Глава 32

Сергей Цокот ее каблуков затихает, растворяясь в глубине коридоров, но я продолжаю стоять, оглушенный не тишиной, а ее последними словами, которые рикошетят от стен, пола и потолка, впиваясь в мой мозг раскаленными иглами. «Ты все тот же мелкий хулиган». Судорожный вдох обжигает легкие кислотой, и в звенящей пустоте в голове, словно в замедленной съемке, снова и снова прокручивается ее бледное лицо с потемневшими от шока глазами, где на долю секунды успело мелькнуть нечто большее, чем ненависть, прежде чем погаснуть навсегда. Серикова. Имя, которое я с презрением выплюнул всего несколько минут назад, теперь отдаётся во рту вкусом пепла. Его тяжесть обращает в прах всю мою ярость, весь мой праведный гнев и ту броню из цинизма и высокомерия, что так надёжно защищала меня всю жизнь, оставляя меня совершенно голым перед её молчаливым обвинением. Она не играла. Простая и ослепляющая догадка бьет под дых с такой силой, что я сгибаюсь, упираясь рукой в холодную стену. Она не играла. Она просто выживала в том аду, который я для нее устроил ради минутного развлечения, и пришла сюда не мстить, а отчаянно бороться за жизнь, за каждый вдох. А я, как последний ублюдок, снова перекрыл ей кислород. – Черт, – срывается с моих губ хриплый, бессильный стон. Внезапный, иррациональный страх, острый как лезвие, пронзает меня при мысли, что она уйдёт не просто из коридора, а исчезнет навсегда. Исчезнет так же, как появилась, и я больше никогда не увижу её дерзкий взгляд, не услышу её колкие ответы, не почувствую этот едва уловимый электрический разряд, прошивающий воздух каждый раз, когда она оказывается рядом. Не думая, срываюсь с места. Мои дорогие кожаные туфли скользят по гладкому кафелю, и я едва не падаю, но инстинкт гонит меня вперед, сквозь коридоры, мимо удивленных лиц персонала, толкая двери и перепрыгивая через ступеньки служебной лестницы. В ушах стучит кровь, а в голове только одна мысль: догнать. Остановить. Сказать… Что сказать? Не знаю. Но я должен. Вылетаю на улицу через служебный выход и на мгновение слепну от ярких огней парковки, но сквозь них уже проступает её силуэт, одинокая и маленькая фигурка, ссутулившаяся у дороги и обхватившая себя руками. Она плачет. Вижу, как сотрясаются ее плечи и темные дорожки туши ползут по бледным щекам, даже с этого расстояния. От этого зрелища все внутри меня обрывается, потому что это не сильная, язвительная Новикова, которая заперла меня в архиве, а та самая девочка из прошлого, которую я довел до слез на глазах у всей школы. Делаю шаг в ее сторону, но в этот момент к ней подлетает желтое такси. Дверь распахивается, и из нее выскакивает ее подруга. Она бросается к Насте, что-то быстро говорит, обнимает ее и почти силой заталкивает в машину, прежде чем я успеваю даже крикнуть ее имя. Дверь такси отсекает ее от меня глухим ударом металла. Машина трогается с места, набирает скорость, и через несколько секунд ее красные габаритные огни растворяются в потоке. Все. Я остаюсь один посреди гулкой парковки, и холодный ветер пробирается под тонкую ткань рубашки, но я его не чувствую. Внутри меня выжженная пустыня. Мой мир, такой понятный и управляемый, где я всегда был королем, только что рухнул, погребая меня под своими обломками. Картинка вспыхивает в голове с ослепительной ясностью, которую я так долго блокировал: серый, промозглый день, школьный двор, покрытый грязными лужами, и она, спотыкающаяся Настя Серикова с ее нелепой прической. Ее дешевый рюкзак падает прямо в самую большую лужу, и я, окруженный своей свитой таких же скучающих придурков, мог бы пройти мимо. Но мне было скучно. Поэтому я подошел, лениво перевернул рюкзак ногой и с наслаждением наблюдал, как все его содержимое: учебники, тетради, пенал с дурацкими котятами, вываливается в грязную воду. А потом я засмеялся. Громко, со вкусом, и вся школа засмеялась вместе со мной. Я помню ее лицо в тот момент, искаженное унижением, и глаза, полные слез, которые она отчаянно пыталась сдержать. Она молча, под наш гогот, собирала свои мокрые вещи, и в ее взгляде не было ненависти. Только бесконечная и всепоглощающая боль. Ноги больше не держат, и я опускаюсь на капот ближайшей машины, чувствуя, как ледяной металл холодит сквозь тонкие брюки. «Ты все тот же мелкий хулиган». Она права. Эта проклятая, убийственная правота оглушает. Я ведь нисколько не изменился. Моя жестокость просто стала изощрённее, а игрушки, которыми я тешу своё эго, теперь стоят дороже. Изнутри поднимается горячая, липкая волна отвращения. Она затапливает всё, сжигая стыдом за жестокого мальчишку из прошлого и за того ублюдка, которым я оказался сегодня. За то, как я упивался её растерянностью и болью. Я почти убедил себя в удобной лжи, что она всего лишь очередная охотница за деньгами, такая же, как моя мать и десятки других девиц, слетавшихся на меня и на отца. Уверовать в это было утешительно просто, но Настя оказалась другой. Она смотрела не на кошелек или статус, а прямо в меня, и видела там то, чего я сам в себе старался не замечать. Меня трясет от холода и от бессильной злости на самого себя. Хочется ударить что-нибудь, разбить, сломать, но ломать больше нечего. Я выиграл. Снова ее унизил, поставил на место. Только почему-то это ощущается как самое сокрушительное поражение в моей жизни. Поднимаю голову, и мой взгляд упирается в сияющий фасад «Семигорья». Стеклянный мавзолей, рождённый из отцовских амбиций, всегда служил мне личной крепостью. Сегодня я защитил его честь, а значит, и свою, от посягательств «коварной интриганки». Только вот я потерял единственное настоящее, что у меня было за последние годы. И в этой войне победителей нет. Только я, проигравший самому себе.