Глава 4 · Эпидемиологическая опасность

Добрались — на удивление, быстро. В деревне их ждали. Василиса видно успела предупредить по телефону Лизаветину бабушку, что нынче обреталась в теле рыжеволосой девчонки и снова стала хозяйкой в старом доме. Квартиру, что подарили родители нового тела, юная прохвостка сдала — и жила безвылазно в деревне, освоив интернет и изредка выбираясь в город, чтобы проконсультировать клиентов лично.

Шутка ли — нутрициолог в модной новой клинике по лечению расстройств сна. Иван даже нос туда совать не хотел. Пусть папаша с Еленой Владимировной рулят. Ему своих проблем хватает — выше крыши.

Юлька стояла перед калиткой со скрещенными руками, будто и не собиралась пускать гостя. По складке между рыжих бровей и насупленному виду стало вдруг бесконечно жаль хрустальную мечту о садовых качелях и ленивой дреме, что он представлял себе как окончание этой заполошной субботы. Птички щебечут, мягкие подушки и теплый плед и никого вокруг. Можно даже было телефон на пару часов в режим полета перевести, чтоб совсем от реальности отключиться.

Что ей стоило просто забрать кота и предложить передохнуть с дороги? В этом доме он давно чувствовал себя своим — и попроситься на часик‑другой покемарить перед обратной дорогой никто бы не воспринял в штыки.

Еще раз вздохнув о несбыточном он заглушил машину и приоткрыл водительскую дверь, собираясь выйти.

— Чего так долго? — с места в карьер накинулась на него рыжая хозяйка дома. — Я тебе когда сказала его привезти? Только жрать горазд и спать, пользы никакой. Расселся он тут, морда наглая.

«Ага, это она кота ругает», — глядя на открывшую пассажирскую дверь взъерошенную девчонку, понял Иван.

— Привет, Вань. Тебе не дозвониться сегодня — думала уже Ваське набрать, а она сама тебя отправила, как почуяла. Беда у нас, Иван, выручай.

Базилевс проскользнул между ног хозяйки, возмущенно муркнув, что сделал всё, что мог. Не его беда, что двуногие нормального языка не понимают и шкафы ленятся отодвигать нормально. Был бы попонятливей их доктор — сам бы докумекал, зачем за ним кот и в клинику и домой поперся.

— Эпидемия у нас тут! — страшным голосом осчастливила Ивана Юлька. — Я и Лизке сказала, чтоб не приезжала, и Ваську уже предупредила, что на карантине мы. Лихое это дело. Считай, вся деревня пластом лежит второй день. Я и думать чего не знаю, за Милку нашу боюсь. Ты б посмотрел её сначала. Кажись, здоровая, а там кто её знает. Опосля больного я тебя к ней не пущу, а тут хоть сердце успокоится.

В минуты душевных волнений Юлька незаметно для себя переходила на бабушкин говор, что смотрелось и слушалось дико — особенно вкупе с потиранием поясницы и шарканьем ног в модных кроках. Правильно она из города уехала: в деревне своим многое прощается, а на такое никто и внимание обращать не будет.

— А поподробнее можно, какая ещё эпидемия? Симптомы? Врача вызывали? Кто хоть заболел? — вопросы пришлось задавать уже в спину уходящей к дому Юльке. Та только рукой махнула, чтоб поторапливался.

— Дай хоть чемодан возьму и руки сполосну. Юль, чего случилось‑то?

На всякий пожарный Иван надел маску и перчатки из походного чемоданчика ветеринара и, полный дурных предчувствий и недоумения, пошёл в сарай к козе. Юлька за время их знакомства и во сне, и наяву раньше себя так не вела. Дама, конечно, оригинальная, но панику на пустом месте разводить точно не будет.

Недовольная коза встретила ветеринара будто вдовствующая императрица провинившегося подданного. Её мало того что в закуте заперли на весь день, так еще в глаза фонариком светить удумали и под хвост заглядывать.

— Копыта ей бы подрезать, а так — абсолютно здоровая, на первый взгляд, — уточнил Иван, когда осмотр был закончен. — А козлята где?

— В лесу оставила, нечего им тут заразу всякую цеплять. Ты не тут, ты там её погляди ещё разок. Я уж постелила на качелях‑то. Отвара тебе принесла, чтоб побыстрее заснул. Поспешай, Ванюш, чую — неспроста это всё.

Вот и начало проясняться. Если у них во снах нелады какие, то другого ветеринара и не позовёшь. Один он на обе стороны баррикад пока.

— Ты толком расскажешь, что случилось, или так и будем вокруг да около ходить? Я как дурак в этой маске козу пугаю, а ни информации, ни конкретики. Юль, мне к чему готовиться?

— Да не знаю я! Сначала Прохор наш пластом слег, думала — лихоманку подпечную подхватил. Я ему и молочка, и медку, а несчастного воротит от всего. Чего внутрь, то и наружу лезет. Потом сороки трещать начали, что на энтой улице ни одного домового здорового не осталось. К вечеру вся деревня — будто поле Куликово. Стенания да мучения. Вань, чего делать‑то? Эпидемия это, я тебе говорю.

Губы у многомудрой ведуньи дрожали, глаза — на мокром месте. Это в старом теле десять раз прикинешь, а один поплачешь. А бабушке Лизаветиной в юном облике эмоции сдерживать не получалось никак: то расплачется, то в пляс пойти тянет. Гормоны бушуют, никак голове не совладать.

— Ладно, не плачь. Разберёмся. Я ж по животным больше. Откуда я знаю, чем домовые болеть могут. Пошли уже, про лихоманку свою печную расскажешь. Что это за зараза такая?

Вожделенные качели под старой яблоней дождались Ивана. Мечты сбываются — не так, не с теми, но сбываются однозначно. Накрученный чужой тревогой и перебирающий все возможные варианты, Иван голову на подушку клал, будто не пуховое блаженство его обнимать собралось, а мешок с ежами. Попробуй тут уснуть.

Впрочем, Юлькин отвар подействовал почти моментом. Только и повернулся на правый бок, умащиваясь, как любопытный химерный нос уже тычет в лицо без маски, узнавая и обнюхивая любимого доктора.

— Ну вот, признала, а то наяву — как не родная.

Пообниматься с хтоническим любимым чудовищем — отдельная радость. Может, из‑за одной только Амалфеи Иван во всю эту котовасию со снами и влез. Ну хорошо, не сам влез — втащили. Но химера дорогая‑любимая тут, а значит, и Ивану дело найдётся.

Ощупав и погладив со всех сторон любимицу, он признал её абсолютно здоровой и полной сил. Встал с топчана и пошёл в дом — смотреть первого заразившегося. По всем показаниям, нулевой пациент получается. С него и начнём.

Прохор лежал на жарко натопленной печи, завёрнутый в бабкину шаль, а сверху ещё и тулупом прижатый. Бледное, в испарине личико домового выражало даже не страдание, а ту безысходность, что Иван частенько видел у умирающих животных. Плошка с молоком и мёдом стояла нетронутой возле безвольной маленькой руки в смешной толстовке от Ленкиного младшего. Будто не нечисть какая, а ребёнок с бородой помирал на печи деревенского дома.

— Та‑а‑ак! — Не обращая уже внимания на то, что в чужом сне у него ни маски, ни перчаток, ни медицинского чемоданчика с собой не приснилось, Иван скинул тяжеленный тулуп, выкутал легонькое тело в разноцветных кроссовках из шали и понёс из протопленного, душного дома. От Прохора шёл сухой жар, будто не домовёнка выносил, а каравай из печи.

— Ох, свят‑свят! Ты куда понёс? Ему пропотеть надо, с мёда всегда пропотеть — первое дело от болячки‑то! — Юлька, переметнувшаяся в сонный мир, стала всё той же Маланьей Афанасьевной, что Лизавете то ли родной, то ли двоюродной бабушкой была. Никак она к новому телу привыкнуть не могла. Старость не в костях, а в голове — вот и перекидывалась девушкой‑бабушкой из яви в сон.

— Он и так горит температурой, куда ещё нагревать? Дом натопили, укутали, как куклу. На воздух его несу. Прочь с дороги! — страшным голосом прорычал Иван, когда понял, что бабуля решила не пускать доктора за порог. — Тряпку дайте чистую и водку, если есть.

Бережно опустив больного на топчан в саду, Иван в очередной раз вспомнил о своём чемоданчике. Хоть волком вой в этом сонном средневековье! Из жаропонижающих — только водкой обтирать. «Не продуло бы на улице, — подумал он. — Впрочем, тут хотя бы температуру сбить сначала, а там и остальное лечить будем».

— Бегу, бегу! Вот тебе простынка свежая, в семи травах стирана, а вот и бутылка. Я на этом самогоне настои ставила, от костеломки. Остаточек, как знала, не пользовала, — затараторила бабка.

Трескотня Афанасьевны раздражала. «Вроде сама знахарка, а тут Прохора чуть заживо не сварила, — мелькнуло в голове у Ивана. — Может, растерялась?»

Треск домотканой простыни, когда Иван отрывал кусок, полоснул по нервам. Бабка ахнула: она и не рассчитывала, что новую вещь так рвать начнут — на тряпки. «Ну так я тряпку и просил», — мысленно усмехнулся Иван.

Намочив кусок ткани мутным, сивушным самогоном прямо из горлышка, аккуратно начал промакивать грудь домового. Раздел горящего Прохора, завернул в простынку и обнял, будто собственного ребенка, подхватившего сезонный грипп.

— Морс кисленький найдется? У него обезвоживание. Может у вас аптечка дома есть? Мне ж его лечить нечем, понимаете?

В голове крутились обрывки прочитанных народных рецептов. Одно время он с Василисой перешерстил весь интернет с этими травками, когда та в лесной избушке зелья с начальницей на пару варила. Неужели бабушка ничего от снятия температуры, кроме как пропотеть не вспомнит?

— Давайте Маланья Афанасьевна, расчехляйте свои рецепты. Нам от лихорадки средство надо, аспирин там или нурофен с аналогами. Не собьем температуру, сгорит Прохор ваш.

— Так это от лихоманки одно средство и есть — молоком отпаивают. А температура сама спадет, — продолжала упорствовать бабка.

— А если не лихоманка это? Боже, я даже слова этого не знаю. Не видите, что не помогло ваше лечение? Ну хоть попробуем. Чем вы температуру сбиваете, если ребёнок заболел?

— Так малиной с питьём горячим, — растерянность на лице Маланьи сменялась задумчивостью. Крепко ей эта лихоманка втемяшилась в голову — о другом и думать не хотела.

— А если сильный жар?

— Кору ивы белой завариваю, да обтирания делаю. Так это ребёнка…

— Ну так идите, заварите!

Точно. Крутящийся на кончике языка салицин — предвестник аспирина — был в ивовой коре. Ещё бы вспомнить, как уголь активировать в домашних условиях… Хоть туда‑сюда из сна в реал скачи. Кто бы знал, как ему не хватает тут аппаратуры! Поставил бы капельницу с глюкозой и физраствором от обезвоживания, свечку с нурофеном, да и анализы можно было бы взять. А так — всё на глазок. Полевая, мать её, медицина. Знахарство и мракобесие.

Клюквенный морс выпаивали с чайной ложечки, чередуя с отваром ивовой коры. Иван всё‑таки растолок уголёк из печки и в чашку замешал — хуже уже не будет.

Прохор на свежем воздухе потихоньку терял по градусу тот страшный жар, что так напугал Ивана. От отваров ли, или оттого, что не дали свариться заживо, он стал понемногу приходить в себя. Осоловело поглядывал из всклокоченной, словно воронье гнездо, шевелюры, начал морщиться от горького отвара, а то глотал будто воду.

— Это что ж за напасть такая? Отродясь домовые не болели ничем серьезней лихоманки подпечной, а тут, смотри, и вправду помогает. Чего скажешь, Иван Федотов сын? Мы‑то с тобой тоже заболеем, а коза моя? — голос бабули и вправду дрожал, тревога плескалась, как в переполненном ведре с дождевой водой. Еще капля и польется через край.

— Не знаю я. Я ж не человеческий доктор. Если не заразились, то может и не заболеете. К Милке не ходите, пока одежду не смените и не помоетесь в бане. Чашки, ложки Прохору отдельно держите, да и дом помойте хорошенько с щелоком. Если б анализы можно было сдать, то проще бы было, а тут на ротавирусную инфекцию похоже, но тогда все бы заразились. Подождите. В деревне, говорите, все домовые заболели? А вместе они не встречались? Может праздник какой был? Не похоже это на отравление, хотя как сейчас определить.

В голове крутились мысли о современных методах диагностики, о лабораторных анализах, о том, как легко было бы установить причину болезни в обычной клинике. Но здесь и сейчас — только травы, зола и отчаянная надежда в честное бабкино слово, что домовые не болеют обычными болячками.

— Как не встречались? Намедни они Никонора старого в город провожали — у колодца гудели полночи, пока веником не разогнала! Вот оно что! Я ж эту воду жабью в рот не возьму — на родник хожу в лес, а у Милки дождевая бочка стоит. Нализались, ироды, водой колодезной самогон ворованный запивали. Вот тебе и потрава на всё село! А ну, я им щас задам! Я‑то думала — эпидемия, а они…

Маланья Афанасьевна вперила гневный взгляд в несчастного домового, но потом сменила гнев на милость.

— Не помрёт Прохорушко мой? Выкарабкается, как думаешь? С остальными‑то чего делать?

— То же самое и делать. Уголь нам бы активировать, но это я в реале вам скажу, чего там делать. Сейчас, убей, не помню. Холод, голод и покой, ещё питье обильное — и никакого молока пока. Давайте домой его отнесем, только проветрить бы сначала, и печку не топите больше так. Не надо ему температуру нагонять. Я пока остальных пойду посмотрю, может, ещё какие симптомы вылезут. Химеру в дом не пускать, с чужими не общаться. Да и сами смотрите за собой, если чего почувствуете не того… — Иван неопределённо покрутил рукой перед лицом. Эта ипостась бабули возраста сто плюс ему нравилась гораздо меньше, чем реальная Юлька, и тем более — чем прошлая знахарка лет на тридцать помоложе в Лизаветиных снах, когда не реальная старушка была, а воспоминания о ней.

— Так я с тобой пойду. Ты ж не знаешь, куда идти. Здесь вроде и похоже, да свернешь не туда — и поминай как звали, — Маланья Афанасьевна повязала сбившийся платок и взяла корзинку с морсом и ивовым отваром с собой. — Вот тебе и аптечка.

Васисуалий сидел на столбе забора у березы, будто всегда тут и был. Периметр охранял — или просто брезговал общаться с двуногими даже во сне.

— У‑у‑у, я тебе, морда наглая! Охраняй теперь, чтоб ни одна мышка тут не проскользнула, — бросила ему бабка, проходя мимо. Заперев калитку, пошоркала в сторону домов, что в реальности на этой улице были уже снесены — и начато новое строительство эко‑деревни.

— Вот так и живём, Ванюш. Домовым без печного тепла худо совсем, а гнать народец этот рука не поднимается. Горемыки и так настрадались, пока хоромы их без хозяев гнили. Вот достроят новые дома — тогда и переселятся обратно в явь. Будет новоселам помощь по хозяйству, а мне гора с плеч. За бездельниками этими присматривать — та ещё морока. Чуть не уследишь — так обязательно чего вытворят.

— Так новую деревню не тронуло? Только этот конец? — Иван нахмурился, обдумывая услышанное.

Идея про колодец с тухлой водой всё больше походила на правду. 'Может, попробовать в реале пробы взять? — размышлял он. — Чего там такого могло завестись? Бактерии? Грибки? Токсины от разлагающейся органики?

Умерив шаг до шаркающего тихохода Иван поглядывал по сторонам. Он, считай больше года в этой деревне прожил, а хоть убей не узнавал улицу. Вот дом Макарихи, что сгорел в прошлом году. Стоит в бурьяне, дымок из трубы идет. За ним совсем землянка, только крыша и видна из-за травы. Наяву там даже фундамента не осталось. Похоже это Маланьина память здесь всех держит. Поделила с Лизаветой сон пополам и сторожит округу, порядки свои наводит.

— А Лизавете чего снится? Вы её в дом пока не пускайте, мало ли…

— Дык она в лесу как обосновалась, так и не появляется. Милка и то ночь через ночь в гости ходит. Привязала мою козу, сроднились обе — не разорвать. Да ты не беспокойся, не дура какая: я рогатую на порог не пущу, пока болезнь не победим. Не спроста это, Иван, ох неспроста. Сколько лет колодец стоял, а тут в моей вотчине, да во сне такое непотребство… Не иначе как порчу навели.