшное прегрешение? Оставив в кошачьем теле?
Лесок кончился, за окном потянулись сахарно-белые поля, песнь снегов стала веселее и звонче.
Навстречу попались крестьянские сани. Молодой бородатый возница принял в сторону, пропуская барскую карету, его каурая лошадка провалилась по колено. Граф взглянул — и снег из-под ее копыт отхлынул, будто волна при отливе.
Не знаю, как отнесся к этому чуду бородач — мы проехали мимо слишком быстро. Я лишь успела заметить в санях женщину с ребенком. Кажется, малыш спал. Вспомнилось: "Придет оборотень-кот, твою душу заберет…"
Так вот что это значит!
Все зависит от того, с какой стороны смотреть. Похититель вселяется в чье-то тело, не позволяя душе хозяина вернуться в него из мира снов, и для всех человек с виду остается прежним, но изнутри меняется — словно у него похитили душу.
Граф решил, что оставшись без человеческого тела, я подыскиваю себе новое. И способна его занять, вытолкнув душу хозяина вон!
А может, все проще. Ему откуда-то известно, что секач Дакха ищет кошку-убийцу?..
Я посмотрела в окно и увидела, что мы выехали на тракт.
Позади осталось одно село, другое. Над крышами, заваленными снегом, поднимались дымы, по улицам сновал народ. Жители выходили к обочине, предлагая проезжающим пироги, караваи, наливку, шали, тулупы, махровые ковры и валяные сапоги. Страшно захотелось выпрыгнуть из кареты и побежать туда, где люди, жилье, где можно укрыться от секачей, графов и богов, но я сдержала порыв.
Мальчишки строили на выгоне снежный городок. Граф улыбнулся — и низкие комковатые стены взлетели на высоту человеческих роста, над ними поднялась башня со снежными зубцами. Мальчишки разразились радостными воплями.
На выезде из села стояла кривобокая хибара. Худая старушонка и девочка лет десяти, налегая на деревянный скребок, пытались разгрести снег у ворот. Граф шевельнул пальцем — и от хибары до тракта скатертью раскатилась ровная широкая дорога.
На меня он не смотрел, но не оставалось сомнений, что он пытается произвести впечатление. Показать, что он добрый, заботливый и достоин доверия. Может, и правда достоин. Но что-то мешало мне принять эту мысль. Один вопрос: если он так печется о простых людях, почему не исполнит свой долг — не накинет узду на эту лютую зиму?
Словно подслушав мою мысль, граф прислонился затылком к спинке дивана и на пару секунд прикрыл глаза. Но моих сомнений это не развеяло. Сначала он сметает сугробы мановением брови, а теперь вдруг исчерпал силы?