Глава 6 · Зашел не в ту дверь

— Шеф, с вами всё хорошо? Может, отменим приём и вы немного отдохнете? На нижнем этаже у нас отличные термы — там сейчас новый бассейн с горячим минеральным источником открылся. Девочки жалуются, что вы к ним больше ни разу не заходили. Вам не понравилось? Может, стоит сменить персонал?

Тень его ассистентки стояла у края рабочего стола. Что за дурная привычка — спать лицом на столешнице?

Машера, с синими узорами на теле, гривой синих же волос, затянутой в строгий пучок, и чёрными антрацитовыми рожками, была одновременно похожа на земную Машку и непохожа так, как дикий двухметровый африканский пардус имеет сходство с домашней муркой. Только по пятнам на шкуре и можно родство признать.

— Много там народу на прием? — в который раз за сутки ожесточенно потерев ладонями лицо, он предпринял последнюю попытку не упасть в собственных глазах. Хотя было ощущение, что если встанет с кресла, то просто упадёт — физически, не фигурально.

— Ничего серьезного. Пара заноз, вывих хвоста и когти подстричь. Я справлюсь сама. Вы горите на работе, так нельзя. Может хотя бы массаж?

— Так. Давай без массажа и без девочек, чтоб вообще никого не было там. Запри их где-нибудь. Ни единой души. Дай мне полчаса и продолжим прием. Помоги встать.

Просить помощи у великанши, что на голову выше Ивана, — не зазорно. Машера так же далека от стеснительности и гендерных предрассудков, как и от кокетства. Идеальная боевая машина уничтожения — хотя и красивая.

Легко выдернув босса из кожаного кресла, она поставила его на ноги, предложив локоть для опоры. Если бы не звероватый вид — эти рожки и тонкий чешуйчатый хвост из‑под белого строгого халата, — Иван такую помощницу и в реале на работу бы взял, не раздумывая.

Что по этому поводу думала ассистентка, спрашивать было бесполезно. С первой ночи — той самой, воспоминания о которой заставляли пламенеть уши и прочие части Иванового тела, — с той самой двери, в которую он ошибся зайти (как метко прокомментировал один фрик по телевизору), Иван больше ничего не спрашивал у своей синекожей спасительницы.

Ведь если бы не она, всё было бы в миллион раз хуже. А так — просто сон молодого мужа при долгом воздержании и многоплодной беременности жены. Чистая физиология, и ничего больше, после таких стрессов.

А по поводу его стеснительности и издержек воспитания… Машера считала, что шеф имеет право чудить, а остальные должны принять и аплодировать. Она бы и на руках его отнесла, как ребёнка, но…

Не дойдя до выхода из кабинета, помощница остановилась, вдавила фигурную панель в деревянной обшивке стены — и дверь открылась. Персональный лифт для шефа: чтобы не встречаться ни с кем в коридорах клиники.

— Всё уже готово. В термах никого нет, как и просили. Прошу.

— Полчаса. Не больше.

— Как скажете, шеф.

Двери за Иваном закрылись — и ровно через удар сердца открылись вновь. Приглушенный свет, тихая, на грани слышимости музыка, благоухание горячих ванн с ароматическими солями, журчание водопадов в бассейнах с морской и минеральной водой, гулкие шлепки пузырей грязевых ванн — и никого.

Иван отрубился на втором горячем бассейне, так и зависнув в невесомости мерно колышущихся вод.

Что такое полчаса, Машера не знала: она вообще время считать не умела.

Ивану снился сон во сне про те самые термы и первое посещение этого мира. Не сказать, что он был рад снова в эту дурацкую ситуацию попасть. Хорошо хоть наблюдателем, а не главным героем, смотреть со стороны не так страшно, как смешно. Вот он сам — только на полгода младше — в очередной раз заснул за монитором в пустой квартире, так и не дойдя до спальни.

Василиска в то время лежала на сохранении. Ремонт в новой квартире сделали специально обученные люди еще до приезда молодой семьи, да и с работой образовался какой‑то вакуум: договор в деревне закрыли без проблем, а стримы, что они записывали с дедом, увяли сами собой. Ваське не до съёмок, дед в Москве пропадает — на фотосессиях. Один Иван ждёт у моря погоды. Выйти на новое место совладельца клиники, что обещано отцом, не получится, пока договор не подписан; устраиваться куда‑то на месяц‑другой тоже смысла нет. Карты разблокированы, денег хватает, делать нечего.

От безделья хотелось лезть на стены, и подвернувшаяся премьера игры «ЭльДьябло XIX» скрашивала эти застывшие, будто в янтаре, дни. Ванька почти не выходил из квартиры и не созванивался ни с кем кроме жены. Еду исправно привозили доставщики, для уборки можно вызвать клининг. Это было сродни какому‑то наваждению. Он буквально жил в подземельях, калеча и уничтожая монстров, и шёл вперёд — к замку Властелина, будто от уничтожения главного босса зависела и его жизнь, и судьба. Мир игры был большой и разнообразный, но Иван раз за разом отказывался от заманчивых квестов. Пройти игру напрямик, максимально быстро и жестко, пока жизнь не провернула своё колесо и его не размотало в этой круговерти памперсов, колясок, новой работы, обязанностей и всего того, от чего он бежал после института.

Той самой ночью ему не хватило буквально пары часов. Подземный ход, слепые стражи, ледяные демоны, ловушки, лабиринт — и казалось, что нужно ещё немножко напрячься, и тогда он распахнет дверь в коронный зал. Казалось…

Иван отрубился за столом, и ему снилась вожделенная дверь. Он рвался к ней изо всех сил, продавливая стоячий, неподвижный воздух, будто холодный, пробирающий до костей кисель, — рвался и не мог сдвинуться с места, как бывает только во сне. Выворачивал себя на одном упрямстве, превозмогая, проворачивая собой застывший мир сновидения, и коснулся‑таки черной с золотом дверной скобы кончиками пальцев — и выпал в темный и гулкий зал.

Иван лежал лицом на чёрном, холодном мраморе бесконечного пустого пространства. И не было никого, кто мог бы напасть или подать ему руку. Он, наверно, умер там во сне — обессилев, не в силах подняться, забыв, как двигаться и дышать в темноте и холоде коронного зала Властелина игры.

Кошмар кончился на том же самом месте. Сначала проснулся слух. Кто‑то плакал в темноте — тонко всхлипывал, подвывая, — там, в конце бескрайней мраморной пустыни. Глухие стены, пол с колоннами разносили этот звук, усиливая и порождая повторяющееся эхо. Невозможно терпеть. Плачь дергал, звал, вытаскивал Ивана из смертной одури. Кому‑то там, во тьме, хуже, чем ему, и нужно сделать хоть что‑то, чтобы прекратить эти разрывающие сердце звуки.

Он пополз вперед, не обращая внимания, что с каждым новым рывком становится легче дышать, и абсолютная темнота не мешает различать далекие и близкие предметы. Будто обрел вдруг другой спектр зрения, где свет — не источник, а мешающий, ненужный атрибут. Сбиваясь с пути, он полз по сложной траектории, обманываясь многоголосым эхом. Стены отодвигались не позволяя к себе приблизится, зато колонны, наоборот появлялись во тьме рядами и путали еще сильнее.

Чем ближе к центру, тем больше приходилось петлять по полу. Иван уже встал на карачки, опасаясь, что поднявшись на ноги, с высоты собственного роста рухнет навзничь от собственной слабости и не сможет двигаться дальше. Звук подтягивал его, как опытный рыбак выуживает строптивую щуку: он то ослабевал, едва слышный, то взрывался полным горечи воем. Казалось, что плачут сами стены, будто разбиваясь отражениями на разные голоса. Страдание было таким всеобъемлющим, что волосы на руках поднимались дыбом и сводило затылок от невозможности закончить это мучение здесь и сейчас.

Казавшийся пустым пространство с каждым новым рывком обретало форму и подробности. На полу вповалку лежали мертвые монстры, защитники замка, оружие, мешки и бесславно погибшие рыцари, герои и маги в плащах. Каждый раз, натыкаясь на мохнатое или чешуйчатое тело, чью‑то расслабленную руку или оторванный сапог, он сворачивал в сторону, понимая, что всё закончилось и поздно спасать окончательно умерших в бессмысленной попытке победить друг друга. Ему одинаково жалко было и страшных монстров, и доблестных героев, и больше всех — себя, заточенного в этой бесконечной ленте Мёбиуса. Но остановиться — значит лечь рядом с павшими.

Обогнув мраморные ступени, где тел было больше всего, он наконец‑то разглядел сгорбленные спины единственных оставшихся в живых. Худенькие, облаченные только в золотые цепочки и браслеты, девушки с распущенными до пола волосами рыдали обнявшись над лежащим в центре их круга телом. Огромный синекожий воин в изрубленных доспехах был залит кровью, но не разжимал рук держащих меч и продолжал судорожно выдыхать из-под забрала кровавые пузыри вместе с воздухом. Он один оставался живым, цепляясь за последние секунды, не отдавая небытию свою победу — и это было достойно уважения и скорби.

Иван приблизился, раздвинул круг плакальщиц, не вставая с колен. Попытался снять шлем и расстегнуть запекшиеся от крови ремешки лат на плечах, но только поцарапал руку о рваные края железа. Вот она цель сна, сверхзадача, тот к кому он так стремился. Ему бы нож или скальпель, а лучше — стол операционный: тогда бы можно было побороться. Гигант продолжал судорожно выталкивать и вдыхать в себя воздух с хрипами и бульканьем, и было ясно, что Иван опять ничем не может помочь.

Здесь вам не лес, и не палочки, травки и мох. Это подравшихся за самку двух молодых цмоков можно зашить костяными иглами и волокнами жгучей крапивы, а тут — полная беспомощность и боль, которую он буквально вбирал в себя, касаясь кончиками пальцев изрубленного тела.

Расшатав, наконец, одно из креплений, он, сдирая ногти, смог расстегнуть какой-то ремень. Зачем, если всё равно ничем не помочь? Может, просто хотел посмотреть в лицо сопернику, к которому он шел так настойчиво? Отдать долг уважения или просто дать вздохнуть в последний раз спокойно — без смятого страшным ударом шлема, что впивался острыми краями в разорванную щеку и лоб умирающего.

— Да помогите мне уже! — Крик разорвал ритуальный плач, породив чудовищное эхо, что резонансом прокатилось по сжимающей свои стены тьме последнего вздоха. Испуганно вскрикнули девы, отшатнувшись от Ивана, будто только сейчас и заметили его присутствие.

Воин разжал руки, и навершие меча стукнулось неожиданно звонко о мраморный пол.

— Спаси… — вытолкнул он слова вместе с кровью, что заливала железо, безошибочно схватив рукой Ивана за предплечье. Ему даже хватило сил приподнять голову, повернуть смотровые щели шлема в сторону неожиданного спасителя.

Эхо продолжало набирать громкость, игнорируя последние слова воина, а на все лады перекрикивало Ивановы «Помогите мне!». Он наконец‑то разглядел щель между основным доспехом и шлемом и, подцепив окровавленными пальцами, поддел непослушное железо.

— Как я тебя спасу? Ничего нет! Мне нужно нормальное оборудование, инструменты, помощники наконец! Я руками что ли лечить должен⁈

Сон рушился кусками с потолка, дрожали стены, и пол ходил ходуном, а Иван всё пытался добраться до раненого тела дрожащими от напряжения пальцами, будто и действительно мог бы наложением рук кого‑то спасти. Наконец отмерли плакальщицы и в десять рук стянули шлем. Плеснула змеёй длинная синяя коса, и Машера впервые посмотрела на него своими антрацитовыми глазами.

— Девушка?

Такое не рассказывают потомкам. Что‑то древнее, из инстинктов — охранять и защищать — перло из него, как разрывающий глотку рык.

— Свет, вашу мать, включите! Скальпель!

Рука из‑за плеча подала скальпель, и вспыхнула бестеневая лампа. Он был Пироговым и Вересаевым в одном лице. Не задумываясь ни на мгновенье, чиркнул по ставшим тонкими, будто бумага, доспехам, освобождая операционное поле.

— Зажим! За давлением следите!

На операционном столе происходило чудо, как в любимом сериале про доктора Хауса. Пищали датчики, мониторы чиркали зеленые кривые, чьи‑то ловкие руки надели на Ивана халат, перчатки и маску. Синекожая пациентка, отмытая, обработанная для операции, была подключена к капельницам, и трудяга ИВЛ вздыхал рядом, нагнетая кислород.

Такое бывает только во сне. Все мечты о том, что хирурги умеют творить чудеса, сошлись в этом фантасмагорическом видении. Он резал и шил, вправлял сломанные кости и собирал по фрагментам лицо воительницы. Все виденные и придуманные им в эту же секунду технологии были на стороне Ивана. Он не мог проиграть. Не в его смену.

Когда операция закончилась и больную вывезли на каталке, помощницы под руки вывели обессиленного и оглушенного от совершенного собственными руками чуда доктора в те самые термы. Вот тут можно было бы не вспоминать, на что были готовы благодарные девы за избавление от бесконечного круговорота убийств и горечи прощаний.

Машера спасла его от полного истощения, просто явившись в больничной распашонке с волочащимися инфузионными трубками от капельниц по полу. Она попыталась встать на одно колено перед расслабленным до полного изнеможения спасителем и начала приносить клятву верности и покорности, как принято в ее народе, но недавно собранная из осколков нога не срослась окончательно. Иван скинул пискнувшую деву с колен и рванул к заваливающейся на бок пациентке.

Это потом он, стесняясь собственного косноязычия, пытался объяснить, что это всё нелепая случайность и вообще он жену любит. Это же сон был — за измену никак считаться не может. Он даже думать не в состоянии был после всего этого стресса, а тут вертихвостки за руки тянут. Завели, раздели и купать взялись.

Машера непонимающе смотрела в упор, стараясь запомнить странные ограничения брачных обрядов повелителя и одновременно вникнуть в тонкости его профессии.

Выжившие и раненные собирались в холле со всей цитадели: изрубленные драконы, обожжённые гидры, ледяные монстры, стражи подземелий. Шли дать присягу новому Повелителю. Работы было непочатый край, и вместо присяги подчинения Иван предложил стать Машере ассистенткой. Рук не хватало катастрофически.

Из операционной нашлась дверь в приёмный кабинет, а уже оттуда — в коридор с другими дверьми. Рентген, УЗИ, МРТ и КТ стояли в отдельных помещениях, подключенные и готовые к использованию. Не хватало только персонала. Иван разрывался между операциями и диагностикой. Свидетельниц своего морального разложения он отослал обратно в термы. Видеть их не хотелось, да и глупенькие они, не смотри, что красотки.

Подбором сотрудников взялась руководить Машера, как только Иван смог внятно объяснить, чего ему нужно от всех этих приборов.

Первыми, как ни странно, появились лаборантки. Влетевшая в кабинет стая летучих мышей с устрашающими клыками идеально подошла на эту роль. Молчаливые и беззвучные, они пикировали на пациентов, мгновенно производили забор крови и ещё и анестезию успевали ввести, чтоб буйные не дергались.

Иван хотел для прикола было их заставить носить хотя бы шапочки медицинские, но вовремя отказался от этой идеи. И так сюр полный, еще б перчатки на крылья предложил напялить.

В лаборатории, что распахнула свои двери, как только шеф подумал об ее необходимости, сами собой завелись пиявки в аквариуме и огромная кольчатая гигантская многоножка — в качестве дирижёра и руководителя зоопарка. Вот ей‑то халат очень был к лицу, к морде, к жвалам — он прекрасно подходил. Тонкими хитиновыми лапками она бережно опускала пиявку в пробирку с кровью, смотрела на цвет и проявившиеся полоски на теле надувшегося, сытого анализатора. Быстро писала на бланке полный расклад по гемоглобину, лейкоцитарной формуле, эритроцитам и всему прочему, на фасеточный глазок определяя тот или иной показатель. Говорить, к сожалению, эта незаменимая сотрудница не могла — только щелкала почтительно при виде шефа, прижимая антенны к хитиновой спине.

Так же легко организовалась перевязочная. Машера притащила из середины очереди упирающуюся паучиху с выводком маленьких ядовитых паучат и попросила дать им шанс. У паучихи была сломана одна из лап, но добрый доктор починил многодетную мамашу вне очереди, чем заслужил её хорошее расположение и искреннюю благодарность.

Процедурную они уплели паутиной по своему разумению, и сам Иван побаивался заходить туда без острой надобности. Зато забинтовать, спеленать, перевязать и очистить раны это семейство делало более чем профессионально.

Он тогда проспал больше двух суток, разгребая аврал и налаживая работу клиники. Проснувшись, снёс игрушку и больше про неё не вспоминал. Сны оказались интереснее и азартней всех компьютерных симуляторов, да и стыдно было в статы заглядывать. Часть пациентов он своими руками покалечил, хотя и сам потом починил.

Василисе, по понятным причинам, знать об этом его грехопадении и новом увлечении было необязательно. Одна Машера в качестве ассистентки чего стоила! Про термы и говорить нечего. Закрыть их не удавалось: наложниц пришлось оставить там же — не выгонять же на улицу в чём мать родила. Да и не спасло бы его это. Васька с её обострившимся нюхом живо бы нашла «не ту дверь» — про последствия Иван предпочитал не думать.