Глава 2. Замок маркиза Людоеда

Замок, где проживали госпожа Боссар и её маленькая подопечная Марлен, был, мягко говоря, мрачным. А твёрдо говоря — самым зловещим замком из тех, что мне доводилось видеть. И виной этому были не плиты бурого сланца на стенах и полу, и даже не тусклые светильники, едва освещавшие высокие своды. Было здесь что-то, нагонявшее тоску и страх. Да, самый настоящий страх. Я вздрогнула, когда тень замковых стен упала на меня, но тут же приказала себе не быть впечатлительной девицей из столицы. Мало ли в каких домах приходится жить людям. Скорее всего, этот замок видел столько Огрестов, что пальцев на руках не хватит пересчитать, и его владелец не променяет семейное гнёздышко на самый новенький и красивый домик.

— Вот и прибыли, — негромко объявил извозчик, останавливаясь возле лестницы, уходившей на второй этаж. — Сейчас позову госпожу Броссар.

— Хорошо, — кивнула я, оглядываясь. — Подожду вас здесь.

Не стану скрывать, что когда я осталась одна, то ещё больше ощутила неуютность и мрачность этого места. Большой камин, украшенный вензелями в виде оленьих голов с ветвистыми рогами, не горел, и судя по тому, что рядом не было ни каминных щипцов, ни дров, первый этаж не протапливался достаточно долго.

Я зябко передёрнула плечами. На улице было теплее, чем в этой каменной тюрьме. А замок, и правда, походил на тюрьму — даже окна здесь были узкими и длинными, с частыми решётками. Точно чтобы узники не сбежали.

Вот сейчас переметёт дороги, и никто не сможет покинуть Шанталь-де-нэж…

Но зачем мне его покидать? Я приехала, чтобы заработать немного денег, чтобы поделиться знаниями, чтобы…

— Где она? — услышала я высокомерный женский голос. — Да принесите же свечу, Лоис!

Свечу! Это днём!

Я только украдкой вздохнула, потому что увлекательное приключение, которое я себе придумала, превращалось в настоящее испытание. Если обладательница голоса — моя работодательница, то вряд ли стоит рассчитывать на сердечность. Понадеемся, что маленькая Марлен окажется милым и послушным ребёнком. На крайний случай — любознательным. Иначе зима покажется слишком долгой.

— Вы провели её с парадного входа? — продолжала возмущаться женщина где-то в темноте. — И сами прошли? Да вы совсем стыд потеряли, уважаемый. Уходите поскорее, больше в ваших услугах никто не нуждается.

Мимо меня промчался извозчик — бормоча сквозь зубы что-то про обугленную жердь, на ходу приподнял шапку, прощаясь со мной, и выскочил за дверь.

В темноте загорелся огонёк, он приближался, и вскоре я увидела даму в чёрном платье и белом чепце, которая несла красивый фонарь на цепочке — из матового стекла в чеканном футляре, начищенном до зеркального блеска. Фонарь хоть немного примирил меня с унылостью замка. Если тут любят такие красивые вещички, то не всё ещё потеряно.

— Это вы приехали от госпожи Флёри? — строго спросила женщина, поднимая фонарь повыше, чтобы осветить меня с головы до ног. — Рекомендательное письмо при вас?

— Да, мадам, — ответила я, стараясь не показать, как меня задел этот высокомерный тон.

Да и светить в лицо человеку — это невежливо, между прочим.

— Давайте письмо, — женщина протянула руку.

— Вы — мадам Броссар? — спросила я, не торопясь открывать сумку.

Фонарь был приподнят ещё повыше, и теперь я смогла разглядеть встретившую меня даму и поняла, о ком упомянул извозчик. Дама была средних лет, худощавая и стройная, с длинным злым лицом, в чёрном платье со старомодным корсажем, и она, действительно, походила на обугленную жердь. Лучше и не скажешь.

— Конечно, я — госпожа Броссар, — возмущенно произнесла она. — В этом доме всего две женщины, и перепутать меня с кухаркой может только полная невежа!

Знакомство явно не задалось. А уж сравнение с невежой было и вовсе оскорбительно. За что мне собирались платить? Не за то ведь, чтобы я терпела оскорбления?

Я решила проявить великодушие и дать госпоже Жерди второй шанс. Молча расстегнула сумку, достала письмо мадам Флёри и протянула на раскрытой ладони.

— Благодарю, — бросила госпожа Броссар и взяла письмо двумя пальцами за уголок, поднеся к самым глазам и внимательно рассматривая обратный адрес.

То, что она прочитала, ей, похоже, понравилось, и она соизволила кивнуть мне.

— Очень хорошо, — приподняв подол платья, который волочился по полу, женщина пошла вверх по лестнице и жестом позвала меня за собой. — Я представлю вас милорду Огресту, барышня, — говорила мадам Броссар, даже не оглядываясь, уверенная, что я иду следом.

Мне не предложили раздеться, отдохнуть с дороги или выпить горячего чая… И кто из нас был невежей?.. Не говоря о том, что никто не побеспокоился о моём багаже.

Поколебавшись, я вспомнила заверения маркиза, что в Шанталь-де-нэж воров нет, и отправилась следом за мадам, оставив свои чемоданы, и прихватив только сумку.

Госпожа Броссар, видимо, решила сменить сухость на милость, и заговорила со мной почти по-человечески.

— Мы ждали вас, — она произносила каждое слово так, будто делала мне одолжение, и не сомневалась, что я должна оценить это и прийти в восторг. — Я рада, что вы успели до нового года. После Богоявления начинаются морозы и метели, проехать через перевал почти невозможно, а барышня Марлен и так потеряла много времени. Я ещё два года назад говорила милорду о необходимости пригласить гувернантку, но милорд считал, что девочка слишком мала…

— А сколько лет мадемуазель Марлен? — спросила я, без труда успевая за ней.

Моя коротка юбка не мешала движениям, и я поднималась по высоким каменным ступеням без труда, в то время как моя работодательница то и дело наступала на подол, потому что приподнимала юбку только одной рукой, держа в другой письмо.

— Недавно исполнилось семь.

— По-моему, месье маркиз полностью прав, — заметила я. — Обучение в пансионе мадам Флёри начинается с десяти лет. Считается, что до десяти девочкам лучше играть и наслаждаться жизнью.

— Что за ересь? — фыркнула госпожа Броссар и быстро оглянулась на меня через плечо. — В моё время обучение начинали с пяти лет, а то и раньше. И девицы вели себя, как подобает девицам.

— Сейчас они ведут себя точно так же, мадам, — не осталась я в долгу.

По-моему, она фыркнула ещё раз, а потом сказала:

— Вы, видимо, очень нуждаетесь, раз носите детские юбочки. Я попрошу милорда дать вам аванс, чтобы вы могли прилично одеться и не смущали горожан. И чтобы не ввели барышню Марлен в заблуждение относительно вашего возраста. Сколько вам лет, кстати?

— Двадцать четыре, мадам, — ответила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не высказать госпоже Жерди всё, что думаю.

— Двадцать четыре? И ещё не замужем?! — изумилась она, и только за это её можно было возненавидеть. — Наверное, ваш отец не подготовил вам достаточного приданого?

— Именно так, мадам, — коротко поддакнула я, и этот ответ её полностью удовлетворил.

— Тогда вам повезло, что вы попали на это место, — сказала она почти с удовольствием. — Милорд Огрест умеет вести дела, и его земли приносят огромный доход, хотя у нас почти нет плодородных участков — одни скалы и несколько акров заливных лугов. В деньгах вы нуждаться не будете, а в ответ мы надеемся получить от вас безоговорочную преданность и заботу о барышне Марлен.

Она так легко произнесла «мы», что я не утерпела и задала очередной вопрос:

— Вы — родственница месье Огреста, мадам?

— Нет, — немного резко ответила она. — Когда умерли родители барышни Марлен, она была совсем крошкой. Милорд Огрест поручил мне заботиться о ней. Можно сказать, я вырастила её, как свою собственную дочь.

— Вот как, — заметила я. — Значит, месье маркиз очень ценит вас?

— Конечно! Разве может быть иначе? — она пожала плечами — будто удивилась моей непроходимой глупости.

Серьёзная дама. С такой надо всегда быть начеку. И попробуй только не понравиться…

— Прошу подождать здесь, — госпожа Броссар указала, где я должна стоять — на расстоянии пяти шагов и возле стены, а потом постучала в одну из дверей на втором этаже. — Можно войти, милорд?

— Да, Жозефина, входите, — раздалось из комнаты, и я сразу узнала голос милорда Огреста.

Держа рекомендательное письмо перед собой, как щит, госпожа Броссар торжественно открыла дверь и переступила порог. Мне было слышно, как она докладывает о приезде гувернантки и говорит о рекомендательном письме.

— Давайте письмо и позовите девушку, — распорядился Огрест.

Госпожа Броссар выглянула в коридор и сделала страшные глаза:

— Заходите же! — позвала она меня громким шёпотом. — Не заставляйте милорда ждать!

Повесив сумку на сгиб локтя, я привычным жестом сдвинула шапку набок и вошла в комнату, гордо подняв голову. Пусть видят, что гувернантка из пансиона мадам Флёри — это образование, манеры, ум и такт.

После полутемного коридора я оказалась в большой комнате, где шторы были распахнуты, и холодный зимний свет заставил меня на секунду зажмуриться. Красивого появления не получилось, но я не слишком расстроилась — маркиз видел, как я шлёпнулась на пятую точку, выходя из кареты, так что произвести впечатление я уже успела.

Проморгавшись, я увидела милорда Огреста — он стоял возле незажженного камина, вскрывая ножом для бумаг рекомендательное письмо.

Вернее, стоял столбом, держа в одной руке нож, а в другой — конверт.

Я улыбнулась и сделала книксен так изящно, насколько можно было быть изящной в зимнем пальто и с дорожной сумкой в обнимку.

— Вы?.. — произнёс Огрест хрипло, будто его душили.

— К вашим услугам, маркиз, — ответила я и улыбнулась ещё шире.

— Барышня Кэтрин Ботэ… — начала госпожа Броссар, и запоздало насторожилась: — Вы знакомы?

— Познакомились сегодня, — хмуро ответил маркиз, уже совладав с собой, и переспросил: — Боте? Кэтрин Боте?

Умышленно или нет, но он произнёс мою фамилию не Ботэ — как «красота», а Боте — как «сапоги». И при этом посмотрел на мою обувь с таким выражением лица, будто это были не хорошенькие сапожки из лавки господина Лестажа, а козьи копытца.

— Осмелюсь возразить, моя фамилия — Ботэ, — поправила я его.

— А, извините, — только и сказал он, а потом занялся письмом, которое не успел открыть.

Я ждала, что милорд Огрест спросит, не в родстве ли я с виконтессой, но никаких расспросов не последовало. Маркграф извлёк из конверта лист розовой надушенной бумаги (фирменный стиль мадам Флёри) и углубился в чтение.

Наверное, он не знает о виконтессе Ботэ, дремучий человек. Далёк от светской жизни, занимается только своими землями… Даже мэр знает больше. Но на то он и мэр, а не… смотритель каменоломен.

Пока милорд Огрест читал, у меня появилось несколько минут, чтобы рассмотреть его, не боясь быть обвинённой в нескромности. Он и при первой встрече показался мне привлекательным мужчиной, а стоило присмотреться получше — так и вовсе был писаным красавцем. Именно такие лица называют аристократичными — с правильными, гармоничными чертами. Чтобы лоб был высокий и чистый, а брови и ресницы — тёмные, пусть даже волосы светлые. На левой скуле у маркиза был еле заметный полукруглый шрамик, и это немного портило его классическую, холодную красоту. Но кто-то считает, что шрамы — украшение мужчин. Наверное, миледи Огрест тоже находит этот шрамик очаровательным. И наверное, часто поглаживает его… прежде чем поцеловать мужа…

Огрест вдруг поднял глаза от письма, и я не успела вовремя потупиться. Мне не оставалось ничего, кроме как улыбнуться ему. Ну да, смотрела. Что тут такого? И кошка может смотреть на короля. А дочь мельника может полюбоваться маркграфом. Почему бы и нет?

— Можете оставить нас, Жозефина, — коротко распорядился Огрест.

— Конечно, милорд, — госпожа Броссар взглянула на меня грозно и строго, и удалилась, позванивая цепью фонаря.

Как привидение из старинных легенд — неверная жена, обречённая и после смерти бродить по замку, обмотанная цепями.

Когда мы с маркграфом остались наедине, я поспешила объясниться:

— Наша встреча у мэрии не слишком получилась, ваше сиятельство. Прошу прощения за мой смех, я не знала о вашем горе.

— Угу, — ответил он, подходя к столу, кладя письмо перед собой и опираясь о столешницу ладонями. — Здесь написано, — он так внимательно смотрел на розовый листочек, будто надеялся разглядеть там портрет мадам Флёри, — что вы были одной из лучших учениц пансиона, а затем два года — лучшей учительницей…

— Да, месье.

— …вы преподавали письмо, изящное шитье и рисование, успешны в других дисциплинах…

— Да месье.

— …отличаетесь всеми добродетелями, присущими девице из хорошей семьи. Это точно о вас?

Тут он оглядел меня так недоверчиво, что это было почти оскорблением. И ещё опять задержался взглядом на моих сапожках.

— В столице все девушки ходят именно так, — сказала я, пытаясь свести всё на шутку. — И никто не смеет сомневаться в их добродетелях.

— У нас здесь не столица, если вы заметили, — ответил Огрест, хмурясь всё больше. — Здесь люди живут старыми порядками, консервативны и с подозрением относятся ко всему новому. Я не большой знаток женских нарядов, но как по мне, обувь вам надо поменять. Может, ваши красные башмаки — это и модно, но не погоде, барышня.

— Я это учту, — произнесла я сдержанно.

Сухарь какой-то. Как его жена терпит? Семь лет назад умер брат, невестка — всё это очень трагично, но не повод быть хмурым дедом. Храни горе в сердце, а не на физиономии — так говорил мой папашенька, и я была полностью с ним согласна.

— Рекомендации меня устраивают, — продолжал маркграф, — пансион мадам Флёри на хорошем счету, поэтому я принимаю вас на работу с оплатой в пять золотых ежемесячно. Вас устраивают такие условия?

— Да, месье, — мне пришлось сделать усилие, чтобы не согласиться слишком радостно.

Пять золотых в месяц! Очень неплохое начало для той, которой не досталось наследства.

— Надеюсь, мы поймём друг друга, — тут маркграф не удержался и опять посмотрел на мои сапоги.

— Месье, — потеряла я терпение, — при всём моём уважении, я приехала, чтобы поделиться знаниями с вашей племянницей, а не одеваться в угоду вашим вкусам. Оставьте в покое мою обувь. А если вам так уж неприятно видеть меня, позвольте поговорить с вашей супругой. Надеюсь, она более прогрессивных взглядов и…

Я хотела сказать — и судит людей не по одёжке, но Огрест перебил меня.

— У меня нет супруги, — сказал он холодно и выпрямился, скрестив руки на груди. — Запомните, пожалуйста, барышня Ботэ. Моя племянница — это всё что у меня есть в жизни. Она — дочь моего покойного брата, и я всё сделаю ради её счастья. Не будьте с ней строги, прошу вас. Она слишком мала, чтобы сразу погрузиться в учёбу. Давайте ей послабления. И хочу предупредить, что она — девочка непростая. С ней… достаточно тяжело общаться.

Не женат, заботится о ребёнке… Точно не мужчина, а снеговик какой-то. Но я уже остыла, и охотно перешла на разговор о моей будущей подопечной.

— Не волнуйтесь, месье, — заверила я маркграфа, — работая в пансионе, я находила общий язык с самыми трудными детьми. Я проявлю весь свой профессионализм, чтобы подружиться с Марлен, и приложу все усилия, чтобы она была довольна.

— Вы знаете, как её зовут? — он посмотрел на меня исподлобья.

— Мне любезно сообщил об этом месье мэр.

По лицу Огреста промелькнула тень досады.

— Ещё одна просьба, барышня Ботэ, — он говорил таким тоном, будто жевал ириску, и она склеила ему зубы, — наш мэр — чудесный человек, но чересчур любит поговорить. И вообще, в этом городе редко что происходит, поэтому люди любят посплетничать. Вы — приезжая, человек новый, неизменно вызовете интерес…

— Не волнуйтесь, месье Огрест, — сказала я твёрдо, — я не дам повода для сплетен. Я приехала сюда не искать мужа, а чтобы встать на ноги, зарабатывая на жизнь честно. Можете быть спокойны — ни один мужчина в этом городе не заинтересует меня, — тут я не смогла удержаться от шутки и добавила, чувствуя, как лукаво дёргаются уголки губ, — не заинтересует, даже если будет очень сильно стараться.

Оказывается, глаза у милорда Огреста не синие, а голубые. Это красиво, когда у человека голубые глаза. Всегда кажется, что человек с такими глазами прямодушен, честен и отважен. Особенно когда смотрит вот так — прямо, без хитринки…

— Я не об этом, — голос маркграфа вернул меня откуда-то из голубых небес на каменный пол. — Не слушайте никого. Люди много говорят, и почти всегда — не по делу. В Шанталь-де-нэж посплетничать — любимое занятие.

— О… хорошо. Можете на меня рассчитывать, — сказала я серьёзно, хотя тут впору было расхохотаться.

Пока я заверяла его в своих серьезных намерениях, он просто хотел намекнуть, чтобы я не слушала, что о нём болтают люди. Интересно, а про своё милое прозвище он знает?

— Раз мы всё выяснили, — маркграф убрал письмо мадам Флёри в шкатулку, — я прикажу Жозефине проводить вас в вашу комнату. Я распорядился, чтобы вам приготовили комнату рядом с комнатой Марлен, так будет проще.

— Совершенно верно, — согласилась я, отметив, как он невзначай бросил «я прикажу», «я распорядился».

— Надеюсь, вам понравится в нашем городе, — Огрест постарался произнести это максимально радушно, но у него плохо получилось.

Старания я оценила и сказала, что уверена, что мне будет очень уютно в Шанталь-де-нэж и в этом замке.

— Отдохнёте — и Жозефина представит вас Марлен, — закончил наш разговор милорд маркграф и с плохо скрываемым облегчением повёл рукой в сторону двери, предлагая мне выйти.

— Разве не вы познакомите нас? — удивилась я.

— Нет, Жозефина, — отрезал он. — У меня срочные дела. Прошу простить, барышня Ботэ.

— Как скажете, — я не слишком поняла его раздражение, но оно, несомненно, было.

Только не понятно, что его вызвало. Что или кто. Надеюсь, не мои красные сапожки действовали на него, как иголка в бок.

Госпожа Броссар дожидалась нас в коридоре, и сразу же взяла меня в оборот.

— Комната вам понравится, — говорила она деловито. — Там до вас никто не жил, но очень уютно. В замке, вообще, мало народу. Милорд, барышня Марлен, я и двое слуг.

Себя она, судя по всему, к слугам не причисляла. Любопытно, в какую категорию попаду я?

— Вы не родственница виконтессе Ботэ? — спросила между тем госпожа Броссар.

Ах, ну да. Надо же уточнить самое главное!

— Наши семьи давно не общаются, — повторила я привычную фразу, — а виконтессу я никогда в жизни не видела. Это неважно, мадам. Здесь я — гувернантка, зарабатываю на жизнь честным трудом и всем довольна.

— Очень разумно, — заметила она и продолжила: — Ведите себя аккуратно, потому что горничная приходит раз в неделю, по субботам. Если случится какой-то казус, убирать придётся вам самим.

Мы прошли по второму этажу в другое крыло, где было так же сумеречно и тихо.

— Вот комната барышни Марлен, — госпожа Броссар указала на дверь, — а вот это — ваша комната, — она указала на дверь комнаты, расположенной справа. — Ваши чемоданы принесёт Персиваль, он служит у милорда конюхом. Располагайтесь. Надеюсь, вам будет удобно.

— Уверена в этом, — ответила я серьезно. — Дайте мне полчаса, мадам, и я буду готова познакомиться с моей будущей ученицей.

Она величественно кивнула и хотела уйти, но я остановила её.

— Ещё минуточку, мадам, — сказала я мягко. — Я очень ценю ваше участие в судьбе Марлен, и в моей собственной, но хочу заметить, что длина моей юбки не от бедности. Так модно в столице в этом году.

Брови мадам Броссар почти взлетели на лоб, но я только улыбнулась.

— Сама королева носит такую, — я повернулась вправо-влево, чтобы продемонстрировать достоинства своей укороченной юбки. — Это красиво и очень удобно. Особенно когда надо подняться по лестнице.

Несколько секунд мадам Броссар смотрела на подол моей юбки, а потом сказала:

— Странная мода. Впрочем, наша королева ведь тоже иностранка? Чего тогда ждать.

Она пожала плечами и удалилась, покачивая головой и вздыхая, словно оплакивала падение нравов во всём мире.

— Снеговик и сухарь — отличная парочка, — пробормотала я и открыла дверь в комнату, где мне предстояло провести зиму.

Несмотря на то, что замок показался мне мрачным и холодным, как склеп, в комнате было уютно тепло. В камине горел огонь, и у стены лежали небольшие поленья — как раз, чтобы удобно было подбрасывать женской рукой. Из мебели в комнате были письменный стол со всеми принадлежностями, добротный плательный шкаф, кровать под бархатным пологом, который сейчас был приподнят, и мягкое креслице, в котором можно расположиться вечером, чтобы почитать у камина интересную книгу.

В дверь постучали, и я открыла её. На пороге стоял высокий седоусый мужчина в полушубке и держал на плечах мои чемоданы.

— Персиваль Планель, к вашим услугам, — пропыхтел он. — Разрешите, поставлю вещички?

— Проходите! Ставьте вот здесь, у стены, — я пошире распахнула двери, пропуская его. — Благодарю, что принесли мой багаж. Вы очень любезны.

— Приятно услужить такой хорошенькой барышне, — усмехнулся он, осторожно ставя чемоданы. — Моя жена — Лоис, служит здесь кухаркой. Она спрашивает, не хотите ли вы чаю и печенья? До ужина ещё далеко, а вы, наверное, продрогли и проголодались. Через четверть часа она всё принесёт. А если надо, я ещё дров вам подкину. Дровяник внизу, под лестницей. Вдруг замерзнете ночью — заберите оттуда пару полешек. Я не запираю там дверь, так что никто ничего не заметит.

— Чай будет очень кстати, — сказала я с улыбкой. — И от печенья не откажусь. А дрова пока не нужны, благодарю.

— Обращайтесь к жене, если что, — сказал он, неуклюже поклонившись. — Жозефину лучше лишний раз не беспокоить, она у нас нервная, — он хохотнул, но тут же осёкся, быстро оглянувшись. — Ладно, удачи вам с маленькой барышней. Мы все очень за неё переживаем, — тут он опять замолчал, как будто понял, что сболтнул лишнего, и ушел, на ходу застёгивая полушубок.

Они все переживают? Девочка чем-то больна? Надо будет спросить об этом у госпожи Броссар. Но всё это немного позже. Пока я хотела переодеться, привести в порядок причёску, хоть немного отдохнуть, ну и выпить горячего чаю, конечно.

Сбросив шубу, я сняла шапку, верхнюю толстую кофту с меховой опушкой, достала из чемодана свежую кофточку и домашние туфли. Возможно, милорд Огрест прав — для этого города понадобится другая обувь. А красные сапожки я вполне могу носить в замке. По холодному каменному полу будет в самый раз.

Я подошла к окну и приподняла тяжелую темную штору. Отсюда был прекрасно видны городские дома, расположенные чуть ниже замка, и горы, закрывавшие город от северных ветров.

Разглядывая дома, укутанные белым снегом, с ярко голубыми оконными рамами и дверями, я пришла к выводу, что в Шанталь-де-нэж очень красиво. Такой городок можно увидеть на рождественской открытке. Не хватало только еловых веточек, разноцветных лент и фонарей, чтобы чувствовался дух праздника.

В столице в это время уже вовсю готовились встречать рождество и новый год, но жители Шанталь-де-нэж не торопились украшать свои дома. Наверное, здесь живут мужественные, серьезные и суровые люди — под стать своему снежному краю.

Я переоделась, умылась и причесалась, достала фарфоровую куколку, купленную специально для знакомства с ученицей, и ещё раз выглянула в окно. От ворот замка, по заснеженной улице шёл мужчина, в котором я сразу узнала маркграфа — по серому плащу и русым волосам, спадавшим на воротник. На этот раз милорд Огрест надел шапку — мохнатую, будто енот, и снежинки атаковали её, падая на темно-серый мех.

Маркграф вдруг оглянулся на замок — словно ощутил мой взгляд. И я невольно отпрянула от окна, хотя он никак не смог бы разглядеть меня на таком расстоянии.

Мне тут же стало смешно от такой пугливости. На что бы там ни намекали мэр и извозчик, маркиз Людоед оказался совсем не страшным. Почему же это он до сих пор не женат? Или был, но овдовел? Но почему не женился снова? Я опять подошла к окну и провожала Огреста взглядом, пока он скрылся за поворотом. Вот так зимнее приключение — три месяца по соседству с красавцем-аристократом, который может оказаться… м-м… ну, оборотнем, к примеру?.. или убийцей…

Моя фантазия не успела взять хороший разгон, потому что в это время пришла кухарка. Она принесла серебряный поднос, на котором стояли кувшин с кипятком, заварник, молочник, чашка и блюдце из тончайшего фарфора, а ещё — тарелочка с печеньем, хрустальные розетки с вареньем трех сортов, ванильные рогалики, тончайшие ломтики пшеничного подрумяненного хлеба, намазанные сладким сливочным маслом, и прочие вкусности, которые подают «на разогрев» перед ужином.

— Ну зачем было так беспокоиться, мадам Планель! — всплеснула я руками, когда кухарка поставила поднос на стол и заявила, что сейчас принесёт каши со сливками и ломтики жаркого, оставшегося от обеда. — Я не голодна, и прекрасно обойдусь чаем.

— Кушайте получше, — сказала она, разглаживая белоснежный фартук пухлыми руками, — вы, должно быть, намерзлись в дороге. Хоть морозы ещё и не ударили, но в горах всегда холоднее, чем на равнине. И лучше зовите меня по имени — Лоис. А вы приехали из столицы?

— Да, — легко соврала я. — И мне всё здесь очень нравится. А ваше печенье — оно даже по виду чудесное! Не терпится попробовать его на вкус.

Женщина просияла от такой нехитрой похвалы, а я тут же сунула в рот печенюшку и поняла, что ничуть не польстила — выпечка была чудесной. С корицей, кардамоном и гвоздикой. Песочное тесто было легким, так и рассыпалось на языке.

— «Поцелуйчики»! — угадала я название печенья, и этим обрадовала кухарку ещё больше.

— Госпожа Миттеран была в позапрошлом году в столице, гостях у кузины, — объяснила она, и её пухлые щёки зарумянились, как поджаристый хлеб, — и привезла рецепт. Ух, чего мне стоило вызнать его у её кухарки!..

— Это стоило любых трудов, — сказала я, подхватывая ещё одно печенье. — Очень вкусно, дорогая Лоис. И чай великолепен. Я сразу согрелась.

— Мы все очень рады, что вы приехали, — простодушно сказала она. — Зимой в здесь так скучно…

— Помилуйте, как может быть скучно зимой! — изумилась я. — Сейчас-то и начнётся самое веселье!

Радостное лицо кухарки помрачнело, а потом она сказала:

— Ну, может, веселье где-то и начинается, но только не в Шанталь-де-нэж.

— Как это? — я отставила чашку с чаем. — Объясните-ка подробнее, Лоис. Это как-то связано с месье маркизом и его семейной трагедией?

Кухарка помялась, а потом вдруг совершенно некстати прыснула:

— Ой, вы так смешно это говорит! Месье маркиз… Будто кошечка мяукнула.

Но она тут же приняла мрачно-торжественный вид, потупилась и кивнула:

— Мы все уважаем горе милорда. Да и зима для здешних — совсем не радостное время. После Большого Холода почти в каждой семье были покойники. Тут не до веселья, знаете ли. Одни поминальные службы.

— Большой холод? — переспросила я. — Что это такое?

— Двадцать лет назад зимой грянули такие морозы, что удивительно, как мы все не погибли, — Лоис вздохнула и посмотрела в окно. — Мне восемнадцать было, поэтому я всё прекрасно помню. Люди замерзали прямо в своих постелях. Как раз после нового года морозы и стукнули, да.

— Как это всё печально, — я с трудом представляла морозы такой силы, чтобы можно было замёрзнуть у себя дома, в тёплой постели. — Но прошло двадцать лет… Любое горе забывается.

— Время лечит любые раны, — согласилась Лоис. — Но в Шанталь-де-нэж всё долго помнят. Мы помним тех, кто погиб во время Большого Холода, а милорд никак не может забыть брата. Когда лорд Шарль и леди Юджени умерли, милорд так горевал… Стал совсем чёрный, как закопченный котелок. Вот не совру! Пусть зубы выпадут, если вру! — она для верности щёлкнула себя ногтём по зубу. — И барышня Марлен совсем малюткой была, ей никак не могли найти кормилицу — она ото всех отказывалась, милорд тогда чуть с ума не сошёл. Одна только госпожа Жозефина смогла её выходить — придумала делать соску из овечьей шерсти и поить барышню козьим молоком. Поэтому милорд так ей благодарен… госпоже Жозефине. Она важничает, конечно, но ей и полагается важничать. Спасла племянницу милорда!..

— Да уж, — пробормотала я.

— Вы не будьте слишком строги с барышней Марлен, — попросила Лоис, почти повторив слова Огреста. — Мы все её жалеем, она же сиротка.

— Не волнуйтесь, — утешила я её, — я не собираюсь обижать.

— Вот и хорошо, — кухарка с облегчением перевела дух. — Тогда я пойду, барышня. Заболталась я с вами, а у меня дел там — только успевай поворачиваться! Если что-то понадобится, вы не стесняйтесь. Я вам и чайку заварю, и блинчиков настряпаю, если проголодаетесь.

Когда она ушла, я едва успела съесть ещё печенье и запить чаем, когда появилась госпожа Броссар.

— Если вы не слишком устали, я могу познакомить вас с барышней Марлен, — сказала она чопорно. — Вы не устали?

Разумеется, я сразу поняла, что отказа на этот вопрос быть не может.

— Нет-нет, — ответила я, надевая приталенную жакетку и торопливо застёгивая пуговицы. — Я готова, идёмте. Мне не терпится познакомиться с мадемуазель Марлен.

Мы вышли в коридор, дошли до соседней двери, и госпожа Броссар постучала — чётко, громко.

— Можно войти, Марлен? — спросила она, подождала несколько секунд и толкнула двери, не дожидаясь разрешения.

Я тоже переступила порог, с любопытством оглядываясь. Комната была похожа на комнату наследной инфанты — большая, светлая, обставленная роскошной мебелью — маленькой, детской, явно сделанной на заказ. Всюду были игрушки — горы игрушек! И сразу было понятно, что куколка, припасенная мною на подарок, не произведет впечатления. Здесь были лошадка-качалка, куклы всех размеров в великолепных платьях и костюмах, фарфоровый сервиз с крохотными чашечками, блюдцами и чайничком, и — мечта всех девочек! — двухэтажный домик высотой в два локтя, с мебелью и крохотными фигурками.

За всем этим великолепием я не сразу заметила принцессу этого детского царства.

— Марлен, — сказала госпожа Броссар, — познакомьтесь. Это — ваша гувернантка, барышня Ботэ. Ваш дядя нанял её, чтобы она учила вас. Слушайтесь её во всём.

Я оглянулась и только теперь увидела в углу комнаты маленькую девочку. Ей было лет семь-восемь на вид, очень стройная, почти худенькая, одетая в голубое платье с пышным подолом, отороченным кружевами. Лицом она необыкновенно походила на своего дядю — такие же правильные черты, только по-детски нежные. Но глаза у девочки были темными, как ночь. И такими же темными были волосы — они даже отливали в синеву, как крылья ворона. А кожа была белоснежной, с лихорадочным румянцем на скулах.

Фарфоровая кукла. Вот на кого она была похожа. Красивая фарфоровая кукла. С таким же непроницаемым лицом и ничего не выражающими глазами.

Кукла смотрела на меня и молчала, и мне ничего не оставалось, как заговорить первой:

— Добрый день, Марлен, — сказала я мягко. — Меня зовут Кэтрин Ботэ, и я надеюсь, что мы с вами подружимся. Ваш дядя поручил мне начать ваше обучение, и мне хотелось бы узнать, что вы умеете, чему хотите научиться. Вам нравится рисовать? Я привезла акварельные краски и могу научить вас рисовать прелестные картинки. Вы когда-нибудь рисовали акварелью?

Я ждала ответа, но девочка молчала. Она даже поджала губы, показывая, что не желает разговаривать.

— Вы должны ответить барышне Ботэ, Марлен, — заметила госпожа Броссар. — Молчать — это невежливо.

— Наверное, Марлен растерялась… — решила я оправдать свою ученицу.

Но тут фарфоровая кукла шевельнула пунцовыми губками и сказала с необыкновенно взрослой и холодной интонацией:

— Она мне не нравится. Пусть уходит.

Первая встреча с ученицей прошла не самым лучшим образом, так же, как и с её «доброй» нянюшкой — госпожой Броссар. Надо отдать нянюшке должное — она сразу же попыталась сделать девочке внушение насчет меня.

— Вы не можете говорить про барышню Ботэ «она», — строго чеканила госпожа Броссар. — Обращаясь к ней, вы должны проявлять уважение. Потому что барышня Ботэ находится здесь по приказу милорда Огреста, и вы должны слушаться её так же, как меня.

Но я видела, что слова летят мимо ушей фарфоровой куколки. В пансионе мне приходилось видеть таких учениц. Не все были рады оставить свой дом и оказаться в пансионе, где свобода жестко ограничивалась — шалить нельзя, бегать нельзя, ложись спать и вставай в одно и то же время, в субботу и воскресенье ходи на церковные службы, пусть даже снег по колено или дождь льёт не переставая. А ещё каждый день — занятия до вечернего колокола, и потом — домашние занятия, дежурства в кухне, в прачечной, в швейной мастерской… Многие девочки плакали, тоскуя по дому, но некоторые выбирали другой способ протеста — хранили гордое молчание, замыкаясь в себе. Это могло произойти и в том случае, если обнаруживалось, что все знают то, чего не знаешь ты, или если у других новенькие сумочки для рукоделия, подаренные родными, а у тебя — казённая корзинка из ивовых прутьев. Видела я и таких, которые приезжали к нам в штопаных на сто раз чулках, но задирали носик со спесью, достойной десяти поколений благородных предков.

Задача учителя — разгадать каждую особенность, узнать, что гложет ученицу, найти дорогу к её сердцу, а потом и её саму вывести на нужную дорогу.

Глядя сейчас на Марлен, я размышляла, в чём причина её неприязни ко мне. Не понравился внешний вид? Вряд ли. Ребёнок слишком мал, чтобы ненавидеть из-за длины юбки. Тем более, домашнее платьице девочки стоило больше, чем мои сапоги. Нет, ревность к наряду тут точно ни при чём. Не хочет учиться? Вполне возможно. Избалована, желает только играть. Не нравится чужой человек рядом? И это может быть проблемой.

— Мадам Броссар, — позвала я, — не будем слишком докучать барышне. Я думаю, со временем мы обязательно поймём друг друга, и всё наладится. Слышишь, Марлен? — я обратилась к девочке, а она демонстративно перевела взгляд в окно. — Мы с тобой познакомились, ты мне очень понравилась. Ты красивая и нарядная, и у тебя столько игрушек, что принцесса может позавидовать. Надеюсь, со временем принцесса позавидует и твоим знаниям, я постараюсь научить тебя всему, что знаю сама. Начнём занятия завтра утром. Ты не возражаешь?

Она не ответила, и я продолжала:

— Молчание — знак согласия. Сегодня мне надо разобрать вещи и книги, надо отдохнуть — ведь я ехала к тебе почти через всё королевство, но если ты захочешь пообщаться — твой дядя поселил меня в соседней комнате. Заходи в любое время, буду рада тебя видеть.

Опять молчание в ответ.

Тогда я обратилась к госпоже Броссар и попросила её показать мне замок.

— И расскажите о том, что мне надо знать, — сказала я очень учтиво. — Чтобы я нечаянно не нарушила ваши порядки.

Но и тут моя дипломатия потерпела полный крах. Госпожа Броссар смерила меня взглядом и процедила сквозь зубы:

— Вы их уже нарушили, — а потом громко добавила: — Идёмте. Покажу вам замок.

«Не женщина, а сухарь», — подумала я, помахала рукой Марлен, которая по-прежнему смотрела в окно, и вышла из детского царства, оставив в одиночестве её высочество в голубом платье.

Я не спрашивала, куда меня ведут, но когда мы отошли от детской комнаты достаточно далеко, чтобы можно было говорить, не боясь быть услышанными, я спросила:

— Мадам, месье Огрест говорил, что у Марлен непростой характер. Речь шла о нежелании девочки общаться с кем-то? Она всегда так настроена к незнакомым людям, или есть какая-то другая причина, почему она приняла меня в штыки? Не подумайте, что я спрашиваю из праздного любопытства… Мне важно узнать о Марлен как можно больше, чтобы я нашла к ней верный подход.

Госпожа Броссар обернулась ко мне так резко, что затрепетали оборки чепца.

— Не знаю, что там рассказал вам милорд, — заявила она, вытягиваясь в струнку и высокомерно вскидывая голову, — но барышня Марлен — обыкновенный ребенок. И она охотно общается с теми, кто ей приятен. Вы слышали то же, что и я. Вы ей не понравились. Примите это, как факт.

— Принимаю, — ответила я, стараясь говорить ровно, чтобы не случилось ссоры. — Поэтому и прошу рассказать мне побольше о девочке, чтобы я смогла лучше понять её, найти с ней общий язык…

— А я прошу вас не лезть к ребёнку в душу, — отрезала она. — Вас пригласили в качестве учительницы, а не исповедника. Не обольщайтесь, что я заступилась за вас перед ней. Я сделала так в воспитательных мерах. Но моё отношение к вам не изменится. И сменили бы вы, ради небес, обувь! — она уничижающее посмотрела на мои красные сапожки. — Это — Шанталь-де-нэж, к вашему сведению, а не королевский парк развлечений. Всего доброго. Ужин в шесть часов, внизу, в столовой. Не опаздывайте. Не заставляйте Лоис ждать. Хоть она и простая кухарка, но уважайте её труд. Как уважают все в этом доме.

Она поправила чепец и начала спускаться по лестнице, оставив меня на втором этаже.

— Мадам! — окликнула я. — Но вы обещали показать мне замок…

— Не обещала, — сказала она, даже не замедлив шаг. — Это была ваша идея. А по моему мнению, вам надо знать только учебную комнату и столовую. Остальное вас в этом доме не касается.

Вот и поговорили.

Я проводила её взглядом, немного постояла в коридоре, и вернулась в свою комнату. Ладно, примем всё как факт и пока разберём вещи. Потому что уезжать отсюда я не намерена. И собираюсь выполнять свои профессиональные обязанности, пусть это кое-кому и не нравится.

До ужина было ещё довольно долго, и я позволила себе приятно посумерничать в одиночестве.

Я разобрала одежду и бельё, разложила всё по полкам в шкафу. Поставила на письменный стол часы в виде кошки — подарок мадам Флёри в день окончания пансиона, и начала разбирать книги, откладывая те, что понадобятся мне для обучения Марлен. На самом дне лежала «Серебряная ложка, или талисман удачи». Папино наследство.

Я грустно усмехнулась, проведя ладонью по кожаному переплёту.

Ну и пусть. Книга в наследство — это очень даже неплохо. Деньги всё равно разошлись бы, а книга останется на память.

О чём, кстати, эта книга?..

Я открыла её и с удивлением обнаружила сборник кулинарных рецептов. Как папа догадался, что моя мечта — открыть собственное кафе? Я говорила об этом только мадам Флёри. Может, она написала отцу?..

Значит, папа и в этом был на моей стороне. Даже когда его уже не было рядом, я всё ещё чувствовала его поддержку.

Перелистывая страницы, я смахивала слёзы с ресниц. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы радости, благодарности, любви.

Бисквитные торты… песочное тесто… пирог с черносливом… Какие замечательные рецепты. Как раз то, что нужно. Папа знал, что подарить. Перевернув очередную страницу, я обнаружила засушенную веточку гиацинта. Когда-то цветы были синими, но поблекли от времени. Зачем папа положил сюда гиацинт? И где он его взял? В наших краях эти цветы не росли.

Разгадать эту загадку я так и не смогла, но бережно сохранила цветок на прежнем месте. Пусть лежит — это тоже память.

Открыв титульный лист, я посмотрела год выпуска книги. Десять лет назад. Я училась в пансионе, во втором классе. Интересно, когда папа купил её? Ещё когда я училась или когда уже работала учительницей?

На обороте титульного листа было что-то написано, и я с волнением перевернула его, чтобы прочитать папино последнее напутствие. Чернила тоже поблекли, но можно было прочитать: «Дорогой Фифи от любящего безмерно Папара».

Фифи? Папа никогда не называл меня так. И себя никогда не называл Папаром.

Неужели, Полин отдала мне совсем другую книгу?! Не ту, что завещал отец?

Но я тут же вспомнила, что среди вещей отца вообще не было никаких книг. Папа не любил читать, да у него и не было на это времени. Если бы в его комнате были другие книги, я бы заметила. Ведь мы с сёстрами разбирали его вещи…

Фифи… Папар…

В конце концов, я пришла к выводу, что книгу отец приобрёл с рук у какого-нибудь торговца подержанными вещами. Продавцы товара вразнос часто приходили в нашу деревню. А уж книжных магазинов не было во всей округе миль на тридцать. Жаль, что папа не оставил ни письма, ни записки, но пусть так. Эта книжица всё равно станет для меня драгоценней, чем пятьдесят золотых. Я смахнула со страницы упавшую слезу, поцеловала переплёт, и положила книгу на прикроватный столик, чтобы почитать перед сном.

Переодеваясь к ужину, я думала об обитателях замка Огрестов и о жителях Шанталь-де-нэж. Эти люди помнят свои утраты годами. А я? Не слишком ли я легкомысленна, если сняла траур через год после смерти отца?

Но я вспомнила его, как он не позволил себе грустить после смерти мамы. В этом он очень отличался от милорда Огреста. Но значит ли, что папа любил маму меньше, чем Огрест — брата и невестку? Нет, я была уверена, что нет. Просто отец помнил, что у него есть ещё дочери, которые нуждаются в нём больше, чем та, которая ушла навсегда.

В половине шестого я решила заглянуть к Марлен. Может быть, в этот раз нам удастся поговорить, и ледяная принцесса хоть немного оттает. Я постучала в дверь её комнаты, позвала по имени, спросив разрешения войти, но мне никто не ответил. А ведь я не слышала, чтобы Марлен выходила. Просто не хочет никого видеть. Не хочет видеть меня. Ладно, пока не будем настаивать.

Я спустилась на первый этаж, прошла мимо огромных напольных часов, на которых циферблат был размером с человеческую голову, без труда нашла столовую. Большая комната казалась пустой, потому что из мебели там стояли лишь сервированный стол, стулья и буфет из тёмного дерева. Не слишком весёленькая обстановка, но в камине горел огонь, а возле стола стояли горячие жаровни, поэтому я решила простить излишнюю мрачность. Тем более, что моего мнения о замке никто не спрашивал.

Посуда, выставленная в буфете, была очень красивой — белый фарфор с голубым рисунком. Я рассматривала тарелки, на которых был нарисован зимний город, в котором безошибочно угадывался Шанталь-де-нэж, когда за моей спиной раздался чопорный голос госпожи Броссар:

— Вы вовремя. Благодарю, что не заставили ждать.

— Мадам, — я обернулась и сделала книксен.

— Присаживайтесь, — она указала мне на противоположную сторону стола, а сама села во главе.

— Месье Огрест и мадемуазель Марлен ужинают отдельно? — спросила я, усаживаясь на указанное мне место.

— Они всегда едят в своих комнатах, — сухо сказала госпожа Броссар, укладывая салфетку на колени. — Планели едят на кухне. Ещё вопросы будут? Или приступим к ужину? — она вопросительно вскинула брови и, не дожидаясь ответа, позвонила в серебряный колокольчик, который стоял рядом с ней на фарфоровом блюдце.

Сейчас же появилась Лоис, держа поднос, на котором красовалась супница с фигурными ручками, тарелки с закусками, хлебом и маслом.

— Кушайте пока суп, — сказала кухарка, поставив поднос на стол. — А я отнесу ужин милорду и барышне.

Госпожа Броссар величественно кивнула и сняла крышку с супницы, вооружившись глубокой ложкой.

Запахло вкусным рыбным супом, и уже за это можно было полюбить весь мир — даже если он будет населён одними лишь Броссарами и Огрестами. Впрочем, чего ждать от чужих людей, если я не увидела добра от родных сестер. Лучше не мучить себя мыслями о людской несправедливости, а порадоваться вкусному супчику.

Намазывая масло на хлеб, я заметила, как Лоис прошла с подносом на второй этаж — понесла ужин господам. Поднос был так заставлен, что бедная женщина шла, пошатываясь. Судя по всему, поесть Огресты любили и ни в чем себе не отказывали. Даже на нашем столе стояли хрустальные плошечки с солёной икрой, копченой морской рыбой и прочими деликатесами, которые доступны лишь богатым людям.

— Надо помочь мадам Планель, — сказала я госпоже Броссар. — Ей тяжело. Разрешите…

— Сидите, — бросила она мне и посмотрела неодобрительно. — Лоис прекрасно справлялась со своими обязанностями без вас. Справится и сегодня. Милорд велел приготовить для вас с барышней Марлен библиотеку — там вы сможете заниматься, и никто вам не помешает.

— Спасибо, это очень кстати, — начала я, но госпожа Броссар меня перебила.

— И вы никому не помешаете, — произнесла она со значением. — Не забывайте, что ваша работа — обучать барышню.

— Об этом я прекрасно помню, — ответила я сдержанно.

— Хорошо, что помните. Передайте масло.

Я протянула ей маслёнку, и от души пожелала, чтобы ужин поскорее закончился.

Вскоре с пустым подносом вернулась Лоис и подала нам второе блюдо — чудесную рыбу под соусом из лимонного масла, с гарниром из тушеного горшка. На десерт был рисовый пудинг, а в завершение ужина подали фрукты и чай с шоколадными конфетами.

Потом я распрощалась с госпожой Броссар, заглянула в кухню, чтобы пожелать спокойной ночи Лоис, и поднялась к себе. Постояла возле двери Марлен, прислушиваясь, но в комнате девочки было тихо-тихо. Возможно, она уже спала?

В моей комнате были зажжены свечи и стояли кувшины с горячей водой. Я мысленно поблагодарила за это Лоис, угадав, что именно она позаботилась обо мне.

Умывшись, я расчесала волосы, надела ночную рубашку и забралась в постель — мягкую, как сугроб, но тёплую. Потому что под одеяло была подсунута металлическая грелка.

Хорошо, хоть кто-то в этом доме проявляет заботу о гостях.

Я загасила свечи, оставив лишь одну, чтобы почитать перед сном. Потянувшись за кулинарной книгой, я обнаружила, что она была раскрыта. Мне казалось, я закрывала её, когда уходила. Может, Лоис заглянула из любопытства? Хотела узнать какой-нибудь новый рецепт? Надо будет предложить ей выписать, что понравится.

Книга оказалась открыта на странице с описанием приготовления пирога «Винартерта». Ну да, госпожа Лоис знала, что читать! Этот пирог любили даже при королевском дворе. Песочные коржи, крем из чернослива с корицей… Королевское лакомство.

Я читала, пока глаза не начали слипаться, и только тогда положила книгу на столик, загасила свечу и свернулась клубочком под одеялом.

Всё будет хорошо. И эта зима будет ничуть не хуже, чем все зимы до этого.

Засыпая, я думала о своей маленькой ученице, строя планы по завоеванию её детского сердечка. Фарфоровой куколкой такую куколку не удивишь, но я что-нибудь придумаю… Что-нибудь…

Я уснула, и мне снились снег, бурые дома и голубые двери, и ещё — ветер. Настоящая вьюга, которая заметала над Шанталь-де-нэж и почему-то стонала и причитала человеческим голосом, повторяя имя Марлен.