Глава 30

Настя Когда цокот каблуков Ольги затихает в конце коридора, нас накрывает тишина, перерастающая в гулкое, плотное безмолвие, в котором слышно лишь монотонное гудение ламп дневного света над головой. Мы замираем посреди этого стерильного белого тоннеля, как два идиота, которых смыло волной и выбросило на берег, усыпанный осколками только что разбитой жизни. На идеальном кафеле поблескивают остатки защитного стекла от телефона, превратившись в россыпь острых, ядовитых кристалликов. Я не двигаюсь. Боюсь вдохнуть, боюсь, что любой звук с моей стороны станет той самой искрой, которая всё подожжет. Все слова уже сказаны, все маски сорваны. Я стою перед ним, вывернутая наизнанку, и жду удара или крика. Хоть чего-то, что прорвет эту звенящую пленку вакуума. Сергей молчит. Его взгляд медленно скользит с осколков у моих ног обратно к моему лицу. Черты его лица каменеют, превращаясь в непроницаемую маску, но я безошибочно вижу, как в глубине темных глаз зарождается шторм. Нечто уродливое и до боли знакомое. И вдруг он смеется. Низкий, гортанный смешок без капли веселья. От этого звука по затылку будто проводят мокрой холодной тряпкой. Он смеется так, словно только что сложил в голове крайне неприятный пазл, и от этого осознания все внутри меня скручивается. – Серикова, – произносит он, пробуя фамилию на вкус. В его голосе звенят старые, забытые мной, но мгновенно узнаваемые нотки – ленивое, скучающее презрение. – Надо же. А я-то голову ломал, что с тобой не так. Почему ты так смотришь, почему вздрагиваешь от каждого прикосновения. Оказывается, все до смешного просто. Сергей делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю, пока лопатки не упираются в холодную плитку стены. Белый коридор сужается до размеров гроба, а воздух густеет настолько, что кажется, в нем можно утонуть. – Значит, это все был спектакль? – его голос грубеет, в нем появляется жесткий скрежет. – Вся эта история с работой, с проектом… вся эта помощь… все ради того, чтобы в конце вот так ткнуть меня носом? Какой грандиозный и жалкий план. Каждое его слово превращается в прицельный, хлесткий удар, выбивающий из легких воздух. Неужели он правда думает, что я потратила месяцы своей жизни на такую мелочную, унизительную месть? – Ты ошибаешься, – шепчу, но голос предательски срывается. – Ошибаюсь? – он снова ухмыляется, подходя вплотную и нависая надо мной. Его тень полностью накрывает меня. – Серьезно? А по-моему, картинка сложилась идеально. Похудевшая, похорошевшая Настя Серикова решает наказать школьного обидчика. Только как? Пощечина – слишком просто, да? Нужно втереться в доверие, стать незаменимой, заставить… Он обрывает себя, но я знаю, что он хотел сказать. Заставить его что-то почувствовать. И от этой недосказанной фразы, от того, что это почти сработало, становится невыносимо. – Ты ничего не понимаешь, – говорю, и в голосе наконец прорезается сталь. – Я пришла сюда не из-за тебя. Я даже не знала, что это компания твоего отца! Я пришла сюда ради себя. Чтобы чего-то добиться, несмотря на таких, как ты. – Таких, как я? – он вскидывает бровь, и его лицо искажает злая, самодовольная ухмылка. – Это каких же? Тех, кто даже не помнит твоего существования? Его наигранное недоумение наносит самый точный и жестокий удар. Он притворяется. – Конечно, не помнишь, – горькая ухмылка возникает сама собой. – Для тебя это было просто развлечение на перемене. А для меня – то, что заставило меня стать той, кто я есть. Так что, в каком-то смысле, спасибо за мотивацию, Макаров. Пытаюсь обойти его, закончить этот разговор, просто сбежать. Но он резко преграждает мне путь, а его пальцы впиваются в мой локоть. Хватка стальная и безжалостная. А в его взгляде я вижу точное отражение того самого жестокого мальчика со школьного двора. Хрупкая связь, едва зародившаяся между нами в пыльном архиве, на кухне и в коридорах, рушится. Лавина его стыда и защитной злости сносит всё до основания, погребая под собой нежные ростки того, что только-только начало появляться между нами. Ему проще уничтожить меня снова, чем признать собственное уродство. – А поцелуй? – цедит он мне в лицо, его горячее дыхание обжигает щеку. – Тоже часть гениального плана? Соблазнить, заставить потерять голову, а потом ударить? Признайся, ты ведь наслаждалась, да? Чувствовала свою власть? Его обвинение настолько абсурдно, что у меня пропадает дар речи. Я смотрю в его потемневшие от гнева глаза и вместо боли или злости чувствую лишь выжженную пустоту. Он не видит меня. Он видит угрозу своему эго, ходячее напоминание о том, что он не безупречный принц, а обычный трус, способный на мелочную жестокость. Медленно, с огромным усилием воли, высвобождаю руку из его хватки. – Знаешь, Сергей, – произношу тихо и отчетливо, и его имя кажется чужим на моем языке. – Я думала, ты другой. Думала, что за этим избалованным фасадом есть что-то настоящее. Какая же я была идиотка. Смотрю на него в последний раз. На его красивое лицо, искаженное гневом, на дорогую одежду, на всю эту безупречную оболочку, под которой нет ничего, кроме трусости. – Ты не изменился. Ты все тот же мелкий хулиган, которому нужно унижать других, чтобы почувствовать себя сильным. Просто игровая площадка стала больше. Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и иду. Прочь по бесконечному белому коридору, и каждый стук моих каблуков отдается гулким эхом в голове. Я не оборачиваюсь, но всей спиной чувствую его взгляд, полный ярости. Игра окончена. И в ней, кажется, проиграли мы оба.