Глава 3. Всё идёт не так, как надо

Когда я проснулась, то ещё продолжала слышать имя Марлен. Разумеется, это были отголоски сна, на самом деле в замке было тихо, как в зимнем лесу. Сквозь щёлочку между шторами лился утренний серый свет, и я села в постели.

Сон оставил нехороший осадок, и на душе у меня кошки скребли. Вьюга, искавшая Марлен — кошмар какой-то. Вроде детских сказочек про снежную ведьму. Марлен сейчас сладко спит и видит во сне пирожные, туфельки и кукол.

И всё же, поколебавшись, я выбралась из-под одеяла. Сразу стало холодно, и я накинула халат, потуже затянув поясок. Надела домашние туфли на мягкой подошве и вышла в коридор.

Если Лоис и суетилась в кухне, то на второй этаж не долетало ни звука. Я прошла к двери комнаты Марлен и осторожно повернула дверную ручку, заглядывая в детскую.

Постель принцессы была пуста.

Откинутое одеяло, смятая подушка — а сама девочка словно испарилась!

Сердце у меня ухнуло в пятки, и я уже готова была позвать на помощь, но тут увидела Марлен — она стояла в углу детской, прижавшись ухом к стене, и закрыв глаза. Коротенькая ночная рубашка открывала до колен тонкие ножки, а необыкновенно густые волосы, теперь не повязанные бантом, спадали до самой талии. Лицо у девочки было напряженным, черные брови хмурились, и между ними залегла морщинка… как будто Марлен пыталась что-то расслышать через стену.

— Хочешь узнать, проснулась ли я? — тихонько окликнула я девочку. — Могла просто зайти…

Я говорила тихо, чтобы не нарушать спокойствия утра, но сохранить спокойствие не получилось, потому что Марлен вздрогнула, отпрянула от стены, оглянулась на меня, и я увидела, как расширились от ужаса глаза девочки. А потом она закричала — пронзительно-громко, долго, отчаянно, прижимая ладони к щекам. Я сама перепугалась сильнее её, отшатнувшись и налетев спиной на косяк.

— Ведьма!! — выкрикнула Марлен, потом побледнела, глаза у неё закатились, и она рухнула на пол — хорошо, что там был постлан толстый ковёр.

Бросившись к ней, я уже ничего не соображала. Бледное лицо девочки казалось мне белым пятном, всё вокруг плыло и качалось… Пощупать пульс?.. На шее?.. На руке?.. Брызнуть в лицо водой?.. Что же делать-то?!.

Я опустилась на колени рядом с Марлен, приподняла её, устраивая головой на сгиб локтя. Она дышала — хвала небесам! — но, похоже, была без сознания. Легонько похлопав её по щекам, я уже готовилась сама закричать — позвать на помощь, но тут кто-то пробежал по коридору, распахнулась дверь, и спустя секунду возле нас очутился милорд Огрест.

— Что произошло?! — заорал он на меня, и от этого дикого вопля можно было упасть в обморок и мне.

— Не знаю… — попыталась я объяснить, хотя это удалось с трудом — голос у меня дрожал, зубы стучали, да и заикалась я на каждом слове. — Я зашла… Марлен увидела меня… испугалась… потеряла сознание…

— Я останусь с ней, — теперь Огрест заговорил коротко и властно. — Бегите к Лоис, пусть принесет воды и нюхательные соли. Потом к Жозефине, пусть вызовет Ферета. И быстро! Быстро! — он гневно посмотрел на меня, и я только и смогла что кивнуть.

В коридоре я немного пришла в себя и сообразила бежать не куда глаза глядят, а в кухню. Лоис была там, но ничего не слышала — она как раз молола кофе, и кофемолка оглушительно дребезжала. Узнав, что с Марлен произошла беда, Лоис тут же схватила какую-то шкатулку с полки, кувшин воды и помчалась на второй этаж.

Так, одно поручение выполнено. Я перевела дыханье и попыталась припомнить, где комната госпожи Броссар. Но как вспомнить то, чего не знаешь? Мне ведь полагалось знать только свою спальню и столовую! Я обежала первый этаж, поднялась на второй, заглядывая во все двери, но госпожа Броссар уже спускалась с третьего этажа — в черном платье, в безупречно выглаженном белом чепце, затянутая старомодным корсетом в рюмочку.

— Что вы тут мечетесь?.. — она застыла на середине лестницы, разглядывая меня. — В одном исподнем… Да вы с ума сошли?

Глотая слова, я рассказала, что случилось, напрочь позабыв фамилию доктора, за которым полагалось послать, но госпожа Броссар поняла всё почти сразу.

— Персиваль! — заорала она на весь дом и бросилась вниз по лестнице. — Немедленно беги в город! К Ферету! Не запрягай! Так беги!..

Внизу хлопнула дверь, послышался голос конюха, мимо меня пробежала Лоис, и я почувствовала себя лишней в этой кутерьме, стоя столбом в коридоре второго этажа. Что мне делать сейчас? Чем помочь?

— Отнесите милорду полотенце! — передо мной появилась Лоис и сунула мне в руки беленькое полотенце. — А я пока насыплю углей в грелки!

Это подействовало, я отмерла, и поспешила вернуться в комнату Марлен.

Девочку уже перенесли в постель, и её фарфоровое личико казалось бледнее подушки. Огрест стоял рядом, наклонившись и поднося к лицу Марлен флакон с нюхательной солью. В комнате пахло резко и противно, я потёрла переносицу, не сдержалась и чихнула.

— Полотенце принесли? — спросил маркграф, не поворачивая головы.

— Да, — ответила я.

— Намочите и сложите вдоль, — последовал новый приказ.

— Да, — я налила из кувшина воды в умывальный таз, смочила полотенце, свернула, как было приказано, и поднесла Огресту.

Только теперь я увидела, что он прибежал в комнату племянницы, даже не успев одеться. Был босиком, без рубашки, в одних нижних штанах — из тонкого полотна, длиной по колено. Я впервые находилась рядом с почти голым мужчиной, и тут вполне можно было второй раз упасть в обморок, но я рассудила, что момент для моих обмороков неподходящий — вряд ли Огрест это заметит, потому что занят Марлен. И я буду лежать тут, на полу, пока он не споткнется об меня. И не крикнет, чтобы мусор убрали.

— Полотенце, пожалуйста! — раздраженно позвал милорд маркграф.

— Вот оно, — я стояла рядом, но Огрест меня не замечал.

— Так положите ей на голову! — вспылил он.

— Хорошо, — я постаралась не обидеться и осторожно положила намоченную ткань на лоб Марлен.

Не знаю, что подействовало — холодный компресс или нюхательная соль, но девочка задышала быстро, прерывисто, а потом приоткрыла глаза.

— Хвала небесам, — пробормотала я, но тут Марлен опять закричала — ещё ужаснее, чем в первый раз.

В неё как будто вселилась какая-то злая сила — она билась в руках Огреста, пытаясь царапаться и кусаться, и он с проклятьем отпустил её.

— Марлен, — попыталась успокоить девочку я, но она забилась ещё сильнее, отталкивая меня и пытаясь пнуть.

— А ну, уйдите! — нас с Огрестом оттолкнула от постели госпожа Броссар. — Уйдите немедленно! Оба!

Мы с милордом маркграфом попятились к двери, глядя, как женщина обняла Марлен, прижав её голову к своему плечу, и что-то зашептала на ухо. Девочка трепыхнулась и замолчала, всхлипывая и прижимаясь к ней.

— Нам лучше уйти, — тихо сказал Огрест и взял меня за локоть, выводя из детской.

Он плотно закрыл двери, и теперь мы стояли в коридоре, лицом друг к другу — он в одних штанах, я — в ночной рубашке с распахнувшимся халатом.

— Что с Марлен? — спросила я. — Она больна? Что это было?

— Что было? — процедил Огрест сквозь зубы. — Похоже, что вы не нравитесь Марлен так же, как и я.

— Не нравитесь? В смысле? — переспросила я маркграфа.

— В прямом, — отрезал он. — Надо одеться. И вы оденьтесь тоже. А то придёт Ферет, увидит вас и упадёт в обморок. А другого медика у нас нет.

Он пошёл к себе, а я проводила его взглядом, стоя под дверями детской, и опомнилась только когда осталась одна.

Всё верно, надо одеться.

Затягивая шнуровку на платье, я размышляла над словами Огреста. Девочка не любит своего дядю? Ладно, я понимаю, что она невзлюбила меня — чужого человека. Почему он ей не нравится? Столько игрушек… Конечно, игрушки — не основание для любви, но хороший повод. Почему же…

— Не беспокойтесь, сейчас во всём разберёмся, — услышала я незнакомый мужской голос в коридоре.

Наскоро подобрав волосы и закрепив пряди шпильками, я вышла из своей спальни и чуть не столкнулась с Лоис, которая вела в комнату Марлен высокого молодого мужчину в синем форменном камзоле королевских аптекарей.

Под мышкой мужчина держал потёртый деревянный чемоданчик, и увидев меня улыбнулся:

— Доброе утро, барышня Ботэ. Не беспокойтесь, можете вернуться к себе.

«Мы разве знакомы?», — хотела спросить я, но промолчала, потому что для расспросов сейчас не было времени.

Мужчина приветливо кивнул мне и зашёл в детскую, откуда сразу же донёсся недовольный голос госпожи Броссар.

— Кто это? — спросила я у Лоис.

— Наш аптекарь, — объяснила она. — Спасибо ему, быстро пришёл.

— А доктор не пришёл?

— У нас нет доктора, только аптекарь. Мастер Ферет. Пойду, позову милорда, — Лоис ушла, а я решила не возвращаться в свою комнату.

Присев на мягкую скамеечку у стены, рядом с огромным фикусом в горшке, я приготовилась ждать. Нет доктора… Вот так дыра этот Шанталь-де-нэж. Но будем надеяться, что аптекарь компетентен…

Госпожа Броссар несколько раз выходила из детской и, перегнувшись через перила, кричала Лоис, чтобы принесла то серебряную ложечку, то блюдце.

Потом появился милорд Огрест — уже в подобающем виде, в черном камзоле, и с чёрной траурной лентой, которой перевязал волосы пониже затылка.

Он не заметил меня и зашёл в детскую, а я продолжала сидеть.

Неужели, я так напугала Марлен?..

Всё-таки, она — странный ребёнок. Зачем подслушивала, что происходит в моей комнате? Что надеялась услышать?..

Дверь детской открылась, и появились маркграф и мастер Ферет. Мастер нёс чемоданчик и на ходу говорил:

— …приготовлю подкрепляющие капли, пришлите сегодня после обеда кого-нибудь за ними. Рецепт тоже передам. Девочка хорошо ест?

— Ест? — хмуро переспросил маркграф. — Почему вы спрашиваете?

— Она очень ослабла и похудела, — сказал аптекарь. — Я связываю это с плохим аппетитом. Неделю рекомендую постельный режим. Пища — легкая и питательная. И я бы посоветовал эту неделю не проводить занятий. Предоставьте отпуск барышне гувернантке.

— Хорошо, — глухо ответил Огрест.

— Всего доброго. Если что — зовите.

Я встала со скамеечки и точно так же, как госпожа Броссар, перегнулась через перила. Отсюда мне была видна прихожая, где мастер Ферет надевал полушубок и шапку, которую подала ему Лоис, а Огрест стоял рядом, погрузившись во мрачное молчание.

Дверь за аптекарем закрылась, но маркграф и кухарка продолжали стоять в прихожей. Лоис теребила фартук и казалась испуганной, а Огрест продолжал молчать, скрестив руки на груди.

— Милорд, я пойду, с вашего позволения, — пролепетала, наконец, Лоис.

— Ферет говорит правду? — раздался резкий голос маркграфа. — Марлен плохо ест?

— А-а… э-э… — Лоис явно не знала, что ответить.

— Говорите, чёрт бы вас побрал! — рыкнул Огрест так неожиданно и грозно, что я сама, находившаяся на втором этаже, вздрогнула, а уж Лоис и вовсе перетрусила.

— Простите, милорд! Но я же не могу заставить её есть насильно, — она расплакалась, утирая фартуком щёки.

— Почему мне не сказали?!

— Я запретила, — из комнаты Марлен вышла госпожа Броссар и встала рядом со мной. — Это было сделано по моему распоряжению. У вас и так хватает забот.

Маркграф посмотрел наверх. Лицо у него было бледным, зато глаза горели.

— Марлен — главная забота, — процедил он сквозь зубы. — Впредь требую, чтобы мне докладывали обо всём. Вам понятно?

— Да, милорд, — спокойно ответила госпожа Броссар.

Вот её-то хозяйский гнев ничуть не напугал!

— Отлично, — буркнул Огрест. — Лоис, после обеда отправьте Персиваля в аптеку, забрать капли.

— Да, милорд, — кухарка продолжала утирать слёзы.

— Я буду у Марлен, — сказала госпожа Броссар, словно бы не замечая меня. — Лоис, приготовьте омлет, добавьте побольше молока, и сделайте какао. Мастер Ферет сказал, что нужна легкая питательная пища. На обед сделайте куриный бульон, тефтели в белом соусе, а на ужин — сырную запеканку с фруктами. Благодарю, — она развернулась на каблуках и вернулась в детскую.

Лоис тихо, как мышка, убежала в кухню, и мы снова остались с милордом Огрестом наедине. Он по-прежнему стоял в прихожей, у входной двери, но теперь опустил голову, словно внимательно рассматривал медную подставку для зонтиков.

— Занятия отменяются, месье? — спросила я.

— Вы слышали? — отозвался он. — Да, Ферет рекомендует покой и отдых. Подождите, я поднимусь к вам.

Я ждала, пока он поднимался по ступеням, и то, что Огрест не торопился, подсказывало мне, что разговор предстоит серьезный.

— Как-то не заладилось у вас с Марлен, — сказал маркграф, поднявшись на второй этаж и облокотившись на перила. — Наверное, вам лучше уехать.

Уехать? Как он себе это представляет? Конечно, милорд Огрест не знает, что мне некуда ехать. И не на что, к слову говоря.

— Я выплачу вам месячное жалование, — продолжал он тем временем, — потому что это не ваша вина, что Марлен так повела себя.

— Месье Огрест, — перебила я его. — Почему вы не хотите дать шанс и вашей племяннице, и мне?

— Что? — он недоуменно приподнял брови — точно так же, как госпожа Броссар, а потом нахмурился. — О каком шансе речь?

— Дайте мне неделю, чтобы я попыталась наладить отношения с Марлен, — сказала я твёрдо. — Если за неделю не справлюсь, можете отправить меня домой без жалованья.

Он помолчал, а потом сказал:

— Вы — странная.

— Почему? — теперь настала моя очередь удивляться. — Месье! Если вы о красных сапогах, то уверяю…

— Мадемуазель Ботэ, — он обратился ко мне на таком безупречном французском, что я невольно засомневалась — а так ли безупречно моё произношение. — Я не в восторге от ваших красных сапог, но снимать их с вас не собираюсь.

— Очень этому рада, — поддакнула я.

— Носите на здоровье! Но вы — гувернантка. Вы не обязаны нянчиться или лечить Марлен. По вам видно, что вы привыкли совсем к другому обществу. Боюсь, мы вам не подходим. От вас на милю веет столицей, изысканными манерами и утонченностью, а мы — всего лишь провинциалы. Вам не место здесь. В Шанталь-де-нэж люди не относятся к жизни так легко, как привыкли относиться в столице. Здесь всё либо чёрное, либо белое, нет полутонов. И ваши красные сапоги… — он сбился с тона и замолчал.

Боже! Он даже покраснел, насколько я смогла разглядеть! Что же такого в этих красных сапогах, если даже маркиз Людоед был ими смущен?

— Всё-таки, виноваты во всём они, проклятые, — сказала я и улыбнулась. — Ну же, месье Огрест, не дайте запугать себя каким-то женским сафьяновым сапожкам. И разрешите мне проявить себя, именно как гувернантке. Вы ведь не зря попросили учительницу из столичного пансиона. Вы видите, что Марлен не хватает общения именно с образованными, чуткими, деликатными людьми, — тут я беззастенчиво рекламировала себя, но кто ещё скажет о тебе хорошее, кроме тебя самого. — Всего лишь неделя — вы ничем не рискуете. Я уверена, что смогу понравиться вашей племяннице, и никакие красные сапоги не станут помехой нашей с Марлен дружбе.

— Вы не понимаете, — он вздохнул и потёр ладонью лоб. — В этих краях очень живы суеверия. И по местным поверьям, красное носят только ведьмы.

Ведьмы? Марлен назвала меня ведьмой сегодня утром… Возможно, всему виной именно мои щёгольские сапожки. Вот так — захочешь выглядеть модно, а заработаешь репутацию ведьмы.

— Тем более, вы должны позволить мне остаться, — заявила я решительно. — Вы же не хотите, чтобы ваша племянница и дальше была убеждена, что красный цвет — признак ведьмы. Однажды вы повезете ее в свет, представите обществу, и разве не будет ей стыдно, когда она закатит истерику из-за того, что её величество наденет алое платье? Между прочим, её величество очень любит красный цвет. Именно поэтому он и вошёл в моду. Но вряд ли кто-то всерьёз посчитает нашу королеву ведьмой.

Несколько секунд Огрест смотрел на меня, а потом глаза его прищурились.

— А вы умеете убедить, мадемуазель Кэт, — сказал он, и в его голосе мне почудилась добрая усмешка. — Говорят, ведьмы чаще всего превращаются в кошек. У вас нет такого таланта?

— Нет, месье, — заверила я его. — Такому в пансионе мадам Флёри не обучали.

— Хорошо, даю вам неделю, — разрешил он. — Но ни днём больше. Скоро начнутся метели и снегопады. Мне не хочется, чтобы ваша карета намертво застряла где-нибудь на перевале. За двадцать миль до ближайшего жилья.

— Вы очень добры, — я сделала книксен и скромно потупилась. — Разрешите тогда задать вам вопрос… Чисто из профессионального интереса.

— Спрашивайте, — позволил он.

— Почему вы сказали, что Марлен вас не любит? — выпалила я и посмотрела ему прямо в лицо. — Вы поссорились? Вы чем-то обидели её?

Я ожидала, что и тут придётся вытаскивать каждое слово клещами, но Огрест ответил сразу:

— Нет, ничем не обидел, — сказал он резко. — Но Марлен — непростой ребенок. Я уже говорил вам. Она рано потеряла родителей, много пережила, мы должны относиться к ней снисходительно.

— Она потеряла родителей, когда была младенцем, — возразила я. — Вряд ли для ребенка её возраста это такой болезненный удар. Рядом с ней мадам Броссар, вы…

— Вот поэтому я ещё раз напоминаю, что вы — не семейный врач, — сказал Огрест вроде бы мягко, но мне сразу расхотелось с ним откровенничать и расспрашивать. — Проявите свои профессиональные качества, если есть такое желание. У вас неделя.

— Благодарю, что разрешили, — сказала я быстро. — Будет ли мне позволено действовать своими методами?

Маркграф посмотрел на меня с сомнением, а потом словно бы нехотя кивнул и предупредил:

— Только не навредите никому.

— И в мыслях не было! — возмутилась я. — Как вы могли подумать!

Он пробурчал что-то невнятное, а я сразу перешла в наступление:

— Позвольте мне съездить за каплями для Марлен?

— Зачем вам? — угрюмо спросил Огрест.

— Хочу посмотреть город, — я пожала плечами, показывая, что никакого злодейства не замышляю.

— Хорошо, действуйте на своё усмотрение. Я распоряжусь, — сказал маркграф и ушел, а я осталась в коридоре, кусая губы и пристукивая каблуком.

Возможно, разумнее было бы взять деньги и вернуться, но маркиз Людоед словно бросил мне вызов, и я просто не могла его не принять. Вот так расписаться в собственной беспомощности и уехать? Меня посчитали ведьмой из-за какой-то глупости, и я заплакала в платочек и гордо удалилась в столицу? Чтобы вы потом насмешливо кривились, месье Огрест, когда слышали о пансионе мадам Флёри? Нет, такого удовольствия я вам не доставлю. Посмотрим, сможете ли вы избавиться от меня.

Но больше всего меня возмущало отношение к Марлен. Если ты — дядя, если ты любишь племянницу, которая осталась сиротой, то зачем создавать вокруг ребёнка какой-то ледяной шар? Почему не рассказать о ней всё, не обсудить её характер, привычки, чтобы мне проще было подступиться к девочке? К чему было доводить её до истерики, когда можно спокойно объяснить, что красные сапоги — не ведьминский знак, а просто красивая обувь.

И госпожа Броссар… Какую роль она играет в этой истории? Добрый ангел-хранитель семьи или, наоборот, злой гений? Что она там нашептывала Марлен на ухо? Может, молитву читала, отвращающую нечистую силу?

После обеда я подошла к господину Планелю и объявила, что еду в город вместе с ним. Госпожа Броссар слышала это и недовольно нахмурилась.

— Месье маркиз позволил мне осмотреть город, — с улыбкой объяснила я ей. — Если вам надо что-то купить, я с удовольствием окажу вам эту услугу.

— Нет, благодарю, — сказала она с неприязнью, мазнула взглядом по моим сапожкам и отправилась в кухню, давать указания Лоис, как готовить «лёгкую и питательную пищу» для Марлен.

— Буду ждать вас у ворот, — сказал Планель, надевая меховую шапку. — Одевайтесь потеплее, мороз крепчает.

— Буду через десять минут, — заверила я его и побежала в свою комнату.

Мне хватило пяти минут, чтобы надеть пальто, пуховой платок, шляпку, перчатки и взять сумочку. Денег у меня не было, но выйти из дома без сумочки — дурной тон. Красные сапоги тоже невозможно было ничем заменить, и я гордо простучала каблуками по лестнице. Если тут такие дремучие люди, что верят во всякую ересь, это не значит, что я должна идти у них на поводу.

Возле ворот меня ждали открытые сани, и Планель откинул медвежью шкуру, чтобы я могла сесть и укрыться, а сам забрался на козлы и взял поводья.

— А что случилось с родителями Марлен? — спросила я, как только лошади тронулись. — Месье мэр сказал, что произошел несчастный случай…

— Ничего толком не знаю, барышня, — не слишком охотно ответил Планель. — Я ведь тогда не работал у милорда Огреста. Он нанял меня уже после несчастья. Лоис была в замке старшей кухаркой, она и попросила взять меня в замок.

— Старшей кухаркой? Значит, были ещё слуги? — тут же насторожилась я.

— Были, и много, — хмыкнул Планель. — Но после смерти лорда Шарля и леди Юджени всех уволили. В тот же месяц рассчитал.

— Как странно, — заметила я.

— Ничего странного, — возразил конюх. — Вы в столице, наверное, привыкли, что у богатеев должна быть целая армия на побегушках. Но милорд — он хоть и богатей, но простой человек. Ему много не надо. Он бы и вообще без слуг обошёлся, но старается ради племянницы. Очень он её любит, всё для неё.

— Как интересно, — пробормотала я. — А что, вообще, говорят о смерти лорда Шарля и его жены?

— Поехали покататься, коляска сорвалась на горной тропе, упали в озеро и утонули. Такое тут бывает, дороги крутые, ездить надо осторожно, а лорд Шарль — упокой небеса его душу — любил полихачить. Он, вообще, был такой, с огоньком!.. Но это понятно — ему не надо было управляться с каменоломнями, поэтому жил в своё удовольствие. А милорду после смерти отца было всего двенадцать. Три года у него был опекуном старик Лиленбрук, а потом милорд — всё сам. И ведь поднял и рудники, и школу построил, и церковь — мы тут ни в чём не нуждаемся. Святой человек…

— Значит, его любят в городе? — невинно спросила я, поплотнее запахивая платок, потому что мороз щипал и за нос, и за щёки.

Конюх замялся, и я поняла, что попала в цель. Интересно, за какие такие заслуги «святому человеку» дают прозвище лорд Огр?

— Любят, — проворчал, в конце концов, Планель и переменил тему, подхлестнув лошадей. — Скоро приедем, барышня. Аптека на той улице.

Я вызвалась сама зайти за лекарством, чему Планель был только рад.

— Милорд уже заплатил, — сказал он, спрыгивая с саней и приплясывая, чтобы согреться. — Вам только забрать.

Поднявшись по трём ступенькам, я открыла дверь, над которой красовалась вывеска «Аптека Ферета». Звякнул колокольчик, и мне навстречу вышел уже знакомый мужчина — тот самый, который приходил к Марлен.

— Ещё раз приветствую, барышня Ботэ, — сказал он с полупоклоном. — Приехали за каплями? Они уже готовы, сейчас принесу.

Он прошёл к полке со склянками, баночками и коробочками, а я внимательно наблюдала за ним. Аптекарь был моложе Огреста, тоже высокий и светловолосый, хотя и не такой красивый, конечно. В любом случае, глаза у него были не голубые, а серые. Это я разглядела совершенно точно. Зато он улыбался. И синяя форменная куртка ему очень шла.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила я, пока он заворачивал в бумагу, а потом в толстую ткань пару стеклянных колбочек, заткнутых пробками.

— Это — Шанталь-де-нэж, — засмеялся аптекарь, и на щеках у него появились очаровательные ямочки. — Тут сразу узнают о новом человеке. А к вам — особое внимание.

— Почему? Из-за красных сапог? — спросила я, пока он перевязывал свёрток с лекарствами тонким шнурком и запечатывал печатью с гербом Королевских Аптек.

— Уже знаете? — аптекарь покачал головой. — Дремучие, суеверные люди. И ничего пока с этим не поделать. В этих краях так. Властвуют две великие силы — колдовство и зима. Поэтому вчера обсуждали только ваш приезд. И будут обсуждать ещё долго.

— Ну, хоть появится развлечение людям до Рождества, — заметила я.

— А вы не расстроились, — он посмотрел на меня с интересом.

— Было бы из-за чего, — пожала я плечами.

— Прекрасно вас понимаю, — он передал мне лекарство, и я положила его в сумку. — Я сам — приезжий, раньше тоже жил в столице. Здесь десять лет, а привыкнуть к суевериям и сплетням до сих пор не могу. Кстати, позвольте представиться — Феликс Ферет. Местный аптекарь и медик по совместительству. Медик — после того, как доктор Каннинг покинул нас, удрав в тёплые края, где море, и совсем нет снега. О, подождите! Можно ещё передать с вами мятные леденцы для госпожи Лоис? Совсем забыл, она просила прислать побольше, у неё часто болит горло…

— Можно, — я тоже разулыбалась, глядя, как он нырнул под прилавок. — Получается, вы в этом городе и за аптекаря, и за врача?

— На моё счастье, тут не происходит ничего страшнее расстройства нервов у барышень перед свадьбой, — отозвался пока невидимый мне Ферет, — бессонницы у барышень постарше и необходимости поговорить у дам в возрасте.

— Но здесь каменоломни…

— Ни слова больше! — Ферет выглянул из-за прилавка. — О таком тут не говорят! Я, конечно, не суеверный, но не настолько.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Приятно слышать, что в этом городе кто-то смеётся, — сказал аптекарь серьёзно. — Признаюсь честно, нам этого очень не хватает.

— Семейная трагедия Огрестов? — тут же повернула я разговор.

— Да, это сыграло свою роль, — признал Ферет и снова скрылся с глаз, зашелестев бумагой.

— Расскажите мне о Марлен? — попросила я. — Сегодня… что это было? Она увидела меня и забилась в истерике. Правда, теперь я думаю, что она могла принять меня за ведьму. Я зашла к ней в комнату утром…

— Да-да, в одной ночной рубашке и в малиновом халате, с распущенными чёрными волосами — именно такими в представлении Марлен и бывают ведьмы.

— Месье! — запротестовала я, невольно покраснев. — Это Марлен вам рассказала?

— Я же должен выяснить, что произошло. Но не волнуйтесь, пусть я и не врач, но врачебную тайну соблюдаю, и о вашем малиновом халате никто не узнает. От меня, по крайней мере. Вы не подумайте, Марлен — чудесное дитя, — Ферет опять появился, опёрся локтем о прилавок и задумчиво уставился в потолок. — Она очень умная, чуткая девочка. Я совершенно согласен с госпожой Броссар, что гувернантку надо было пригласить гораздо раньше. А так пытливый ум нашей Марлен занят совсем другим — страшными сказками, легендами, и прочими не слишком полезными для юной особы знаниями.

— Вот как, — теперь мне стало понятно поведение девочки. — Странно, что она сама — вылитая маленькая ведьмочка. Белокожая, с ярким румянцем, черноволосая…

— Она похожа на мать, — сказал аптекарь.

— Вы её знали, месье? Маму Марлен?

— Лично — нет. Она же была невесткой маркграфа! Совсем другой уровень. Но в таком городе, как наш, все знают друг друга.

В это время звякнул колокольчик, и в аптеку вошла девушка — миловидная, светловолосая, грустная. Или она показалась мне грустной из-за траурных одежд — чёрного пальто и чёрной шляпки из фетра. Видневшаяся из-под пальто юбка тоже была чёрной, правда, с голубой тесьмой. Значит, уже не траур, а просто дань чёрной моде Шантель-де-нэжа.

— Добрый день, — поздоровалась девушка то ли со мной, то ли с аптекарем.

— Добрый день, — ответила я вежливо.

— Рад видеть вас, Надин, — аптекарь выпрямился, держа полотняный мешочек, от которого пахло мятной свежестью. — Вы за лавандовой водой?

Девушка смущенно и робко кивнула, искоса посматривая на меня.

— Минуточку, барышня Ботэ, — попросил аптекарь, и я сделала широкий жест рукой, разрешая обслужить девушку первой.

Пока она расплачивалась, я посмотрела в окно и увидела, что возле аптеки остановился молодой человек — в приталенном пальто (тоже чёрном!), высокой шапке и с тростью под мышкой. Он перекинулся парой слов с Планелем, поставил ногу на полоз саней и начал затягивать ремешок на меховом сапоге. Вернее — делал вид, что затягивает. Расстёгивал и застёгивал его, и всё медленно, со старанием. Как будто ждал чего-то. Или кого-то.

Но всё стало понятно, когда барышня Надин, тихо попрощавшись, вышла из аптеки.

Спустившись по ступенькам, девица поскользнулась точно так же, как я, и шлёпнулась прямо на утоптанную дорожку. Аптекарь бросился на помощь, но его опередил молодой человек, который сразу же забыл о своём ремешке.

Я подошла к окну, наблюдая, как мужчины хлопочут вокруг девицы, почтительно поддерживая её под локти, а она краснеет, бледнеет, и упорно не смотрит на молодого человека, который так и пытался заглянуть ей в глаза.

Всё ясно — лирическая комедия на сцене Шанталь-де-нэж, я отвернулась, чтобы скрыть улыбку, и заметила на полу белый платочек — немного потрепанный, но из батиста, обшитый по краю почти выцветшей голубой нитью. Подобрав платочек, я заметила монограмму на уголке — GN. Наверное, его уронила Надин.

Вернулся господин Ферет — весь запорошенный снегом, замёрзший — потому что выскочил на помощь девушке, даже не накинув куртки.

— Вот леденцы, а вы… — начал он, перевязывая мешочек с леденцами, но я не дослушала.

Поблагодарила, попрощалась, схватила леденцы и поспешила на улицу, чтобы догнать Надин.

— Всего доброго! Приходите ещё! — крикнул мне вслед аптекарь, а я уже добежала до саней, ухитрившись даже не поскользнуться.

— Месье Планель, видите девушку? Идёт в сторону церкви? — спросила я, усаживаясь на сиденье и укрываясь шубой. — Езжайте за ней, пожалуйста. Она кое-что обронила, хочу вернуть.

Сани легко и ровно тронулись, мы обогнали молодого человека с тростью, который шёл следом за девицей Надин, не сводя с неё глаз. Когда мы поравнялись, молодой человек отступил в сторону, пропуская сани, наши взгляды встретились, и я не смогла удержаться — прыснула от смеха.

Мечтательное выражение на лице юноши сменилось почти ужасом, он поспешил свернуть в боковой переулочек и быстро зашагал прочь, делая вид, что вот туда-то ему и надо.

— Мадемуазель! — окликнула я девушку, когда мы догнали её. — Это не вы потеряли?

Планель осадил лошадей, барышня Надин тоже остановилась, посмотрела на платок, который я протягивала ей, и покачала головой.

— Это не моё, — сказала она тихо и опустила глаза на мои сапоги.

— Да, красные, — подтвердила я. — Вас тоже это смущает? Если что, к колдовству я не имею никакого отношения. Хотите, подвезём вас?

Девица покраснела, побледнела, и забормотала извинения, после чего пустилась по улице чуть ли не бегом, сгорбившись и втянув голову в плечи.

Планель с сочувствием оглянулся на меня, и я в ответ скорчила печальную гримаску и вздохнула:

— Ладно, придётся вернуться. Я украла платочек у какой-то бедняги. Надо оставить его в аптеке, вдруг хозяйка объявится.

Проще, конечно же, было выбросить этот платочек в сугроб — тряпочка не первой молодости вряд ли могла представлять для хозяйки какую-то ценность, но для меня платочек был причиной заговорить, а может и подружиться с кем-нибудь в этом городе.

— Тогда сделаем круг, — сказал конюх, заставляя лошадей выехать на соседнюю улицу, — тут не развернёмся.

Я совсем не возражала против небольшой прогулки. Припорошенный снегом Шанталь-де-нэж был необыкновенно живописен, и величественные синие горы с белыми шапками добавляли красоты — словно милая рождественская картинка в обрамлении.

— У вас нарочно красят рамы и двери в голубой цвет? — спросила я Планеля. — Чтобы красиво сочеталось с голубыми горами?

— Нет, что вы, барышня, — прогудел он в ответ. — Это от ведьм.

— От ведьм?! — поразилась я. — Да что же у вас везде ведьмы-то!

— Все знают, что нечистая сила боится голубого цвета, — наставительно пояснил Планель. Это ведь цвет небес.

— Если только так, — согласилась я, теперь по новому глядя на голубые двери и окна.

Значит, это — что-то вроде защитного талисмана, как и голубая полоса на юбке девицы Надин, и голубая вышивка на платочке. Ферет был прав — суеверия в этом городе царят и процветают. Да, непросто образованному человеку жить здесь.

Когда я снова зашла в аптеку, господин Ферет стоял за прилавком, нацепив очки на нос и задумчиво глядя перед собой. Звон колокольчика заставил аптекаря поднять голову, и он просиял улыбкой:

— Рад, что вы так быстро вернулись, барышня Ботэ! Забыли ещё что-то?

— Нет, не забыла, а прихватила лишнего, — призналась я, положив платочек на прилавок. — Вот, посчитала, что платок уронила мадемуазель Надин, но она сказала, что вещичка — не её.

Ферет поднял очки на лоб, разглядывая платочек, а потом подхватил его за вышитый кончик двумя пальцами и положил в ящик прилавка.

— Да, я знаю, чей он. Спасибо, что вернули, барышня. Хозяйка будет рада получить его обратно.

— Если вы скажете имя владелицы, я сама его верну, — предложила я.

— Ну, попробуйте, — засмеялся аптекарь. — Только боюсь, старушка Гренвиль выбросит его. Посчитает, что теперь на платке проклятье до седьмого колена. Притом, что ни детей, ни внуков у неё нет.

— Нет, таких жертв нам не нужно, — тут же согласилась я.

— Не волнуйтесь, я передам платок со всей деликатностью, — заверил меня Ферет. — А фамилия барышни Надин — Арно.

— А как зовут того юношу, что не сводит с неё глаз? — невинно поинтересовалась я.

Аптекарь от души расхохотался и чуть не уронил очки. Он снял их и положил на прилавок.

— От вас ничего не укроется! Глазок-алмаз! Да, Тутур давно влюблен в Надин.

— Тутур?

— Артур Гарлен, но все зовут его Тутуром. Он неплохой парень, его отец — приказчик у милорда Огреста.

— А вы всё про всех знаете, — восхитилась я. — Наверное, и про Огрестов тоже?

— Ну-у… — замялся он. — Не всё, но кое-что слышал. Всё-таки, десять лет в Шанталь-де-нэж — это даром не проходит.

— Расскажите про них, — попросила я его, поставив локти на прилавок и глядя на аптекаря снизу вверх. — Всё, что касается смерти родителей моей подопечной, покрыто тайной. Никто не хочет ничего говорить прямо, одними только намёками. И пугают меня всё больше.

— Кто же говорит о таком прямо, — хмыкнул Ферет. — Но мой вам совет, барышня Ботэ, не слушайте никого. Люди любят сплетничать, а ещё больше — придумывать то, чего нет.

— Но вы-то не будете ничего придумывать, — мурлыкнула я. — И расскажете девушке всю правду, верно?

— Вы точно Кэт, а не Лиса, к примеру? — полушутливо спросил Ферет. — Ладно, уговорили. Расскажу вам про жизнь в Шанталь-де-нэж, чтобы вы не наделали ошибок, как я в первый год. Только позовите Планеля, иначе он рискует замёрзнуть. Скажите ему, что у меня припасён отличный коньяк, и я могу предложить его к кофе.