Глава 12

Сергей Ночь рвётся на части, уступая место серому и безжизненному рассвету. Я не помню, как доехал до пентхауса, как вошёл внутрь. Просто стою посреди гостиной, где холодный пол обжигает босые ступни острее льда. Город внизу ещё спит, огни редких машин ползут по пустым улицам, далёкие и чужие, будто я смотрю на них с другой планеты. Подхожу к панорамному окну, и тёмное стекло отражает силуэт, который я с трудом узнаю. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, разбитые костяшки на правой руке, где запёкшаяся кровь образует уродливые корки. Взгляд пустой, как у манекена в витрине дорогого бутика. Смотрю на отражение, и оно смотрит в ответ, ухмыляется мне той самой самоуверенной улыбкой, которую я надеваю каждое утро вместе с дорогой одеждой. Только сейчас она кажется гримасой, карикатурой на человека. «Ну что, доигрался?» – спрашивает отражение без слов. «Понравилось, когда тебя ткнули носом в собственное ничтожество?» Сжимаю кулаки, и разбитая правая рука взрывается острой, заслуженной болью, но она ничто по сравнению с тем, что скребётся внутри… пустота, не просто слово, брошенное с презрением, а физическое ощущение, которое я чувствую в груди, где должно биться сердце, в горле, где застревает воздух, в кончиках пальцев, которые больше не знают, к чему прикасаться. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу, и её голос звучит в голове так отчётливо, будто она стоит рядом: «Терпеть прикосновения человека, который думает, что весь мир крутится вокруг его эго» . Смотрю на разбитые костяшки, и кровь пульсирует в такт её словам: «Внутри пустота» . Смотрю в глаза отражения, и оно не спорит, оно соглашается, оно знает, что она права. – Заткнись, – шепчу стеклу, себе, ей, но голос не замолкает, он звучит всё громче, пробивается сквозь защитные стены, которые я строил годами, и разрушает их одну за другой: «Ваш отец заработал империю своим трудом, вы просто тратите его достижения на дешёвые игры с персоналом» . Бью кулаком по стеклу. Один раз, второй, третий. И разбитая рука взрывается ещё более сильной болью, но я не останавливаюсь, потому что физическая боль хоть как-то заглушает эту чёртову пустоту. Стекло дрожит, но не разбивается, как и я… треснутый, но целый. Останавливаюсь, тяжело дышу, и на стекле остаются красные отпечатки, моя кровь на моём же отражении, символично до тошноты. Отступаю на шаг и медленно опускаюсь на пол, прислонившись спиной к холодной стене, пока город за окном начинает просыпаться. Первые лучи солнца окрашивают небо в грязно-розовый цвет, и я сижу здесь, на полу собственного пентхауса, который стоит больше, чем квартиры всего персонала «Семигорья» вместе взятые, и никогда в жизни я не чувствовал себя настолько нищим. Достаю телефон, экран светится в полумраке, показывая время: 05:47. Скроллю контакты: Ольга, Максим, Денис, Кристина, десятки имён, сотни фотографий с вечеринок, где все улыбаются, обнимаются, делают вид, что им не всё равно друг на друга. Ни одному из них я не могу позвонить, потому что они не друзья, они всего лишь декорации в спектакле под названием «Идеальная жизнь Сергея Макарова», и спектакль закончился. Финита ля комедия! Встаю, и ноги подкашиваются, хватаюсь за стоящий рядом стол, чтобы не упасть. Смотрю на город внизу, на комплекс «Семигорье», который возвышается среди деревьев, как замок из сказки. Замок, который построил мой отец своими руками, умом и трудом. А я? Что построил я? Ничего, абсолютно ничего. Разворачиваюсь и иду к выходу не переодеваясь, не умываясь, не пытаясь выглядеть как человек, у которого всё под контролем. Пусть он увидит во что превратился его наследник. На автопилоте добираюсь до комплекса, зеркальные стены вестибюля отражают моё лицо с трёх сторон одновременно, некуда спрятаться, некуда деться от себя. Двери тихо открываются. Я считал, что в такое время здесь ещё тихо, ночная смена заканчивает работу, утренняя только начинает, но сегодня впервые замечаю, как много людей здесь на самом деле. Горничные с тележками, официанты, спешащие на утренний брифинг, администраторы за стойкой, и они все видят меня. Раньше я проходил мимо, и они опускали глаза или заискивающе улыбались. «Доброе утро, Сергей Константинович», «Чудесный день, Сергей Константинович», «Вам помочь, Сергей Константинович?» Но сейчас понимаю, что они смотрят по-другому. Когда это началось? Девушка-администратор за стойкой замирает с телефоном в руке, её глаза расширяются, скользя по моей растрёпанной внешности, помятой футболке, разбитой руке, и она быстро отводит взгляд, но я успеваю заметить выражение её лица. Удивление, любопытство и ещё кое-что, может, злорадство? Иду дальше по безупречно чистому коридору, где мраморный пол сияет, отражая огни хрустальных люстр. Стены украшены картинами, каждая из которых стоит как годовая зарплата официанта. Всё идеально, всё на своих местах, только я не на своём. Бармен Антон протирает стойку в лобби-баре, он поднимает голову, видит меня и замирает. Смотрит на меня так, как смотрят на сбитую на дороге дорогую машину. С любопытством и плохо скрытым удовлетворением. Две горничные в коридоре прекращают шептаться, провожают меня взглядами, в которых нет ни страха, ни уважения. Только интерес, как будто я стал персонажем сериала, который они смотрят по вечерам. Прохожу мимо ресторана, где дверь открыта. Внутри идёт подготовка к завтраку, официанты накрывают столы белоснежными скатертями, расставляют приборы, и один из них, парень с зачёсанными назад волосами, замечает меня и толкает локтем коллегу. Они оба смотрят, переглядываются, один из них ухмыляется. Сердце колотится так, что кровь стучит в ушах. Я всегда считал, что я здесь принц. Тот, кто может делать что угодно, и все молчали, потому что я сын владельца. Но сейчас я просто объект для сплетен. Когда я успел стать упавшим идолом, по которому можно пнуть ногой? Поворачиваю в служебный коридор, тот самый, где вчера всё произошло, где стены не мраморные, просто выкрашенные в белый цвет, где пахнет хлоркой и ещё чем-то, чего я никогда раньше не замечал. Может, усталостью, может, отчаянием людей, которые работают здесь за копейки, пока я спускаю деньги пачками на вечеринки. Останавливаюсь у того места, где она стояла, прислонялась спиной к стене, когда я пытался её соблазнить, закрываю глаза и вижу её холодное и презрительное лицо. «Жалость» Открываю глаза, иду дальше мимо кладовых, мимо комнаты для персонала, откуда доносятся голоса и смех нормальных людей, которые пришли на работу и делают своё дело, пока я бреду по коридору, как призрак, который не знает, куда деться. Наконец добираюсь до кабинета отца. Массивная и внушительная дверь из тёмного дерева, на табличке выгравировано: «Генеральный директор», и я останавливаюсь, рука замирает над ручкой. Мой Рубикон. Я могу развернуться и уйти, вернуться в пентхаус, принять душ, надеть дорогой костюм и сделать вид, что ничего не произошло. Вернуться к привычной жизни, где я король, все остальные просто декорации, но возвращаться некуда, потому что вчера Новикова показала мне правду. Это жжёт изнутри, как кислота, разъедая все иллюзии, за которыми я прятался годами, и я больше не могу оставаться прежним, потому что прежний я оказался пустой оболочкой. Сжимаю ручку и открываю дверь, кабинет встречает запахом дорогого дерева и свежесваренного кофе. Отец сидит за своим огромным столом, идеальный, как всегда. Белоснежная рубашка без единой складки, безупречная укладка с проседью у висков, которая делает его похожим на героя рекламы дорогих часов. Он поднимает на меня взгляд, и в его глазах нет удивления, только усталость. Та самая усталость, которую я видел в них последние годы, но никогда не пытался понять. – Решил почтить меня своим присутствием в такую рань? – его голос ровный, почти безразличный, но я слышу нотку сарказма, которую он даже не пытается скрыть. – Мне нужна работа. Хриплые и сорванные слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. Отец откидывается на спинку кресла, его губы трогает едва заметная ухмылка, но глаза остаются холодными, как лёд. – Работа? – он медленно произносит слово, будто пробует его на вкус. – Интересно, ещё вчера тебя интересовали только вечеринки и девушки, что изменилось? – Всё, – бросаю, подходя ближе к столу. – «Всё»? – он продолжает ухмыляться, но глаза остаются холодными. – Не ответ, Сергей, а прям истерика. Какая муха тебя укусила? Очередная девушка дала от ворот поворот, или ты просадил в карты больше, чем имел на счету? Его слова бьют, как пощёчины, но я не отступаю. Подхожу ещё ближе и кладу разбитую руку на край его стола, кровь на костяшках уже почти засохла, но выглядит омерзительно на фоне полированного дерева. – Я посмотрел на себя в зеркало сегодня утром, – выдавливаю, и голос хрипит, – мне стало тошно от себя. От того, во что я превратился, и я больше не хочу оставаться таким. Отец смотрит на меня долго, изучающе. Будто видит впервые или, может, видит снова, после долгих лет слепоты. – Таким? – повторяет он тихо. – И каким ты хочешь стать? – Не знаю, – признаюсь, и признание обжигает сильнее любой правды, – но точно не тем, кем оставался до сегодняшнего дня. В кабинете повисает тишина, за окном слышны звуки просыпающегося комплекса. Шум машин на парковке, голоса персонала, далёкий смех гостей. Отец встаёт медленно, как человек, который устал от слишком многих разочарований. Подходит к окну и смотрит на раскинувшийся внизу комплекс, на свою империю, которую он построил с нуля. – Ты знаешь, сколько мне было лет, когда я начал строить всё это? – спрашивает он, не поворачиваясь. – Двадцать пять, – отвечаю, историю я слышал тысячу раз. – Двадцать пять, – кивает он, – у меня ничего не было. Ни денег, ни связей, ни образования в престижном вузе, только руки, голова и желание доказать всем, что я чего-то стою. Он поворачивается, и в его глазах впервые за долгие годы я вижу не разочарование, а… интерес? Надежду? – Ты хочешь работу? – спрашивает он. – Настоящую работу, не синекуру, где ты будешь приходить к обеду и уходить к ужину? – Да, – отвечаю без колебаний, – настоящую. – У нас намечается крупный корпоратив, – произносит он, возвращаясь к столу, – клиент из наших ключевых партнёров, всё должно пройти на высшем уровне. Огромный проект, требующий полного погружения. Ты будешь работать с утра до ночи, отвечать за каждую мелочь, и если ты провалишь его, то подведёшь не только себя, но и весь комплекс. – Я сделаю, – говорю, глядя ему прямо в глаза, – я всё сделаю. Он смотрит на меня ещё мгновение, и мне кажется, что в его глазах мелькает гордость, но она тут же исчезает, сменяясь привычной деловой хваткой. – Хорошо, – говорит он, – проект твой. В груди вспыхивает слабая и робкая надежда, первая за всю чёртову ночь. – Но есть одно условие, – добавляет отец, и его голос становится жёстким, как сталь.