Глава 39

Настя Держу в руках холодную, тяжёлую бутылку, словно скипетр власти и доказательство невозможного, пока мой мозг, натренированный на поиск подвоха, отчаянно сканирует ситуацию. Но лицо Сергея, освещённое тусклым светом винного погреба, не выражает ничего, кроме странной, опустошённой сосредоточенности. Мы молча выходим из прохладной сокровищницы, и путь обратно по гулким служебным коридорам кажется бесконечным в напряжённой тишине. В ней больше нет прежней ненависти, только вязкая пустота, пропитанная невысказанными словами и скреплённая нашей общей тайной и отчаянной целью. Следующие несколько часов превращаются в размытое, хаотичное пятно, где мелькают лица официантов, звон посуды смешивается с гулом голосов, а я, словно дирижёр обезумевшего оркестра, стою в самом сердце этого урагана с севшим от кофе и напряжения голосом, к которому, однако, все прислушиваются. Всё это время его присутствие ощущается почти физически, ведь он не просто тень, а мои вторые руки и глаза. Стоит мне заметить, что официант несёт к ВИП-столу не то вино, как Сергей уже оказывается там, одним движением перехватывая поднос и ловя мой взгляд через весь зал в ожидании ответного короткого кивка. Когда у входа на кухню возникает затор из тележек, он, не дожидаясь распоряжения, тут же растаскивает их, освобождая проход. Каждый раз, когда он предугадывает мои действия, внутри колет смесь раздражения и злого, невольного уважения, потому что он работает по-настоящему. Об этом кричит блеск пота на его висках и напряжённые мышцы спины, проступающие под тонкой тканью форменной рубашки. В самый разгар вечера, протискиваясь через узкий коридор за сценой, мы сталкиваемся почти вплотную, и его рука ложится на мою талию, чтобы удержать равновесие, заставляя всё внутри меня замереть от короткого разряда тока. Сергей тут же отдёргивает ладонь, словно обжёгшись, и после того, как в его глазах на долю секунды мелькает растерянность, мы молча расходимся, но это мимолётное касание оставляет на моей коже фантомное тепло. И вот теперь, когда всё закончилось, я сижу в тени массивной колонны, ощущая, как гудят ноги, словно я пробежала марафон по битому стеклу, но сквозь оглушающую усталость пробивается опьяняющее чувство победы. Мой триумф становится полным, когда Константин Игоревич, прощаясь с последними гостями, оборачивается и дарит мне чистое признание в виде лёгкого кивка и тени улыбки, подтверждая, что часть моего плана сработала. А потом мой взгляд находит его, собирающего бокалы выверенными и экономичными движениями. Когда он выпрямляется, проводя тыльной стороной ладони по мокрому лбу, меня прошивает ледяной ужас от понимания, что мой враг исчез. Этот уставший, вымотанный, но не сломленный человек не имеет ничего общего с золотым мальчиком из прошлого. Пока зал пустеет, я опускаюсь в кресло и прикрываю глаза, осознавая, что мой безупречный план рухнул, оставив после себя лишь пустоту вместо чувства превосходства. Тихий голос с хрипотцой, прозвучавший совсем рядом, заставляет меня вздрогнуть. Передо мной стоит Сергей с двумя бокалами. – Это прямое нарушение устава, Макаров, – произношу слабым голосом, в котором нет привычной стали. – Считайте это производственной необходимостью, – отвечает он, протягивая мне бокал так, что его пальцы на долю секунды касаются моих, обжигая кожу. – За… успешный проект. Принимаю бокал и киваю: – За проект. Он пьёт, не сводя с меня своего глубокого в сумраке взгляда, и мы молчим, погружённые в тишину, наполненную гулом нашей общей усталости и чем-то хрупким и новым. – Ты была права, – вдруг говорит он, глядя в свой бокал. – В тот день. Насчёт всего. – Я не думала, что ты… – во рту пересыхает. – Что я не сбегу? Не сожгу всё к чертям? – он ухмыляется без веселья и добавляет: – Я и сам не думал. Сергей на мгновение замолкает, подбирая слова, прежде чем продолжить: – Просто… работать вот так… рядом с тобой… – он делает паузу и качает головой, – это заставляет видеть вещи иначе. Когда он делает шаг, сокращая дистанцию между нами до опасного минимума, воздух вокруг густеет. – Тот парень… в школе… – его голос становится глуше и тише, – он был полным идиотом, и тому, что он сделал… нет оправдания. Макаров-младший поднимает на меня глаза, и в них я вижу не просто раскаяние, а глубокий, искренний, выстраданный стыд. – Настя. Он произносит моё имя, и словно кто-то нажимает на выключатель. Вся моя защитная броня трещит по швам и рассыпается в прах. – Мы справились, – шепчет он, и его взгляд медленно опускается к моим губам. – Вместе. Весь мой понятный и расчерченный мир разлетается на куски. – Что… что теперь, Макаров? – спрашиваю, не узнавая собственного голоса. – А теперь… – он ставит свой бокал на стол и очень осторожно забирает мой, накрывая мою ладонь своей тёплой, чуть шершавой рукой, после чего его пальцы медленно, но настойчиво переплетаются с моими. – Теперь этот стажёр хочет рискнуть. Сергей смотрит на меня взглядом, в котором больше нет ни скуки, ни высокомерия, а лишь ожидание и отчаянная, уязвимая надежда. – Поужинай со мной, пожалуйста. Не как менеджер и стажёр, а просто так. Сижу, вцепившись в его руку, которая кажется единственной опорой в этом шатающемся мире, пока каждая клетка моего тела вопит об опасности, о разрушенном плане и предательстве самой себя. Но мои пальцы, против воли, сами собой чуть сжимают его ладонь в ответ, и этот крошечный, едва заметный жест меняет абсолютно всё.