Глава 1. Город на краю земли

Первый день зимы выдался совсем не таким радостным, как я ожидала, но не в моих правилах было грустить слишком долго. В восемь утра я уже приготовилась к поездке. Взглянула на себя в тусклое зеркало на стене, сдвинула шляпку немного набок, взяла дорожную сумку и решительно вышла из гостиницы.

Снег всё сыпал и сыпал, за ночь подморозило, и я сразу поскользнулась. Хозяин гостиницы еле успел подхватить меня под локоть, спасая от падения.

— Ну и сапожки у вас! — хохотнул извозчик, забрасывая мои чемоданы на крышу экипажа. — Красные! В наших краях таких не носят.

— Надеюсь, меня за это не убьют?! — я изобразила испуг, рассмешив извозчика ещё больше.

— Запрыгивайте в карету, барышня, — сказал он. — И укройтесь шкурой, а то я довезу до Шанталь-де-нэж ледышку вместо такой красотки.

— Я не мерзлячка, месье, — ответила я, забираясь в карету.

— Все так говорят, пока к нам не приедут, — добродушно заявил извозчик, закрывая за мной дверцу.

Впрочем, предложенной шкурой я укрылась через десять минут, а потом и вовсе забралась на сиденье с ногами, чтобы было теплее.

Когда я открывала окошко кареты — только чтобы высунуть нос — вокруг были лишь горы, засыпанные снегом, бурые скалы и изредка попадались каменные дома с голубыми дверями и оконными рамами. Всё это за пеленой сыпавшегося снега казалось чем-то нереальным, несуществующим, призрачным и воздушным. За всю дорогу нам не встретился ни один человек, ни одна карета или повозка не проехала мимо. Есть ли здесь люди?..

Мне чудилось, что Шанталь-де-нэж расположен на краю земли. А может, так это и было. Потому что госпожа Флёри — метресса пансиона благородных девиц, где я проходила обучение, тоже посчитала эти края «весьма удалёнными».

Её письмо лежало в моей сумке, но мне не надо было его перечитывать, я помнила его от первой до последней строчки.

«Сёстры отвратительно обошлись с тобой, — писала мне госпожа Флёри, — и я считаю, что тебе надо обратиться в королевский суд. Ты должна получить свою долю наследства, и нечего жалеть этих жадных особ. Как только появится место в столице, я сразу порекомендую тебя. А пока есть заявка из Шанталь-де-нэж от госпожи Броссар — стать гувернанткой у её подопечной. Девочке семь лет, она сирота, но очень богата. Её дяде принадлежат все северные земли. Конечно, это земли весьма удалённые, но обещают хорошее жалование, да и семья уважаемая и знатная. Отнесись к этому, как к временному прибежищу. Успокоишься, всё обдумаешь, заработаешь денег, а весной решишь, куда податься дальше. Главное — не грусти и не отчаивайся. И если согласна — то поторопись. Госпожа Броссар выразила надежду, что ты приедешь до нового года, иначе дороги могут быть переметены, в тех краях всегда много снега. Удачи, дорогая. Пиши мне чаще и не проболтайся, пожалуйста, что ты — дочь мельника. Помни, что аристократы не любят, когда простолюдины учат их детей».

О последнем можно было не напоминать. У меня не было никакого желания рассказывать, что я — младшая дочь Пауля Мельника, у которого не было даже фамилии. А после последних событий я мечтала позабыть об этом навсегда. Только позабыть не удавалось. Отец умер год назад, но я помнила его, как будто мы расстались только вчера.

Вспомнив об отце, я опять загрустила и опять запретила себе грустить. Очень хотелось всплакнуть, только папа не одобрил бы слёз. Он всегда был весельчаком и шутил по каждому поводу. Как все мужчины, он мечтал о наследнике, а родились три дочери — Полин, Анн и я. Папа ничуть не огорчился, был счастлив, ужасно баловал нас и всё время напевал песенку, которую переиначил на свой лад: «Полинет, Аннет и Кэт, слышите вы или нет? Прочь гоните кавалеров, принимайтесь-ка за дело! Пироги горят в печи! Эй, спасайте калачи!».

Да, после смерти папы нас осталось трое — я и две моих старших сестры. Мы были неразлучны в детстве, а потом я упросила отца оставить меня пожить в столице, у двоюродной тётушки, и всё закончилось моим поступлением в пансион госпожи Флёри — одно из самых престижных учебных заведений королевства, где обучались девицы благородные, но бедные, постигая науки чтения, письма, счёта, изучали изящные искусства и основы домоводства.

Мне было всего девять лет, но я уже знала, что не хочу прожить всю жизнь в деревушке на берегу озера, где стояла папочкина мельница. Пусть места там были живописные, и все знали и уважали моего отца, мне хотелось большего.

Госпожа Флёри слегка опешила, а потом долго смеялась, когда я заявилась прямо к ней в кабинет, предложив в качестве оплаты за обучение булочки с корицей, которые собственноручно стащила из кухни тётушки.

Позже госпожа Флёри сказала, что всё решили мои наглость и смазливая мордашка. Госпожа Флёри сама была не из благородных, а дочерью простой модистки. Благодаря острому уму и твёрдому характеру, она смогла получить неплохое образование, пробиться почти на самый верх и успешно выдавала себя за аристократку, обучая девиц хорошим манерам. Детьми она, правда, так и не обзавелась, но меня любила, как родную дочку. И я тоже тянулась к ней, потому что рано лишилась матери, да и госпожу Флёри невозможно было не любить — меня восхищали её знания, её деловая хватка и находчивость, с которыми она руководила школой, как хороший повар — своей кухней.

Отец примчался за мной, едва получил от тёти письмо о том, что я умудрилась поступить в пансион для благородных девиц, без связей и без денег. Но я ревела в три ручья, умоляя оставить меня учиться, а госпожа Флёри клятвенно пообещала, что окажет мне всяческую поддержку, присмотрит и не позволит совершить ошибок.

Никаких ошибок я не совершила, и вовсе не бдительность госпожи Флёри была тому причиной. Не для того я оставила родительский дом и свою деревню, чтобы наделать ошибок на первом же этапе. Так же, как моя покровительница, я мечтала вырваться за границы жизни, которая была уготована мне от рождения, и хотела начать другую жизнь — яркую, интересную, где главное место будет отведено любимому делу.

Спустя десять лет я закончила обучение, но не вернулась домой, а осталась в пансионе, уже в качестве учительницы. Я надеялась подкопить денег и открыть собственную ресторацию, где будут подавать вкуснейшие в королевстве пироги и торты. В мечтах я уже знала, как будет выглядеть моё маленькое королевство сладостей, знала, что оно будет называться «У прекрасной Кэт», и точно знала, какие блюда там будут предлагать щедрым покупателям.

Но как всегда бывает — мои мечты пришлось отложить на неопределённое время. Полин прислала письмо, что отец упал в полынью и сильно простудился. Я тут же попросила госпожу Флёри об увольнении и немедленно отправилась домой.

Мне удалось увидеться с папой, поговорить с ним, но не больше. Отец умер через два дня. После похорон, когда мы вернулась на мельницу, которая сразу стала пустой и тихой, приглашённый сёстрами нотариус зачитал нам завещание. Я слушала молча, и слёз у меня не было. Но я знала, что они прольются позже, когда схлынет отупение от горя. Зато мои сестрёнки плакали в три ручья, меняя платочки, и стеная, что жизнь кончена, и теперь они одни на целом свете — беспомощные и убитые невыносимой потерей.

Когда нотариус перешел к описи имущества, сёстры перестали плакать и насторожились.

По воле отца, мельница и всё, находившееся в ней, переходило к Полин — старшей сестре. Осёл, овцы и куры вместе с овчарней, курятником, прудом и огородом доставались Анн.

«Что касается моей младшей дочери Кэтрин, — торжественно зачитал нотариус последние строчки завещания, — то она получает пятьдесят золотых из моих сбережений, и книгу, которая хранится в моём сундуке. Кэт, милая, не думай, что я обделил тебя. Тебе будет достаточно и этого, а всё остальное ты получишь, благодаря своим уму и красоте».

Я не придала значения, что после этих слов Полинет фыркнула, а Аннет помрачнела, надув губы.

Нотариус ушёл, оставив на столе кошелёк с золотыми, и дарственные от отца на недвижимость и земли. Полинет сразу взялась проверять бумаги, а Аннет привстала на цыпочки, заглядывая через её плечо. Я продолжала сидеть у камина, и глядела на кошелёк, на котором были вышиты монограммы отца. Вышивка была сделана ещё нашей мамой, а кошелёк я отлично помнила — из хорошей кожи, но потёртый, от постоянного ношения на поясе, с красной полинявшей от времени кисточкой и толстым шнурком, стягивавшим горловину.

Папа знал, что кому оставить. Конечно, моим сёстрам больше подойдёт хозяйничать на мельнице, а я смогу пустить своё наследство в дело. Возьму в долю госпожу Флёри… Но это потом. Когда-нибудь потом. Когда сердце перестанет так сильно болеть.

— Всё верно, — сказала, Полинет громко, и принялась сворачивать документы в тугие рулончики, а потом взяла кошелёк. — Бумаги и деньги останутся пока у меня. Завтра поминки, потом разберёмся.

В чём надо было разбираться, я не поняла, но спорить не стала. Сейчас мне было не до денег, и даже не до поминок. Единственное, чего мне хотелось — пройтись по дорожке от мельницы к пруду, где каждый день папа ходил проверять сети, посидеть на берегу, глядя на спокойную водяную гладь, и вспоминать годы своего детства, и редкие встречи с отцом, когда я начала учиться.

Отец посчитал, что я всего смогу добиться сама. Значит, он верил в меня. Пусть и ворчал, что я — сумасбродка и мечтательница. Он верил, что я найду свою дорогу благодаря личным качествам, и наследство в виде дома или скота только задержит меня на этом пути. А деньги — это то что нужно для предприимчивой барышни. Папа знал, что я распоряжусь капиталом правильно. Не потрачу на развлечения или никчемные наряды.

Да, пятьдесят золотых — это не беспроигрышный билет в жизнь, но совсем неплохо для младшей дочери мельника из провинции.

«Всё остальное ты получишь, благодаря своим уму и красоте».

Для папы я всегда была самой красивой и самой умненькой. Такая ли я на самом деле?.. Время покажет.

После похорон мне пришлось задержаться дома больше чем на полгода. Мы с сёстрами разбирали вещи, бумаги, устраивали панихиду, поминальные дни и принимали соболезнования от друзей и знакомых отца. Сёстры вступали в наследство, переоформляя в городской мэрии имущество, а я заказывала памятник и оградку на могилу, следила за хозяйством, заполняла приходно-расходную книгу, и каждое утро, обед и вечер вместе с нашей кухаркой накрывала на стол, чтобы покормить работников.

Когда, наконец, все формальности со вступлением в наследство были улажены, и мы справили последнюю поминальную вечерю по отцу, я сообщила сёстрам, что уезжаю, потому что намерена и дальше жить в столице, и хотела бы получить оставленные мне отцом пятьдесят золотых.

Сёстры переглянулись, и Анн надула губы, а Полин нахмурилась, будто я сказала что-то очень для неё неприятное.

— У тебя ещё хватает совести что-то требовать от нас? — заявила она, воинственно вскидывая голову. — После того, как ты бросила семью и жила в столице в своё удовольствие? После того, как ты сорила деньгами, которые мы здесь зарабатывали вот этими руками? — для верности она подняла и показала мне свои белые, пухлые ручки с отполированными ногтями. — К твоему сведению, на оформление наследства, папины похороны и жалованье работникам мы потратили гораздо больше, чем пятьдесят золотых! И кто возместить нам убытки, когда мы тебя содержали? Жизнь в столице — она недешёвая, верно? А мы тут во всём себе отказывали, чтобы ты выдавала себя за знатную барышню!

— Но в последние два года я не брала у вас деньги, — в первое мгновение я растерялась от таких обвинений. — Я работала, и мне хватало моего жалованья… А в пансионе я находилась на королевском обеспечении, и вы тратили на меня не так уж много…

— Ты ещё и спорить с нами будешь?! — возмутилась Полин, уперев кулаки в бока. — Да ты на себя погляди! Вырядилась, будто и правда у тебя графья в родственниках! Что за юбку ты на себя нацепила? Порядочная девушка никогда такую не наденет — чтобы были видны ноги! Ещё немного — и коленки покажешь! А сапоги? Красные! Где это видано, чтобы приличная девушка разгуливала в красных сапогах! И сколько это всё стоит, позвольте спросить, ваша милость? — она ехидно усмехнулась. — На жалованье учительницы такого не купишь. Может, тебе кто-то помогает? Из королевского департамента? Какой-нибудь лорд пожалел и пригрел нашу красотку Кэт?

Кровь бросилась мне в лицо, потому что сестра говорила несусветные глупости. Но я постаралась ответить спокойно, хотя стерпеть было непросто:

— Я шью себе сама, Полинет, и покупаю только ткани со скидкой. Сапоги стоят две серебряные монеты. Это моё месячное жалование. Мне пришлось подкопить, чтобы одеться по моде, и я не взяла у отца на это ни монеты. Что касается моего платья… я всегда на виду, часто вывожу воспитанниц в город, мне надо выглядеть соответственно, чтобы не опозорить пансион госпожи Флёри. Такую длину юбок носит наша королева, и никто не упрекнул её величество в неприличии или непорядочности.

— Послушайте вы её! — ещё больше распалилась Полин. — И говорит-то уже не по-нашему. Ты точно моя сестра? Больше похожа на содержанку!

— Полинет! — повысила я голос.

— Хватит, — прервала нас Анн. — Не будем ссориться. Забирай свою книгу, Катрин, и езжай, куда хочешь. А если решишь пожаловаться судье, то наш нотариус господин Пелье всегда подтвердит, что передал тебе пятьдесят золотых. И мы с Анн это видели. Так будет справедливо.

— Справедливо? — с трудом выговорила я, вглядываясь в лица сестёр.

Я помнила сестёр смешливыми задорными девицами, а сейчас передо мной стояли меня встретили две незнакомые женщины — пухлые, румяные, в черных траурных платьях, но совсем не убитые горем, и в белоснежных чепцах с трёхслойными кружевными оборками.

Такие кружева не купишь за грошен. Только эти расходы, похоже, сестёр совсем не тяготили. И сейчас они смотрели на меня с одинаковой неприязнью. Даже с ненавистью. Хотя я не сделала ничего, за что меня можно было так ненавидеть.

Неужели, это с ними я когда-то бегала на озеро ловить раков? Слушала сказки, которые рассказывала наша кухарка долгими зимними вечерами? Плела летом венки, танцевала на сельских праздниках, хохоча и визжа от переполнявшего счастья?

— Вполне, — отрезала Анн. — Полин, принеси ей книгу. Пусть уезжает сегодня же. Мы не настолько богаты, чтобы содержать ещё одну нахлебницу.

И это говорила женщина, которой мельница приносила доход, десятикратно превышавший моё жалованье в пансионе.

— Мне кажется, своё проживание у тебя я отработала сполна, Аннет, — сказала я, пока Полин, громко стуча башмаками, бегала в комнату отца и обратно. — Я не сидела без дела всё это время.

— Вот поэтому я не выставила тебе счёт.

Полин принесла книгу — совсем небольшую, высотой в пару ладоней и толщиной в два пальца. Кожаный переплёт хорошо сохранился, хотя и был местами потёрт и поцарапан, и на лицевой стороне золотым тиснением обозначалось название: «Серебряная ложка, или Талисман удачи».

— Держи, — Полин сунула книгу мне в руки. — Ты же у нас учёная — вот и наследство для тебя. На удачу!

Так я и отправилась в совершенно самостоятельную жизнь с «Талисманом удачи» в саквояже и десятью серебряными монетами в кошельке.

Я остановилась в гостинице, в провинциальном городке, недалеко от моей деревни, и сразу написала госпоже Флёри, спрашивая, свободно ли ещё место учительницы в пансионе. Вскоре пришёл ответ, где госпожа Флёри отвечала, что место занято, беспокоилась, почему я так долго не давала о себе знать, спрашивала, что случилось. Я не стала скрывать от неё то, что случилось, и несколько месяцев получала гневные письма, в которых госпожа Флёри требовала, чтобы я обратилась в суд, и звала в столицу, обещая подыскать хорошее место. Но в столицу я не поехала, потому что теперь у меня не было денег на проживание там, и пыталась найти работу гувернанткой или учительницей в общественной школе, но должности были заняты, и даже помощником кондитера меня не взяли, потому что мой диплом об окончании пансиона никого не впечатлил.

Денежки таяли на глазах, но обращаться к сёстрам за помощью я не собиралась.

В безуспешных поисках работы прошло лето, осень, и вот, наконец, я получила весточку от госпожи Флёри с предложением поехать в Шанталь-де-нэж, и поспешила этим предложением воспользоваться. Из багажа у меня были два чемодана с одеждой и книгами, и дорожная сумка, в которой лежали паспорт, письма госпожи Флёри и последняя монетка.

Если мне не понравится в Шанталь-де-нэж, или я не понравлюсь работодателю, трудно представить, что ожидает дальше. Особенно если дороги завалит снегом, и я не смогу вернуться. Поэтому до весны путешествие в этот северный город — это путешествие в один конец. Но и такое путешествие лучше, чем просто ждать, проживая в гостинице последние грошены.

Вот так я подбадривала себя, пока ехала в промозглой карете через снежное безмолвие, закутавшись до ушей в медвежью шкуру.

Извозчик обещал, что мы доберёмся за час, но лошади с трудом тянули карету по засыпанной снегом дороге, и наше путешествие затянулось на два часа.

— Приехали! — услышала я голос извозчика, и радостно встрепенулась.

Открыв окно, я обнаружила, что снегопад прекращается, и теперь снежинки не летели сплошной пеленой, а мягко кружились, падая пушистыми белыми хлопьями. Такое ощущение, что мы и правда приближаемся к краю земли, где нет никого и ничего — только ледяное безмолвие и небеса, щедро посыпающие землю снегом, будто желая скрыть под белыми покровами все человеческие грехи.

Карета спускалась с горы, и внизу я увидела город, где мне предстояло прожить ближайшие три-четыре-пять месяцев.

Шанталь-де-нэж. Снежная крепость.

Да, название подходило, как нельзя лучше. Окруженные кольцом гор дома из бурого сланца, засыпанные снегом, походили на попавших в окружение воинов, готовых держать оборону до последнего. Яркими пятнами выделялись голубые двери и оконные рамы, и это хоть как-то расцвечивало город. На краю обрыва виднелся замок с зубчатыми стенами и тремя башнями, а в центре города стояла белоснежная церковь — единственное белое строение.

Я сразу отметила очищенные от снега улицы, ровные ряды фонарей, и это тоже не могло не радовать. Значит, Шанталь-де-нэж — не самое плохое место для того, кому надо пережить зиму. Цивилизация — всегда приятно. Настроение у меня заметно улучшилось, и я с нетерпеньем ждала, когда мы проедем по широкому подъёмному мосту и окажемся за городскими стенами.

На въезде я не увидела ни одного стражника, пропуск у меня никто не спросил, а карета уже ехала дальше, по улицам, вымощенным бурыми сланцевыми плитками.

— Куда вас подвезти, барышня? — прогудел извозчик.

— В мэрию, пожалуйста, — откликнулась я.

Сначала отмечу проездной лист, а потом отправлюсь прямиком к госпоже Броссар. Судя по тому, что она обозначила свой адрес, как «Шато в Шанталь-де-нэж», и она, и моя будущая ученица живут в замке. Туда я вполне смогу дойти, когда оформлю подорожные документы.

Теперь я с любопытством смотрела в окно, надеясь увидеть кого-то из жителей, но улицы были пустынными. За голубыми рамами окон я разглядела черные шторы — и такие были в каждом доме. Странно, но каждому нравится своё.

— Месье, — позвала я извозчика, — а куда девались люди? Здесь живёт кто-нибудь?

— Конечно, — сказал он.

— Где же они?

— Мужчины — в шахтах, женщины сидят по домам, — последовало в ответ. — Дети — учатся или помогают родителям. Вы думали, что в Шанталь-де-нэж живут бездельники?

Я замолчала, с любопытством разглядывая бурые дома. Подумать только — город тружеников! Ну что ж, тем лучше. Люди при деле всегда приятнее, чем люди не при делах.

— Вот и мэрия, — извозчик остановил лошадей, спрыгнул на землю и распахнул дверцу кареты настежь и опустил лесенку. — Выходите, барышня!

Он начал снимать с крыши мои чемоданы, а я, повесив сумку на сгиб локтя, очень удачно спустилась по ступенькам, сделала шаг по направлению к мэрии и сразу же поскользнулась — мои сапоги точно не были приспособлены для этого климата.

Упала я совсем не больно, но успела взвизгнуть, взмахнув руками. Сумка улетела в одну сторону, моя шляпка — в другую, и снежинки сразу же налипли на ресницы — будто нарочно ждали, когда я появлюсь.

— Осторожнее! — завопил перепуганный извозчик.

Но я только рассмеялась, потому что и правда было смешно и забавно — вот так совсем неизящно шлёпнуться изящной и модной девице, какой я себя считала. А возможно, я смеялась совсем из-за другого. Оттого, что несмотря на все потери, я жива, здорова, молода, несмотря ни на что не перестала мечтать, и у меня есть силы, чтобы сделать свои мечты реальностью. И если для этого надо прожить зиму в незнакомом городе — что ж, это очень даже хорошее приключение!

Я продолжала смеяться, когда ко мне подошёл мужчина — в тёмно-сером длинном плаще, отороченном серым мехом, и протянул руку, предлагая помощь.

— Благодарю, — сказала я и опёрлась о крепкую широкую ладонь, затянутую в чёрную перчатку.

Шпильки благополучно вывалились из моей причёски, и теперь пряди волос падали на лицо. Я отпустила руку мужчины, чтобы подобрать волосы, и снова поскользнулась. От падения меня спасли, обхватив за талию, и я совсем близко увидела лицо своего спасителя. Он был без шапки, и русые волосы спадали на воротник, а в них запутались снежинки. Он был достаточно молод — что-то немного за тридцать, но взгляд — непроницаемый и горький, как у старика, слишком долго живущего на свете. Этот контраст молодости и печального опыта огорошил меня. Я перестала смеяться и несколько секунд смотрела в серые глаза незнакомца — глаза, как два кусочка серого льда. Холодные, колючие…

— Вы не ушиблись? — спросил мужчина.

И даже голос у него был холодным и колючим. Сразу понятно, что спросил лишь из вежливости. Наплевать ему — ушиблась я или сломала ногу.

— Благодарю, месье, всё в порядке, — повторила я, машинально, и сразу спохватилась: — Моя сумка!..

— Вот она, — не отпуская меня, мужчина наклонился и поднял мою сумку. — Не волнуйтесь, в Шанталь-де-нэж нет воров.

— Чудесная новость, — я уже полностью пришла в себя и разулыбалась, глядя на него. — И шляпку, пожалуйста.

— Что? — не понял он.

— Подайте шляпку, пожалуйста — я указала на свою беличью шапочку, валявшуюся в трех шагах от нас. — Если вас не затруднит, конечно. И можете меня отпустить.

— А вы твёрдо стоите на ногах? — хмуро поинтересовался он, рассматривая мои красные сапожки. — Хм…

Судя по хмыканью, сапожки произвели на него не настолько приятное впечатление, как на извозчика. Пусть так, но обниматься на улице пора прекращать. Я всё-таки девица приличная и порядочная, даже если некоторые имеют что-то против красных сапог.

— Не волнуйтесь, я ловкая, как королевский акробат, — заверила я мужчину и для верности постучала кончиками пальцев по его руке.

Он отпустил меня и подошел поднять мою шапку. Отряхнул её от снега, ударив о колено, и протянул мне.

— Это было лишним, — сказала я, расправляя помятую шапочку и надевая её на голову.

— Что? — переспросил он, разглядывая меня с таким же неодобрением, как до этого — мои сапоги.

— Вот это, — я повторила его жест, ударив ладонью о колено, напоминая, как хмурый господин отряхивал мою шапку.

Для этого мне пришлось приподнять ногу и я, конечно же, опять потеряла равновесие. Мужчина успел схватить меня в охапку, прижав на этот раз грудью к своей груди.

— Вы в мэрию? — спросил он отрывисто.

— Да, — ответила я так же коротко, чувствуя себя на его груди, как воробышек в объятиях голодного кота, но совершенно не пытаясь освободиться.

Во-первых, это бессмысленно, а во-вторых… Я готова была придумать с десяток причин, почему мне не следует возмущенно вырываться, но прекрасно знала, что все эти причины — они какие-то ненастоящие причины. А настоящая…

— Ясно, — сказал мужчина, перебив мои размышления.

Он приподнял меня и в два счета затащил на крыльцо, поставив на верхней ступеньке.

— И это тоже было лишним, — сказала я, когда ощутила ступеньку под ногами.

Для верности я ухватилась за дверную ручку, но с крыльца лёд сбили, и можно было стоять уверенно.

— Так я уверен, что вы доберётесь до мэра целой и невредимой, госпожа Королевский Акробат, — ответил мужчина.

Фразу можно было принять как шутку, только сказано это было без тени улыбки. Я передёрнула плечами и только сейчас заметила, что извозчик стоит возле кареты навытяжку, с открытым ртом наблюдая за нами.

— Как будете добираться до дому? — осведомился мужчина. — Если живёте недалеко, то вам повезёт. Успеете упасть всего раз сто двадцать.

Фух! Галантность тут так и зашкаливала!

— Ещё раз благодарю за помощь, — сказала я, и уголки губ лукаво задёргались против моей воли. — Но я везучая. А после встречи с вами мне будет везти ещё больше.

— Что? — удивлённо спросил он в третий раз, и это было последней каплей.

Я расхохоталась ему прямо в лицо, хотя это было не очень вежливо.

Он вспыхнул, а потом побледнел, и я поспешила объясниться, пытаясь прекратить смеяться, но плохо получалось:

— Хорошая примета — когда в незнакомом городе первым встречаешь мужчину, а не женщину. Это к удаче. Так что не беспокойтесь, месье, после нашей встречи мне должно сказочно везти!

Некоторое время он смотрел на меня, не отрываясь, словно пытался определить — не издеваюсь ли я над ним.

— Верная примета, — подтвердила я. — Мне бабушка говорила.

— Бред какой-то, — выдохнул он, круто развернулся и бросил монетку извозчику.

Тот чуть не шарахнулся в сторону, но монетку поймал и спрятал за кушак.

— Довезёшь барышню до дома, чтобы не убилась, — словами господин в плаще бросался так же, как монетками — не глядя, с небрежностью богатого человека, а потом он пошёл вверх по улице, и мы с извозчиком проводили его взглядами.

Снежинки закружились над ним, но хмурый господин только провёл ладонью по русым волосам — будто досадливо отмахнулся.

— Какой важный, — сказала я ему вслед, прекрасно понимая, что мужчина не услышит.

— Зря вы так, — сипло произнёс извозчик, отмирая. Он схватил мои чемоданы и снова забросил их на крышу кареты, закрепив ремнями. — Это же был лорд Огр! А вы смеялись!

Лорд Огр? Огры — это ведь зелёные уродливые людоеды из народных сказочек?

— А почему бы мне не смеяться? — спросила я, и тут дверь за моей спиной скрипнула, открываясь.

Из здания мэрии выглянул мужчина — полноватый, круглолицый и краснощёкий, с остатками кудрявых чёрных волос на висках, курчавой бородкой и тонкими усиками, чем-то неуловимо похожий на мужа моей сестрицы Анн, который служил в жандармерии.

— Здесь был милорд Огрест? — суетливо спросил круглолицый, близоруко щурясь. — Мне показалось, я слышал его голос…

— Он ушёл, господин Камбер, — прогудел извозчик.

— Ушёл? Какая жалость, — забормотал круглолицый господин Камбер, разглядывая меня. — Я не успел засвидетельствовать почтение… А вы кто, барышня? Вы ко мне?

— К вам, если вы — мэр, — подтвердила я. — Откройте двери пошире, пожалуйста. Я замёрзла и хочу поскорее в тепло.

— Да, прошу вас, — засуетился господин Камбер, гостеприимно предлагая мне войти. — Да, я — мэр… Ксавье Камбер, к вашим услугам… Чем обязан?..

Я очутилась в комнате, где было жарко натоплено, и сразу полюбила весь мир ещё больше.

— Моё имя — Кэтрин Ботэ, — сказала я, проходя к камину. — Вот мои документы, — я сняла перчатки, достала паспорт и подорожную.

— Э-э… позвольте? — мэр взял и то, и другое, а потом принялся искать очки на столе.

Они лежали возле чернильницы, но господин Камбер никак не мог их найти.

— Возле чернильницы, — подсказала я, и он взглянул на меня с благодарностью.

— Постоянно теряются, эти стекляшки, — сказал он извиняющимся тоном и принялся изучать мой паспорт. — Ботэ? — переспросил он, взглянув на меня поверх очков. — Вы не родственница виконтессе де Ботэ?

Разумеется, я не была родственницей знатному семейству Ботэ. У моего отца не было даже фамилии. Это такая ненужная роскошь — фамилия для мельника. Но по совету госпожи Флёри (которая в своё время поступила точно так же) я взяла себе звучную фамилию — Ботэ. Это означало «красота». Я посчитала, что такая фамилия как нельзя лучше подойдёт хозяйке ресторации «У прекрасной Кэт».

На вопрос мэра я привычно и очень уклончиво ответила:

— Наши семьи давно не общаются, месье. А с виконтессой я даже не знакома.

— Ах, понимаю, понимаю, — забормотал господин Камбер.

Что он там себе понял — это было его дело. И ему совсем не надо было знать, что мой дед когда-то работал у настоящих Ботэ конюхом, заработал денег и стал мельником, после чего «наши семьи долго не общались». Сомневаюсь, что кто-то из Ботэ не то что помнил, но даже подозревал о нашем существовании.

— Разрешите предложить вам чай? кофе? — теперь мэр был — сама предупредительность.

— Благодарю, вы очень любезны, но не нужно, — важно отказалась я.

— С какой целью вы к нам приехали, леди?

Руки у него заметно дрожали, когда он ставил в мою подорожную штамп о прибытии в Шантель-де-нэж.

— Не называйте меня леди, месье, — сказала я, немного кокетничая. — Моя семья переживает сейчас не самые лучшие времена, как все честные люди. Я закончила пансион госпожи Флёри, что в столице, и теперь работаю гувернанткой.

— Гувернанткой? — разочарованно протянул господин Ксавье, заодно ставя печать и на стол.

— Предпочитаю зарабатывать на жизнь честным трудом, — сказала я серьезно. — Меня рекомендовали госпоже Броссар, и она любезно предоставила мне место гувернантки у её маленькой подопечной.

— Ах, вот как… — мэр опять услужливо засуетился. — Что ж, это — доброе дело. Приветствую вас в нашем славном городе, леди… барышня! Люди у нас хорошие, сердечные, жизнь — простая и размеренная, смею надеяться, вам понравится жить здесь.

— И я очень надеюсь на это, — сказала я торжественно, забирая у него документы, потому что он опасно помахивал ими перед зажжёнными свечами. — Осмелюсь спросить вас, месье…

— А почему вы говорите — месье? — оживился он. — Вы — иностранка?

— Некоторое время жила там, — сказала я с нарочито безразличным видом.

Вторая заповедь госпожи Флёри после «притворяйся аристократкой» была «притворяйся, что приехала из-за границы».

— Ах, что вы… — с придыханием произнёс мэр. — И как там…

— Разрешите, я спрошу, — строго прервала я его, и он с готовностью закивал головой. — Месье извозчик сказал, что с нами разговаривал?..

— Милорд Огрест, — подсказал господин Камбер. — Господин маркграф Огрест. Все эти земли и три ближайших города принадлежат его семье уже пятое поколенье.

— Огрест? Но месье извозчик назвал его лордом Огром?

— Прошу вас!.. — голос у мэра сорвался, и он даже оглянулся, будто кто-то мог нас подслушать. — Не называйте так его сиятельство! Он придёт в ярость, если услышит!

— О, так это — нелепое прозвище? — я чуть не хихикнула, потому что при встрече милорд Огрест показался мне довольно привлекательным мужчиной — ничего общего с бородавчатым людоедом из болота. Но всё же я очень серьёзно поблагодарила мэра: — Хорошо, что вы предупредили меня, месье. Так я избавлена от страшной ошибки. Только почему маркиз Огрест не любит, когда смеются? — поддерживая свою легенду об аристократке-иностранке, я назвала маркграфа на заграничный манер — маркизом.

Вот яркий пример, что иностранное произношение всегда в выигрыше — кажется, что маркиз Людоед звучит изящнее, чем лорд Огр. Если только подобное прозвище можно посчитать изящным.

— Очень печальная история, очень, — господин Камбер состроил грустную физиономию, и это выглядело почти комично. — Брат и невестка милорда Огреста умерли, он в трауре, очень тяжело переживает эту утрату, а мы уважаем его горе и не смеем нарушать его, тем более — смехом.

— Какое несчастье… — сказала я абсолютно искренне, и мне стало совестно, что я заливалась там, на крылечке.

А ведь сама только-только сняла траур по отцу.

— Ваша маленькая подопечная — Марлен Огрест, — продолжал мэр. — Племянница милорда маркграфа.

— Это её родители умерли? — догадалась я.

— Да, речь о ней, — скорбно подтвердил мэр.

— Тогда я, наверное, не вовремя, — сказала я с тревогой. — Вряд ли девочке до учёбы после такой трагедии. А что случилось? Несчастный случай? Болезнь?

— Несчастный случай. Но вам не надо об этом волноваться, — успокоил меня мэр. — Это произошло семь лет назад. Барышня Марлен вряд ли помнит родителей.

— Семь лет? — потрясённо переспросила я. — Видимо, для милорда Огреста это было огромным ударом, если он до сих пор в трауре.

— Ну да, — мэр вдруг покраснел, как рак, потупился и поспешил перевести тему: — Добро пожаловать в наш город, леди Ботэ.

— Не называйте меня леди, прошу вас, — поправила я его.

— Понимаю, дела семейные — они такие, — согласился мэр, многозначительно покачав головой. — Вот у нас, к примеру, старик Лиленбрук поссорился с дочерью, лишил её наследства…

Я быстро взглянула на мэра — не насмешка ли это? — но он простодушно продолжал:

— …и до сих пор не разговаривает с ней, когда встречает на улице. А город у нас небольшой, тихий, спокойный, вам здесь понравится…

— Не сомневаюсь, — заверила я его. — А скажите, лорд О… маркиз проживает вместе с мадам Броссар и маленькой Марлен?

— Да, в замке, — с готовностью подтвердил мэр. — Между нами говоря, не слишком приятное место для юной девушки…

— Почему? — я удивлённо приподняла брови.

Мэр снова мучительно покраснел и долго мычал, прежде чем выдать нечто странное:

— Там очень холодно зимой.

— Там моя работа, месье, — напомнила я ему.

— Ну да, ну да, — забормотал господин Камбер. — Что ж, надеюсь, вы прекрасно поладите…

— С господином маркизом? — спросила я прямо. — У него плохой характер?

— Нет-нет! Очень сердечный человек! — торопливо разуверил меня мэр.

Слишком торопливо, по-моему.

— Благодетель нашего города, справедливый, щедрый, лично следит за работами в каменоломнях, — тараторил мэр, провожая меня до выхода.

— Охотно верю, — я была немного озадачена такими восторгами.

— Всего хорошего, леди… барышня Ботэ, — мэр помог мне спуститься с крыльца, усадил в карету и помахал напоследок, а потом очень быстро взбежал по ступенькам и исчез в здании, со стуком захлопнув дверь.

Напоследок? Фух! Не слишком приятное слово!

— Куда прикажете, барышня? — спросил извозчик, уже забравшись на козлы.

— Замок Огрестов, пожалуйста, — попросила я.

— Куда?!

— А что такое? — я выглянула в окошко. — Карета не проедет по улицам?

— Не в этом дело…

Мне было видно, как извозчик сдвинул меховую шапку на затылок и потёр лоб.

— В чём же, месье? — спросила я, потому что он медлил отвечать.

Извозчик ещё какое-то время тёр лоб, а потом будто решился:

— Неподходящее место для вас, барышня, — сказал он доверительно, перегнувшись с козел. — Вы такая красивенькая, весёлая, нельзя вам туда. Давайте я увезу вас обратно? А то ведь дороги скоро переметёт, никто не сможет покинуть Шанталь-де-нэж.

— Но зачем мне бежать, месье? — удивилась я.

— Кто сказал — бежать? — вскинулся он. — Просто — зачем такой хорошенькой барышне жить здесь? По вам сразу видно, что вы — столичная штучка, а тут — большая деревня…

— Когда вы везли меня сюда, вас ничего не смущало, — мягко напомнила я.

— Я же не знал, что вы к Огру! — извозчик понизил голос, хотя улица была пустая, и нас никто не мог слышать.

— Чем он так страшен?

— Да чего только ни говорят, — как и мэр, извозчик уклонился от прямого ответа.

— Говорят что-то определённое? — спросила я деловито. — В жандармерию сообщили?

— В жандармерию? Да вы шутница! Из-за слухов…

Он показался мне напуганным. А вокруг так безмятежно-радостно падали снежинки, что все страхи казались смешными. Я не стала смеяться, но не смогла сдержать улыбку. Она получилась немного грустной, а я ведь запретила себе грустить… Слухи не должны пугать юную и решительную барышню на пути к процветанию, решила я про себя. И не нужно забывать, что в моём кошельке не осталась ни монетки. При всём желании я не смогла бы оплатить дорогу обратно. Ведь моя последняя монета была платой за дорогу до Шанталь-де-нэж.

— Ценю вашу заботу, — сказала я, сдвигая беличью шапку немного набок — так было модно в прошлом году, а в этом году мне не удалось посетить столицу, чтобы разузнать о новинках, поэтому приходилось модничать по старой памяти. — Но если у королевских жандармов ничего нет на милорда Огреста, то и я не имею ничего против него. В замок, будьте добры.

— Как скажете, — проворчал он, дёргая вожжи. — Но я вас предупредил.