Глава 40

Настя Мои пальцы, словно обретя собственную волю, отвечают на его прикосновение, инстинктивно сжимая широкую, теплую ладонь. Всего одно ответное движение пробивает последнюю брешь в моей обороне, и весь гениальный план мести, вся тщательно выстроенная стратегия рассыпаются в пыль под его взором. – Хорошо, – выдыхаю, и это единственное слово звучит как безоговорочная капитуляция. – Я поужинаю с тобой. Сергей не улыбается, нет, лишь его темно-зеленые глаза на миг вспыхивают таким нескрываемым облегчением, словно он получил отсрочку от приговора. Сергей медленно кивает, будто боясь, что я передумаю, и только потом неохотно разжимает пальцы. На моей коже, где секунду назад лежало его тепло, выступает холодок. Он резко отворачивается к стеллажам с бокалами, создавая видимость бурной деятельности, а я остаюсь сидеть. В голове воцаряется звенящая пустота от собственного решения. Мой мозг, мой верный, рациональный союзник, бьет тревогу, вопя о том, что я добровольно шагаю в клетку к хищнику. Но сердце, измученное напряжением и внезапно согретое его уязвимостью, упрямо молчит, наслаждаясь этой странной, хрупкой передышкой. Ровно через час он ждет меня у служебного выхода, прислонившись к стене и спрятав руки в карманы дорогой куртки. На нем уже нет униформы стажера, и простые темные джинсы с кашемировым свитером цвета ночного неба почти полностью стирают с него налет наследного принца. Только эта куртка и хищный силуэт «Гелендвагена», припаркованного неподалеку, служат едким напоминанием о том, кто он на самом деле. Мы едем в оглушающем, плотном молчании. Вопреки моим ожиданиям, он привозит меня не в пафосный ресторан, а в крошечное итальянское кафе на тихой улочке, где густо пахнет чесноком, хлебом и уютом. Здесь нет хрустальных люстр и вышколенных официантов, нет ролей и статусов. Моя броня профессионализма истончается, осыпается, оставляя меня до странного беззащитной. – Я подумал… тебе, наверное, осточертели рестораны, – говорит он, неловко перебирая страницы заламинированного меню. Его взгляд блуждает где-то мимо меня. – Ты подумал правильно, – отвечаю, и уголки моих губ сами собой ползут вверх в слабой, но искренней улыбке. Разговор поначалу совершенно не клеится. Мы, избегая опасных тем, говорим о еде, о погоде, о пробках. Безопасно. – А ты? – спрашиваю, нарушая тишину после того, как официант принес нам по бокалу красного. Делаю глоток, чтобы придать себе смелости. – Кем ты собирался стать в том мире, где не был занят терроризированием одноклассниц? Сергей вздрагивает от прямого удара, но парирует с неожиданной, горькой самоиронией, не поднимая глаз от своего бокала. – Профессиональным бездельником? У меня, знаешь ли, неплохо получалось. Отец, правда, мечтал, что я стану архитектором. Архитектором? Мой мозг отказывался соединять это слово с образом жестокого школьного хулигана и избалованного мажора. Творец, созидающий красоту, и он просто принадлежат к разным вселенным. – Да. Я даже рисовал неплохо. Когда-то. – Он наконец смотрит на меня, и за привычной маской на долю секунды проступает совсем другой парень, задумчивый и немного потерянный. – Почему «когда-то»? – спрашиваю я. Неудержимое любопытство берет верх, в то время как мой внутренний стратег требует больше данных для анализа этой аномалии. Он пожимает плечами, и его взор снова уходит в сторону. – Отец решил, что «Семигорью» нужен наследник, а не художник. После того, как… ну, после того, как дома всё изменилось, на хобби не осталось ни времени, ни места. – Что изменилось? – Подаюсь вперед, нажимая на самое больное. Интуиция подсказывает, что я подобралась к чему-то по-настоящему важному, к истокам его червоточины. Лицо Сергея мгновенно мрачнеет. Он осушает бокал почти до половины, словно пытается смыть горький привкус воспоминаний. – Мать ушла. Мне было двенадцать. Просто собрала вещи и исчезла. Не из города, нет. Из моей жизни. – Он произносит это ровным, безжизненным тоном, но желвак, напрягшийся на его щеке, выдает его с головой. – Отец с головой зарылся в работу, в строительство своей империи. А я… я стал его главным проектом. Витриной. Улыбающимся фасадом «империи Макаровых». Успешный, популярный, уверенный в себе. Идеальный сын идеального бизнесмена. Молчу. Его откровение выбивает воздух из легких. Мой внутренний циник отчаянно кричит: «Манипуляция! Давит на жалость!», но другая, более честная часть меня, вдруг отчетливо вспоминает одинокого, хоть и окруженного свитой, мальчика на фоне роскошных декораций. – И при чём здесь я? – спрашиваю тихо, но настойчиво. Мне нужно это знать. – Ты была полной моей противоположностью, – он криво усмехается, и в этой ухмылке столько горечи, что у меня сводит скулы. – Сидела за своей последней партой, в своём собственном мире, с этими дурацкими книжками. Тебе было глубоко плевать на всю эту мышиную возню вокруг, на то, кто крутой, а кто нет. Ты была… – он на мгновение замолкает, подбирая слово, – целой. – Целой? – Мой голос срывается и звенит от подступившего возмущения. – Сергей, я пряталась! В библиотеке, за книгами, которые были моей броней! Я была не целой, я была невидимой! И ты делал всё, чтобы я чувствовала себя ничтожеством. Чтобы даже в своём жалком укрытии мне не было покоя. Его лицо на мгновение искажается почти физической болью. Он это заслужил. Каждое мое слово. – Да, – произносит он глухо, и его плечи опускаются. – Да, я знаю. И это было отвратительно. Но я смотрел на тебя и видел то, чего у меня никогда не было. Твоя тихая внутренняя сила. Свой собственный мир, куда ты никого не пускала. А у меня не было ничего своего. Всё было отцовское. Статус, деньги, даже друзья. Я был пустой брендированной оболочкой. И твоя «целостность», как я её тогда для себя определял, бесила меня до дрожи в коленях. Хотелось ткнуть палкой, расковырять, сломать, чтобы ты стала такой же разбитой и пустой, как я. Смотрю на него, и моя многолетняя, тщательно выстроенная ненависть начинает крошиться и осыпаться, как ветхая штукатурка, обнажая под собой не пустоту, а ноющее и болезненное чувство к этому сломленному мальчику, спрятанному внутри высокомерного мужчины. – Я не прошу прощения, Настя, – говорит он, наконец поднимая на меня глаза с таким отчаянием, что становится трудно дышать. – За такое не прощают. Я просто… хочу, чтобы ты знала, почему. Сергей замолкает, сжимая в пальцах ножку бокала. Пауза затягивается, становится почти невыносимой. – И ещё… – его голос звучит тише, сдавленнее. – Я не прошу тебя забыть. Или понять. Я прошу о другом. Дай мне возможность. Мое сердце пропускает удар. Возможность? – Возможность чего, Сергей? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжимается. Он качает головой, словно отгоняя непрошеные мысли, и в его глазах я вижу болезненную уязвимость. – Не прощения. Я его не заслужил. И не… отношений. Это было бы верхом наглости. Прошу разрешения просто быть рядом. Работать с тобой. Не как твой мучитель, не как сын владельца, а как… как Сергей. Просто Сергей. Позволь мне доказать, что я не тот ублюдок из прошлого. Позволь мне хотя бы попытаться это сделать. Не прогоняй. Пожалуйста. Его «пожалуйста» звучит почти шепотом, но бьет по мне сильнее любого крика. Сергей медленно тянется через стол, и его пальцы замирают в сантиметре от моей ладони, застывшей на скатерти. Его прикосновение станет чертой, за которой нет возврата. Мозг кричит: «Не смей! Ловушка!», а сердце упрямо шепчет: «Рискни». Мой взгляд цепляется за его кисть со свежей царапиной от ящика и едва заметной дрожью в кончиках пальцев. В одной этой руке соединились мой мучитель и мой стажёр. И я делаю свой ход. Медленно, под его напряженным, затаившим дыхание взглядом, переворачиваю свою ладонь и сама вплетаю свои пальцы в его. Решение прекратить огонь продиктовано осознанным выбором, а не капитуляцией. Он сжимает мою руку, крепко, почти судорожно, и в его глазах вспыхивает такая уязвимая, отчаянная надежда, что у меня перехватывает дыхание. Мы сидим в уютной тишине маленького кафе, держась за руки. В голове проносится мысль: старая война окончена, но тревожный холодок пробегает по спине, потому что только что началась новая, куда более сложная. И в этой войне я, кажется, впервые буду воевать против самой себя.