Глава 5 · Дайте, дайте мне зеленку

Чем дальше общались, тем больше Иван думал, что стоит с Лизаветой поговорить про бабушку. Бросили ее тут в деревне, явно же не хватало ей общения в истинном облике, будто тяготилась подаренной юностью наяву. Только тут, в этом сонном мире, и оставаясь собой, она оказалась в изоляции и, похоже, давненько.

— Ты мне вот чего скажи: не видал больше чертей пришлых? Сороки говорят, что всё чаще появляться стали страхолюдины. К людям вроде не цепляются, но это только поначалу так. Гнать их надо, пока в новом нашем мире селиться не взялись, да свои порядки устанавливать. Это дерево их тянет к себе…

— Каких чертей? — Иван даже остановился оглянуться. Чего ей тут мерещится с одиночества?

— Тьфу. Забудь. Чего плету, сама не знаю, заговариваюсь уже с расстройства.

— Вам бы на курсы фельдшеров записаться. Я могу поспрашивать. И в жизни пригодится и во сне подспорье большое. С людьми общаться будете, интерес какой-нибудь появится. Народная медицина — это хорошо, но был бы у нас хотя бы минимальный набор медицинский, проще в сто раз лечение пошло бы.

Эту простую истину он на своей шкуре прочувствовал еще в лесу с лешими. Чего сам имеешь, то и снится. В чужой сон со своими уставами не сходишь. Вот и лечи катаракты василискам отваром ромашки — как хочешь, так и крутись. Если бы не Ванькина тайная практика, вообще руки бы опускались.

Афанасьевна сплюнула с досады на дорогу и, подхватив Ивана за локоток, хитро посмотрела на доктора:

— Чего говоришь, на фельдшера мне пойти? Так кто меня возьмёт на эти курсы? Образования только и есть, что школа да это… как его… курсы по пищевым расстройствам.

— Нутрициолог, — подсказал Иван с лёгкой улыбкой, стараясь смягчить неловкость момента.

Маланья Афанасьевна махнула рукой:

— Да какая из меня нутрициолог‑фельдшер? В мои‑то годы да с моими‑то привычками. Разве что травы сушить да настойки мешать — тут я мастер была, пока помнила. А вот шприцы да градусники… Нет, не моё это, даже не уговаривай.

— Возраст тут вообще ни при чём, опыт у вас огромный: вы же и так лечили травами. Это уже половина дела. Остальному научат.

— Научат‑то научат, да кто слушать станет старуху в белом халате? — хмыкнула Маланья, но в глазах мелькнуло что‑то вроде интереса. Вон как доктор их раздухарился и про древо забыл, что ляпнула. Сел на коня любимого, да давай дипломами своими махать.

— Вам на самом деле всего восемнадцать лет с хвостиком. Вся жизнь впереди. Как вы без образования дальше будете? Ну не хотите в институт — ваше право. Хотя бы на курсы походите, всем легче будет.

Иван продолжал увещевания, бабка кивала. Он с таким же результатом мог бы с телевизором разговаривать. Слушаться она его не будет, как пить дать. Если б не выбесившее его бессилие перед болезнью и острая, как нож, жалость к безобидному Прохору, что валялся сейчас в доме, — даже соваться со своими советами не стал бы. В их компании, что бабуля Лизаветина сказала, так и будет. Начальник всегда прав. Больше пунктов не предусмотрено. А он, как обычно, влез правду‑матку рубить с плеча.

Наконец, Иван выдохся, Маланья Афанасьевна тоже молчала, теребя край платка. Ветер, что гулял по улице, задувал Ивану под рубашку и зябкими мурашками гулял по спине. Будто не вечный полдень тут снится, а осенние последние денечки. Когда солнце уже греть перестает. Бабулю, похоже, тоже пробрало сквозняком. Она поплотнее запахнула кофту и зашагала вперед:

— Потом поговорим, — бросила она через плечо. — Дело небыстрое. Эта спистулька рыжая ни учиться не хочет, ни запоминать нормально не могет. Как в колоду деревянную меня засунули. Все рука к телефону тянется. Так и сидим тиктокеров смотрим по полдня, нет чтоб огород прополоть. А ты говоришь — учиться… Не справляюсь я с энтим телом. Ленивое да бестолковое. Только здесь и чувствую себя живой. Пришли, кажись.

Иван догнал провожатую, невольно вглядываясь в её лицо, будто первый раз увидел. Вот только психологом он еще не работал. В морщинах вокруг глаз, в опущенных уголках рта затаилась глубокая, выматывающая, безнадежная тоска человека, который вдруг оказался чужим в собственном теле. Как это девчонки проглядели, что с бабулей что-то не то творится? Может не показывала им, она ж гордая…

— Вы не колода, — мягко возразил он. — И не «спистулька». Вы — Маланья Афанасьевна, знахарка и хранительница. Просто сейчас… сейчас тяжело и непривычно. Это не лень, это растерянность. Новое тело, новые правила — конечно, всё кажется чужим.

— Да какое там «не лень»! — махнула рукой старуха. — Сама себя не узнаю. Раньше за день столько дел переделаю — травы собрать, разложить, просушить, на огороде опять же. А теперь… то в экран эта дура уставится, то на кровати валяется. И ведь понимаю умом: надо, надо шевелиться! А тело — как чужое.

— Потому что вы не привыкли к нему, — Иван все никак не мог выключить в себе доброго доктора, — как в новом доме сейчас себя чувствуете. Сначала всё непривычно, всё не так. А потом обживетесь, все на свои места встанет. И с учёбой так же будет.

— Ладно. Хорош уже меня лечить. Пошли больных смотреть. Тоже мне нашелся тут коуч-менеджер. Ты еще про зоны комфорта расскажи да аутотренинг. Сама разберусь, чай, не девочка.

Она нарочито грубо подпихнула Ивана к калитке и потопала следом. Вот и думай, стоило ли вообще этот разговор начинать? Он предпринял последнюю попытку, махнув рукой на красную лампочку, что моргала в голове с надписью «не лезь».

— Простите. Не хотел вас задеть. Просто… переживаю за Прохора. И за всех нас. Если есть хоть малейший шанс помочь — надо пробовать. Даже если это значит учиться чему‑то новому в восемнадцать… или в восемьдесят.

Маланья остановилась так резко, что он едва не налетел на собеседницу. Медленно обернулась. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня. Будто не знакомая бабушка смотрела, а какой-то идол древний, где ни жалости, ни любви не осталось в суровом лике за давностью лет.

— Иди уже, лекарь. Жену свою так уговаривать будешь. Я сказала, что подумать надо. Вот и подумаю.

Иван сдался. Кремень-бабка, такую ломом не перешибешь. Пусть Лизавета сама с ней разбирается. Он потянул за скобу двери, шагнув в тьму нежилого дома.

Ситуация с домовыми повторялась — но в меньшей степени кошмарности. Будто Прохор больше всех воды этой поганой выпил. Да и в воде ли дело? Рвота, небольшая температура, сиплое дыхание и полное неприятие заботливо выставленных блюдечек с молоком и мёдом — больных наотрез воротило от любимого лакомства.

В Макарихином доме их ждал Архип: заросший по самый кончик носа кучерявым волосом. И не разберешь, где борода кончается, а где брови начинаются. Дырявая одежда, лапти какие‑то допотопные с обмотками на ногах — натуральный бомж‑бродяга, а не хранитель очага. А чего вы хотите, если дом уж какой год стоит без тепла человеческого?

Архип, зыркнув на пришлого лекаря, нехотя задрал подол ветхой рубахи, оголив грязный живот и грудь — чтоб послухал, коли неймётся. В целом он чувствовал себя не так плохо, как казалось изначально.

— Это антисанитария какая‑то! В баню его надо для начала. Тут не то что отравление — тут паратиф с гнойным дерматитом завести, как нечего делать! Он у вас питается чем? Видели, как рёбра торчат? Дегельминтизацию когда делали? — сбился на профессиональный сленг Иван, забыв на секунду, что перед ним не очередная лишайная, раненная, безногая собачка с помойки, притащенная неугомонными волонтерами.

— Чегось? — вылупились на него в четыре глаза бабка с пациентом. Последний предусмотрительно отодвинулся в самый тёмный угол печки.

— Глистов травить будем? — страшным голосом спросил у бабки Иван. Проглотил обидные слова, готовые сорваться с языка, что если взялась опекать, так смотри за подопечными. Довела старая домовых до цугундера! В таком состоянии не то что диарею подхватить — тут они всем стадом лапти отбросят, не дождавшись новых хозяев.

— Собирайся, Архип. Будем профилакторий вам устраивать и санитарный день. Одежда чистая есть?

Испуганный больной только руками развёл: чем богаты, тем и рады. Хорошо хоть порты без дыры. Иван вопросительно посмотрел на насупившуюся бабку. Та‑то думала — приедет дохтур и всех одним махом вылечит, а этот пострел порядки свои заводит. Раскомандовался еще и учить взялся, разговоры задушевные ведет.

— В дом не пущу и баню пачкать не дам. Сама там моюсь. Корыто подойдёт? Хорошее корыто, не течёт почти. Я в нём грибы мою после леса, — буркнула она.

— Простыни или полотенца для каждого, мыло и воды нагрейте побольше. Меня Архип проводит к остальным, а вы, Маланья Афанасьевна, тогда домой идите. Готовьтесь к нашему возвращению, — отбросив лишние сантименты, распорядился ветеринар, которому уже порядком надоело играть в эту дипломатию в одни ворота.

Лизаветина бабушка поджала губы, но возражать не стала — видно, поняла: отступать тот не намерен. Архип, понурившись, побрел к двери, то и дело оглядываясь на бабку, будто защиты искал.

Потап, вековавший в полуразрушенной землянке, выглядел ещё хуже. Большие его косолапые ноги были без обуви, и он стыдливо поджимал черные, отросшие когти под себя, когда Иван делал первичный осмотр. Притрагиваться к заскорузлой одежде и грязному, сколько лет не знавшему мыла телу было неприятно. Хотелось руки в хлорке подержать — но и не такое видали, не до брезгливости. Этот товарищ тоже хрипел и сипел на все лады, да животом маялся. «Понятно дело — в такой халупе торчать. Тут мхом зарастешь по брови. Никакого отравления не надо»

— Из колодца пил? Ел чего последний раз?

Домовой кивал невпопад, испуганный таким вниманием, сопел и разводил руками. Мол, чего тут скажешь… Все пили — и он не отказывался.

Дальше был седой, как лунь, бородатый Прокоп, тощий Демьян и ещё пяток доходяг, которых доктор собрал по всей улице и привел к калитке бабкиного дома. Во дворе уже стояло корыто, парили ведра с горячей водой, Афанасьевна выкладывала стопкой простыни и полотенца из неприкосновенного запаса. И расставаться жаль и старье не предложишь.

— В сенях им постелю лавки, чтоб обсохли, там и самовар поставлю, — деловито проговорила бабуля, оглядывая разношерстную компанию. Похоже, она сама не знала, сколько из маленького народа у неё собралось на побывку. — Опять корою поить будешь иль морса делать? Лечить‑то их когда будем?

Молчание затягивалось. Баба Мила смотрела испытующе — будто экзаменационная комиссия в институте, готовая при первом же неверном слове влепить «неуд».

Ивану вдруг вспомнился недавний случай: одна бабулька — божий одуванчик — собирала по помойкам котов. Всё бы ничего, да возраст её приближался к полной сотне, а маразм крепчал. Квартира оказалась не резиновой, пенсии на еду хвостатым нахлебникам явно не хватало, да и убирать за постояльцами сил уже не было. Про лечение и нормальный уход за больными, заразными и просто не социализированными животными она и не помышляла — знай себе творила «доброе дело» по поимке и заселению, а дальше будь как будет. Закончилось всё плачевно: соседи коллективными жалобами добились вызова социальных служб. Котов передали волонтерам, а бабулю — то ли штрафанули некисло, то ли вообще в дом престарелых определили. Раечка, их бессменный клиент, волонтёр и «мать Тереза» всех брошенных и потерянных котиков на районе, месяц таскала на прием то одного, то другого жильца нехорошей квартиры, кляла бабку страшными словами и пыталась пристроить всё стадо в приюты, передержки и просто добрым людям.

«Так и тут, — мелькнуло у Ивана. — Набрала полную улицу, а что дальше делать, никто не знает».

— Не буду я их лечить. Нечем мне, — отрезал он, хмуро оглядывая домовых. Те жались друг к другу, словно стая замёрзших, тощих воробьёв. — Отмоем, чаем напоим — и будем наблюдать. Я наложением рук не владею, а лекарств нет как таковых. Угля если только дать по чайной ложке.

— Ну и дела. Вот так лекарь, ни жнец, ни пекарь.

— Я ветеринар, а не волшебник. — отрезал он, окончательно все решив для себя. — Сейчас главное отмыть и диеты строго придерживаться. Без этого никакие травы с примочками не помогут. У нас только Прохор слег, а остальные сами ходят. Нет никакой эпидемии. Грязь и антисанитария у вас не хуже лихоманки сработала.

Подошел к корыту, вылил первое ведро горячей воды.

— Так, первый в корыто, остальные поливают. Мылом трете себя как следует. Особенно руки, шею, за ушами. После каждого воду меняем на свежую. Кто помылся, на улице не сидит: в простынку завернулся и в сени к самовару поближе. Одежу свою замочите в корыте после купаний, потом постираем.

Потап, стоявший ближе всех, нерешительно переступил с ноги на ногу:

— А… а обувку бы мне?

— Потом все решим, — отмахнулся Иван. — Сначала ноги отмой.

Проснулся Иван ещё более вымотанным, чем ложился. «Адова это работка, отмыть десяток домовых. Хуже детей, ей‑богу», — мысленно проворчал он, потирая затекшую шею.

Только одного домового отмоют — глядь, а он уже учупахался, стоило только отвернуться. Все ковшиками поливают следующего чумазого соседа, предыдущий умудрялся влезть в лужу у корыта и простынку в ведре утопить. «Кто ж утерпит, когда все делом заняты, а ты в сенях сиди, кукуй?» — вздохнул тогда Иван и ругаться не стал, да и смысла особого не было. Хоть ожили в компании. В итоге полкорыта разлили, мыло утопили, а сами домовые, едва обсохнув, принялись плескаться остатками воды, будто малые дети в аквапарке.

Лишь спустя несколько часов удалось всех привести к порядку: завернуть в сухие простынки, напоить ивовым отваром с углем, усадить у самовара. Правда, некоторых — вроде Потапа и Демьяна — пришлось буквально на руках заносить в дом: храбрились-то они знатно, а ноги не держали после голода и болезни. Баба Мила поджимала губы, но всё же отыскала в закромах еще один комплект простыней и пообещала приглядеть, чтобы подопечные не разбежались из сеней на улицу.

Прохор так и лежал на печи, но уже пытался говорить — все жаловался на сквозняк, будто его «студит». Остальные домовые, хоть и сидели в тепле, жались друг к другу в углу, дрожа от озноба. «Температуры вроде нет особо ни у кого, дом теплый. С чего им поддувать взялось?» — недоумевал Иван. В итоге выдали им одно на всех стеганное одеяло, подоткнули со всех сторон и оставили до утра под присмотром.

Он проверил, все ли получили дозу, убедился, что домовые уснули, и только тогда позволил себе передохнуть. Выходить из снов, как Лизавета, он так и не научился. Приходилось засыпать обратно, чтобы чужой сон отпустил из своих владений.

В голове забрезжила свежая идея — притащить сюда, в Юлькин сон, настоящего фельдшера, раз она сама не хочет учиться идти. Вот местный эскулап без своего чемоданчика даже в магазин не ходит. Шутка ли — лет сорок стажа! Ему так точно и градусник в кармане приснится, и фонендоскоп, да и таблетки найдутся…

Еще лучше было бы всю болящую нечисть к нему в личный сон сводить, но тут как повезет. Может, мужик в сновидениях своих вообще медициной не интересуется, хотя… Чем живешь — то и снится.

Да и вообще надо домовых по домам поскорей разбирать. Чахнут они без внимания человеческого, да и одежду бы подобрать какую… Не в простынях же им всё это время сидеть! Прошлые обноски только закопать или сжечь от греха подальше. С этим девчонки легко справятся. В интернете объявлений с детской одеждой море — сумками отдают.Светлая эта идея делегировать подопечных показалась Ивану такой заманчивой, будто он уже переложил на плечи профессионалов и женщин всю ответственность, и проблема сама будет решаться без его, Ивана, участия.

Иван перевернулся на другой бок, подтянул теплого кота поближе и решил, что можно и просто так покемарить — без эпидемий и санобработки. Базалевс, не просыпаясь, утробно мурчал под Ивановой рукой, и глаза закрывались сами собой, обещая покой и темноту вымотанному до предела мозгу.