Глава 31

Настя Не оборачиваюсь, хотя каждый шаг по этому бесконечному белому коридору дается с таким усилием, будто я продираюсь сквозь плотную, невидимую толпу. Я не смею обернуться, но физически ощущаю его взгляд, который давит между лопаток тяжестью чугунной плиты, и его молчание, которое въедается в сознание громче любого крика, утверждая вынесенный им приговор. Ноги наливаются свинцом, и я почти не чувствую их, пока чистый животный инстинкт гонит меня прочь из этого стерильного ада, подальше от рассыпанных по полу осколков, подальше от его лица, искаженного уродливой гримасой презрения. Сворачиваю на служебную лестницу, где мои каблуки выбивают по холодным бетонным ступеням лихорадочную, рваную дробь, и с каждым пролетом вниз, похожим на погружение в стылую воду, собственные ребра будто сжимаются в тиски, выдавливая остатки воздуха. Мне отчаянно нужен настоящий холодный воздух, поэтому я со скрипом толкаю тяжелую дверь служебного выхода и буквально вываливаюсь в ночную прохладу. Резкий, морозный воздух врывается в легкие, царапая их изнутри, и я на мгновение замираю, жадно хватая ртом эту колкую свежесть, которая, вопреки ожиданиям, не приносит облегчения. Мир вокруг расплывается, превращая огни парковки в дрожащие акварельные пятна, и я понимаю, что это не от холода, когда первая слеза прочерчивает горячий след по замерзшей щеке. За ней следуют другие, беззвучные, но обжигающие. Слёзы срываются с ресниц, унося с собой последние крупицы выдержки, и вся моя боевая раскраска, этот тонкий слой тонального крема, пудры и идеально подведенных глаз, плывет и стекает вниз, смешиваясь с грязью и унижением. Я иду, сама не зная куда, прочь от сияющего огнями фасада «Семигорья», который теперь кажется мне насмешливым, хищным оскалом, ведь весь мой грандиозный план, вся моя выстраданная уверенность, вся эта новая личность по имени Анастасия Новикова только что треснула и рассыпалась в пыль на кафельном полу коридора. Я снова становлюсь той Настей Сериковой из прошлого, не похудевшей и успешной, а той, что застыла посреди школьного двора в уродливой форме, со слезами, размазывающими дешевую тушь по пухлым щекам, пока вокруг все смеются, и над всеми голосами возвышается его смех, самый громкий и самый жестокий. Тело сотрясает крупная дрожь, переходящая в беззвучные рыдания, и я обхватываю себя руками в тщетной попытке согреться. Но тепло не приходит. Вместо него изнутри, от самого живота, к горлу поднимается ледяная волна едкого, унизительного стыда за то, что поверила и позволила себе на мгновение забыться, что почти впустила его за свою защитную стену. Вибрация телефона в кармане заставляет вздрогнуть, и, увидев на экране имя «Лиза», я с трудом заставляю непослушные пальцы принять вызов, хотя в горле стоит такой ком, что любой вырвавшийся звук грозит превратиться в уродливый вой. – Насть, алло? Ты где? – ее практичный, встревоженный голос пробивается сквозь вату в моей голове. – Я тебе звоню, ты не отвечаешь. Что случилось? На ее вопрос из моего горла вырывается лишь сдавленный, жалкий всхлип, и я, оглядевшись, выдавливаю единственное слово, которое могу произнести: – Аптека… В трубке повисает короткая, но красноречивая тишина, после которой Лиза, все поняв без лишних слов, твердо произносит: – Поняла. Никуда не уходи. Слышишь меня, Настя? Просто стой там. Я еду. Я не помню ни приезда такси, ни дороги до дома, потому что все это время сижу на пассажирском сиденье, бездумно уставившись в одну точку, пока Лиза молча сжимает мою ледяную руку в своих теплых ладонях. В следующее мгновение я обнаруживаю себя уже у двери своей квартиры, моей маленькой крепости. Дрожащие руки никак не могут попасть ключом в замок, пока подруга мягко не забирает связку у меня, одним точным движением открывая дверь и вводя меня внутрь. В резком свете прихожей я наконец поднимаю на нее глаза и вижу на ее лице не жалость, а лишь глубокую, яростную тревогу, смешанную с бесконечной нежностью. Она не говорит ни слова, просто раскрывает руки, и в этот момент меня прорывает окончательно. Утыкаюсь лицом в ее плечо, вдыхая знакомый запах ее духов и шампуня, и меня начинает трясти в настоящих, громких, уродливых рыданиях, каких я не позволяла себе со школьных времен. Я плачу от боли, от унижения, от разбитых надежд, от ненависти к нему и, что еще хуже, от ненависти к себе, а Лиза лишь крепче, почти до боли, прижимает меня к себе, не произнося ни слова. Подруга не гладит меня по голове и не шепчет успокаивающих банальностей, а просто стоит, неподвижная и твердая, принимая на себя всю тяжесть моего горя, и я плачу до тех пор, пока внутри не выгорает все дотла, оставляя после себя лишь тихое, гулкое пепелище и спасительное тепло дружеских объятий.