Глава 14

Татьяна Монро

— И почти не опоздали, — заметила я.

— Оливия мне сейчас мозг проест за три минуты опоздания, — недовольно буркнула мама. — Все знают, что твой отец тоже не выносит опозданий, и предполагают, что случилось нечто серьезное. Мы напрасно взбудоражили столько людей, — изо всех сил прививала мне ответственность мама. — Оли не простит.

— Простит.

Мы приблизились ко входу и услышали, как хозяйка дома сокрушалась из–за нашего отсутствия и давала команду слуге уточнить, куда запропастилось семейство Монро, тот сверялся с данными и докладывал, что флай приземлился и мы с минуты на минуту должны быть.

— Ты была права, — шепнула я, ожидая, что сейчас последует коронное: «Я всегда права!», но мама посчитала нужным предупредить о другом.

— Маленькая моя, — прошептала мама, пока отец общался с Оливией Гольдшейн. — Генриха невозможно обмануть. Никак. Никогда. Ни с помощью пси, ни актёрской игрой. Ничем. Демонстрируй лишь истинные чувства и реакции, но ни в коем случае не покажись ему поверхностной или глупой, это поставит крест на дальнейшем общении. И помни, чему я тебя учила.

Мамуля с улыбкой подмигнула и переключилась на хозяйку дома.

— Наконец–то вы прибыли! — радушно встретила нас тётя Оли. — Гвоздь программы явился на бал в одиночестве, оправдав надежды доброй сотни присутствующих женщин, это обещает нескучный вечер. Таня… О, твоё появление произведёт фурор. Хотя… Нет, ты молодец, — определилась она с отношением к моему наряду.

Я тихонько выдохнула. Всё–таки Оли Гольдштейн — сила, с которой принято считаться. И даже хорошо получилось, что мой вид не стал для неё сюрпризом уже в бальном зале, она не потеряет лицо на доли секунды, как это только что случилось. Но здесь она в своём кругу.

В зал я зашла последней и, как принято, замерла рядом с отцом. Небольшие компании гостей одна за другой поднимали к нам взгляды, и в какое–то мгновение гул полностью стих. Тишина растянулась, наполнилась эмоциями присутствующих: удивление, неверие, восхищение и восторг соседствовали с завистью и откровенной женской злобой. Моё появление в наряде от Бобо Шанте определённо произвело фурор. Захотелось подкрутить ограничитель, чтобы не так ярко чувствовать окружающих, но стоило спуститься вниз.

— Добро пожаловать, мои дорогие! Все гости прибыли, можно начинать! — торжественно проговорила Оливия Гольдшейн.

Генрих Крауф

Как обычно прибыл к Гольдштейнам одним из последних — на обязательные светские мероприятия выделял минимум времени, поскольку переговорить с деловыми партнерами всё равно полноценно не удастся, а развлекать публику желания никогда не имел.

Но сегодня придётся.

К сожалению, информация о нашем с Сабиной разрыве просочилась в прессу и светские львицы наточили коготки, готовясь пронзить моё сердце. Наивные. Оно непробиваемое, как экран на сверхмощном новом планшете, который мы готовимся выкинуть на рынок к ближайшим праздникам.

— Главное, никому не нахамить, — дал себе установку, выдохнул, бегло оглядел идеально сидящий чёрный костюм и пошёл навстречу полчищам претенденток на мои руку, сердце и кошелёк.

Дамы пока вели себя относительно скромно, чего нельзя было сказать об их взглядах. Вспомнил давно услышанное выражение «стрельба глазами» и подумал, что лет двадцать назад я вряд ли бы остался равнодушным к столь страстному желанию понравиться. Сейчас, привыкший к вниманию самых роскошных женщин, несколько разочарованный, я смотрел на них по–другому: наряды казались вызывающе дорогими и безвкусными, духи — отвратительно приторными, манеры — ужасающе дурными, а дамы — просто неинтересными.

— Такое ощущение, что чувство меры отказало сегодня нашим «ледям» совершенно, — озвучил мои мысли Жан–Жак Мийо, мой деловой партнёр и хороший знакомый.

Мы не были друзьми, но поддерживали приятельские отношения и периодически прикрывали друг другу спины, особенно в случаях столкновений с прекрасными, но озабоченными брачными планами дамами.

— Как раз думал об этом, — произнёс откровенно.

— Ты как, готов? Это всё — для тебя.

— Никакого настроения разводить политесы, дамы зря старались.

— Перестарались, — улыбнулся Жан–Жак.

— Не то слово. Ещё эти платья… Средневековье какое–то. Хотя, может, они специально наряжаются в этот ужас, чтобы у мужчин было желание поскорее их раздеть. Боюсь только, сгорая отнюдь не от страсти, — хмыкнул я, представив, как распаковывал бы стоящую невдалеке леди. Та была укутана в дикое количество слоёв ткани и так декорирована рюшами, что в какой–то момент я потерял нить беседы.

— Не ляпни при леди Оливии, она ввела моду на этот мрак.

— Да? Не знал. Спасибо, что предупредил.

— Будешь должен, — подмигнул партнер. — Слушай, я вот что тут подумал: если ты женишься и начнешь устраивать балы, твоя жена может ввести новую моду, желательно на что–нибудь прозрачное, обтягивающее и непристойно коротое. Приемы у Гольдштейнов многим давно осточертели, да и вряд ли молодые девушки разделяют страсть к этим саванам, расшитым килограммами камней. Как тебе идейка?

— Жан–Жак, я не планирую жениться в ближайшем будущем, давай лучше ты.

— Ты же знаешь, что я убеждённый холостяк. Даже не знаю, какой должна быть девушка, чтобы завлечь меня в брачные кандалы. Бррр! Нет уж, увольте! Минимум после вас.

— А меня тебе не жалко, да? Изверг, — хмыкнул я. — Ну, значит, будем надеяться, найдётся какая–нибудь отважная леди, не претендующая на наши с тобой конечности и ливер, и уделает этих старушенций.

— Тише! — шикнул друг. — Круг хищниц сужается, дамы уже почти выпрыгивают из платьев, подбираясь к нам. Что касается твоей идеи — это вряд ли. Женщины сильно зависят от мнения окружающих. Это мы, мужчины, революционеры по своей сути, а они испокон веков хранят очаг, любят стабильность и всё такое.

— А жаль. На такой я, может, и женился бы, — произнёс я нарочно громче обычного, чтобы подбирающиеся к нам акулы в юбках хотя бы притормозили.

— Нет, — Жан–Жак внезапно уставился в одну точку за моей спиной и замер, не дыша. Не успел я обернуться, чтобы понять причину воцарившегося в зале молчания, он выдохнул: — Ты на ней не женишься.

— Почему это? — искренне заинтересовался я.

Я всегда читал людей словно отрытые книги, тогда как меня считать было практически невозможно. Именно это качество помогло мне пробиться на самый верх, не имея за спиной поддержки в виде больших денег или влиятельной семьи.

Но сейчас без подсказки разгадать поведение Мийо не удавалось.

— На ней женюсь я, — заявил Жан–Жак, совершенно выбив у меня почву из–под ног.

— Что?

Не стал скромничать и бросать короткие взгляды, развернулся к сразившей Жана девице и внимательно её рассмотрел. Она словно подслушала наш диалог и пришла в совершенно удивительном наряде. Сдержанном, стильном, но при этом обворожительно манящем. Тончайшее мягко мерцающее кружево не скрывало обтянутую оркским шёлком девичью фигурку, оно подчёркивало плавность линий, будоражило воображение, манило…

Вздрогнул, сбрасывая наваждение. Всмотрелся в лицо девушки, лишь затем, с трудом оторвав взгляд от идеальных скул, прямого носика и естественно–красных губ, уделил время её спутникам.

Твою мать!

Адмирал Монро! И смотрит так хмуро, словно готов растерзать меня на миллиард кусков, если подойду к его сокровищу.

А я подойду!

— Это Татьяна Монро, — заметил я нейтрально, словно меня ничуть не тронула её красота.

— Да, она. Платье необычное, но самое главное моё требование она выполнила — оно хоть частично, но прозрачное, — тихонько хохотнул Жан–Жак. — Прелесть.

— Но нарядилась–то она для меня, — без тени сомнения заявил я.

— Не факт, дорогой друг, не факт. Насколько я помню, эту барышню интересует только медицина, — бизнесмен резко замолчал, не желая выдавать информацию конкуренту.

— Медицина? — Я сделал вид, что впервые об этом слышу, хотя, разумеется, дело обстояло иным образом. Своих врагов я держу на виду, их семьи — тоже. Другое дело, что Татьяну сегодня было не узнать, и я очень нелепо вляпался, заинтересовавшись дочерью извечного противника на политической арене.

— Ладно, ты тут стой размышляй, а я пойду поприветствую господина адмирала, надо обсудить кое–что важное, — заторопился Жан–Жак.

— Размечтался! Я с тобой. И давай сразу договоримся… — Я придержал за локоть соперника.

— Да–да, как обычно: всё по–честному, никто никому не мешает, она сама выбирает, — нетерпеливо бросил Мийо, выдвигаясь в сторону девушки.

— Именно.

Татьяна Монро

Я стояла рядом с родителями и краем глаза следила за надвигающийся проблемой в виде двоих не поделивших меня бизнесменов. Красивые, уверенные в себе, богатые, такие одинаковые и, одновременно, столь разные. С

уровый, грубоватый, коренастый Генрих Крауф и весёлый, безумно обаятельный, худой, словно жердь, кудрявый Жан–Жак Мийо. Они притягивали взгляды всех женщин зала.

Я не обманывалась их внешностью. О Генрихе знала много больше, чем сама бы того хотела, а вот Жан–Жак… Этот мужчина успел наследить у нас в Меде достаточно, чтобы любая здравомыслящая девушка держалась от него как можно дальше.

Очевидный интерес сразу двоих мужчин смутил и в какой–то мере испугал, уж больно решительно они выглядели, потому поздоровалась и сразу вернулась к разговору с леди Оливией.

Мне требовалось время, чтобы прийти в себя, а запирать эмоции на замок мама не велела. Пусть Генрих видит правду — я смущена, но умею держать себя в руках.

— … но только не Бобо. Вот негодник! Мне бы твои годы. Кружево изумительно! Никогда не видела ничего подобного — продолжала щебетать леди Гольдштейн, и глазом не моргнув на подошедших мужчин, ещё и отвела меня в сторону, чтобы перейти на тихий и мягкий доверительный тон: — Признаться, сгораю от желания его потрогать, такое интересное, вроде бы и мягкое на вид, и плотное. Разрешишь?

— Конечно.

— Оно не порвётся?

— Нет, это достаточно сложно сделать. Крепкое.

— Приятное! — Тётя Оли бережно погладила складочку партиса и заговорщически прошептала: — Надеюсь, никто не заметил.

— Думаю, никто. А если и заметил, то не поверил своим глазам, — ответила тихонечко и улыбнулась собеседнице.

— Действительно, — озорно подмигнула глава совета. — Эх, чувствую, пришел конец моим любимым платьям! — Она с показной грустью огладила ткань баснословно дорогого наряда. — Завтра с утра почти все здесь присутствующие дамы будут оббивать порог твоего дизайнера.

— Думаете?

— Уверена! — женщина придвинулась вплотную и тихо прошептала, спрятавшись за веером: — Они сделают всё, чтобы отбить у тебя Генриха.

— Что? — удивилась я, метнув взгляд в сторону названного мужчины.

— Любой из гостей подтвердит! Все прекрасно видели, как Крауф и Мийо летели, подняв паруса, и совершенно очевидно, не ко мне, — захихикала почтенная дама.

— Леди Оливия, я совершенно к этому не стремилась. Я пришла помочь Бобо, он мой хороший друг… — начала оправдываться я, изо всех сил краснея.

— Считай, сделала два полезных дела — помогла другу и захомутала звезду моего вечера. Хотя, если на то пошло, звезда у нас сегодня ты. Пусть это и неожиданно, но я не против.

— Я никого не хомутала! — стояла на своём. — Вы ведь знаете, мне куда важнее учёба, чем шашни с мужчинами, а таких, как… ваш коллега, я вообще боюсь, — проговорила, отдавая себе отчёт, что Крауф наверняка отлично слышит каждое слово.

— Ты ещё совсем ребёнок, моя дорогая, и многого не понимаешь, — отвратительно снисходительным тоном произнесла Оливия Гольдштейн. — Давай всё–таки присоединимся к компании, мы достаточно поддразнили джентльменов и пора уделить им капельку нашего драгоценного внимания. И не дури, Таня! — шикнула близкая подруга матери, сурово зыркнув из–под бровей.

— Как скажете, леди Оливия.

События развивались в нужном мне ключе, и я сделала книксен, чтобы выказать и уважение и согласие с окончанием приватной беседы. Расположение хозяйки бала работало на руку. В её присутствии было спокойно, комфортно и безопасно.

— Татьяна, вы просто ослепляете своей красотой, — опереточно прикрыл глаза Мийо и тут же более серьёзно добавил: — Я поражен, очарован, восхищён. Позвольте пригласить вас на первый танец?

— Благодарю вас, Жан–Жак. Честно признаться, я сегодня не настроена танцевать. Надеюсь, вы не станете настаивать.

— Таня! — Отец сурово нахмурил брови.

— Ну что вы, что вы, — тут же засуетился неудачливый кавалер, — ни в коем случае не настаиваю. Если у леди нет настроения, лучше дождаться более располагающего случая. Надеюсь только, вы не откажете мне в компании на сегодня? Леди Оливия, вы ведь посадите нас рядом?

— Подумаю, — царственно ответила дама.

— Буду уповать на ваше доброе сердце, — включил артистизм и обаяние на полную мощность Жан–Жак, вызвав улыбки присутствующих.

— Ну и плут ты, Мийо! — Хозяйка дома закатила глаза. — Всё, дорогие мои, вынуждена вас покинуть. Скоро всех пригласят к столу. Рита, ты не могла бы мне помочь?

— Конечно, дорогая.

— Я тоже откланяюсь, господа. Дела, — коротко отрапортовал отец. — Развлекайся, дочь. И будь на виду, — посмотрев тяжёлым взглядом в сторону Крауфа, потребовал он.

Я растерянно хлопнула ресницами. Надо же, бросил меня вот так, сходу!

— Таня, позвольте предложить вам руку, — молчавший до сих пор Генрих Крауф подхватил меня под локоть, не дожидаясь ответа, но возмущённый Жан–Жак не растерялся и поступил аналогичным образом со свободной рукой. Я оказалась в тисках.

— Генри, ты бы дождался ответа дамы, — постарался исправиться Мийо, осознав, что поступил аналогичным образом, даже хуже.

— Дама не против, — набычился Крауф.

— Она не ответила, — также упрямо стоял на своём кавалер номер два.

— Таня, пойдём, — мило улыбнулся мне Генрих и сделал шаг в сторону.

— Она не пойдёт, — упёрся Мийо.

— Пойдёт.

— Не пойдёт, — по слогам произнес разгневанный Жан–Жак.

Я по очереди смотрела то на одного, то на другого, впервые попав в столь глупое и неловкое положение. Мужчины напрочь забыли о приличиях и позорили не столько себя, сколько меня.

— Господа, — вмешалась в спор, осторожно высвобождая руки, — прошу извинить, меня зовут.

Кивая и улыбаясь гостям Гольдштейнов, я уверенно двигалась в сторону обеденного зала, куда удалилась мама. Словно почувствовав, что она мне нужна, мамуля выглянула из–за двери и, заметив степень моего напряжения, пошла навстречу.

— Крауф и Мийо, кажется, в шоке от твоего нелогичного с их точки зрения поведения. Застыли каменными изваяниями, — в два счёта оценила мамуля состояние мужчин.

В зале воцарилась удивительная тишина, словно все единовременно задержали дыхание.

— Ну, мы и ослы, — высказался Генрих в сердцах и его фраза прозвучала словно пушечный выстрел в ночи.

— Но мы вас всё равно любим, — с улыбкой заявила леди Гольдшейн, появление которой против обыкновения никто не заметил. — Прошу к столу, дамы и господа.

Мама тихо сообщила, что меня посадили с Генрихом и что мне стоит вести себя чуть более заинтересованно. Капелюшечку, не больше. И лучше интересоваться не мужчиной, а его работой или бизнесом, чтобы думал, будто меня подослал отец. А вот Жан–Жака не подпускать к себе ни за какие коврижки.

Только она договорила, как Мийо привлёк к себе всеобщее внимание.

— Леди Оливия, вы ранили меня в самое сердце! — Театрально приложил ладонь к обозначенному органу Жан–Жак Мийо, увидев, что его место за столом не изменилось. — Я так и знал, что вы любите этого проходимца больше!

Оливия Гольдштейн заливисто расхохоталась в ответ, подмигнула и удалилась, сверкая драгоценностями и белозубой улыбкой.

— Тебя наказали как нашкодившего мальчишку, Жан, — подколол приятеля Крауф, направляясь ко мне. Кажется, его не заботило, что окружающие внимательно прислушивались к каждому его слову.

— По всей вероятности, — простонал Мийо.

— Не волнуйся, передам Тане твои извинения, — пообещал Генри Крауф и подмигнул мне.

— Будь любезен, — с кислой миной ответил «раненный в самое сердце».

Я не выдержала и рассмеялась. До чего всё же этот плут обаятельный и милый.

Легонько царапнула интуиция, напоминая, что очаровательные люди — часто мошенники и авантюристы, но мне уже было не до того.

Генрих Крауф

Таня усердно делала вид, что её совершенно не заботит моё соседство. «Зафиксировав выражение лица» она принялась за салат.

Занимательно, но на соседа слева она тоже не реагировала, а ведь это какой–то кумир миллионов, актёр или певец, или и то и другое вместе взятое.

С точностью до секунды уловил момент, когда красавица переключилась с обиды на какие–то свои, не связанные со мной, мысли. Изменения были практически незаметными, но в силу многолетней привычки я машинально отслеживал ритм дыхания, напряженность мимики, позы, прочие мелкие нюансы. И гадал, играет Татьяна или действительно равнодушна. Вопрос был не из простых. Казалось, второй вариант больше похож на правду, но если вспомнить старую пословицу про яблочко и яблоньку, то и первое предположение вполне имеет право на жизнь.

«Мать–актриса и отец–интриган галактического масштаба. Н-да, хорошее приданое у девушки, ничего не скажешь!»

Едва удержался от смеха.

Более подробную информацию о красавице ждал от безопасников с минуты на минуту, но те задерживались с перечнем скелетов в шкафу и пока оставалось лишь мило беседовать на общие темы или молча жевать.

— Татьяна, — легонько коснулся локтя девушки, привлекая внимание. — Пожалуйста, извините нас с Жан–Жаком, ваша красота совершенно лишила здравого смысла, мы вели себя как мальчишки в песочнице.

— Вы делили меня словно лот на аукционе, Генрих. Я — не вещь, — достаточно нейтрально, несмотря на общий смысл фразы, ответила красавица.

— Как мне заслужить ваше прощение? За Мийо не прошу, я не настолько великодушен, чтобы и дальше подыгрывать конкуренту, одного извинения за этого прохвоста достаточно, — с обезоруживающей улыбкой произнёс я. Но на дочь адмирала Монро отработанный годами приём не произвёл впечатление.

Таня сделала глоток воды, отставила бокал в сторону и лишь после этого посмотрела на на меня, как на наскучившего ей комара. Затем сузила глаза, задумалась. И ошарашила!

— Потанцуйте со мной, — произнесла она как ставящий условия бизнесмен, а не молодая и красивая леди, желающая хорошо провести время или охмурить мужчину.

— Но…

— Для дела, — холодно закончила девушка и вернулась к салату, окончательно выбив у меня почву из–под ног.

— Для какого дела? — Чтобы задать вопрос пришлось выждать несколько мгновений.

Не припомню, когда вообще такое случалось, чтобы меня несколько раз подряд так здорово выводили из равновесия. Невероятная девушка.

— Понимаете, — склонившись в мою сторону тихо поделилась прекрасная леди, — я помогаю одному другу. Он дизайнер и хочет снять с пьедестала эти ужасные вечерние платья, которые уже лет сто, как не выходят из моды. Ну, согласитесь же, что это дело достойно бесплатной рекламы?

— Э-э, — промямлил я, возможно впервые за пару десятков лет.

— Не отказывайте сразу, подумайте, — быстро проговорила Таня, — ведь как интересно было бы смотреть на дам, одетых в более легкомысленные наряды, да? Вы мужчина, значит должны этого хотеть даже больше, чем мы!

Девушка смотрела открыто и честно, говорила искренне и убеждённо, но последняя фраза не оставляла сомнений — за маской серьёзности Таня прячет хорошее настроение и не держит зла.

«Отходчивая и немного кокетливая, вот тебе и девочка–учёный! Скучно не будет».

— Татьяна, это похоже на провокацию. — Удивительно, но когда я улыбнулся, чувствовал себя мальчишкой–заговорщиком. Есть в девушке что–то такое… близкое. Возможно, мы немного похожи, и это… интересно.

— В силу своего возраста и некоторой неопытности даже не планировала с вами играть или провоцировать, мы в разных весовых категориях. Вы мне поможете, да? — Татьяна смотрела на меня честными глазами девочки–отличницы, уверенной, что есть в мире справедливость и светлые идеалы.

— Хорошо, — сдался я прекрасным голубым глазам и блестящему в них энтузиазму.

— Спасибо! — от души проговорила дочь адмирала Монро.

— Только давайте договоримся, что вы раз и навсегда прощаете мне ту безобразную сцену, а Жану — нет!

Таня искренне рассмеялась, но кивнула.

— И второе, — я стал серьёзным. — Вы не строите из себя такую вот легкомысленную кокетку, это не ваш образ. Мы договорились не играть.

— Хорошо, — тихо и даже как–то робко ответила Таня. — Это все ваши условия?

— Естественно, нет. Об остальном поговорим во время танца. Я так понимаю, первый танец мой?

— Да, не стоит откладывать, я не планирую оставаться надолго, у меня незавершённый эксперимент и… Простите, я могу часами говорить о работе. Если что, останавливайте меня.

— Отлично. А Жан–Жак? У него есть шанс станцевать с вами хоть один танец? — уточнил я, проверяя, держит ли она слово.

— Не хочу ничего о нём слышать! Пусть считает, что наш с вами танец — в пику ему.

— Коварная, — протянул я, подыгрывая девушке. Ни на мгновение не верил, что она до конца со мной искренна, но было в ней что–то настолько нереальное, близкое, что очень хотелось обмануться, и это настораживало.

— Я вас совсем другим представляла, — вдруг перевела тему разговора Таня. — Думала, вы суровый и неулыбчивый, как на фотографиях и видеороликах в сети, побаивалась вас.

— А теперь не боитесь?

— Ну, — протянула леди Монро, подбирая слова, — нет, наверное, не боюсь. Вас должны бояться конкуренты и прочие подобные личности, никак не я.

— Рад это слышать. Неприятно осознавать, что тебя боятся прекрасные девушки.

— Это вы зря, — снова перешла на шёпот Татьяна. — Посмотрите на этот серпентарий, — девушка еле заметно махнула головой в сторону стола, — к концу вечера вы будете мечтать, чтобы хотя бы часть из них вас боялась и даже близко не подходила.

— Думаете? — с сомнением сощурился я, хотя разделял её мнение на все сто.

— Вот вы какой! Что за политика двойных стандартов? Мне, значит, запрещено быть легкомысленной кокеткой, а сами играете в наивного юношу? Не верю! — с довольной улыбкой заявила барышня.

— Ах, Таня–Таня, как же с вами сложно, всё–то вы знаете.

— Я быстро схватываю! — заверила девушка, подмигнув. — Простите, я совершенно бессовестно отвлекла вас от еды.

— Если быть справедливым, то это был я, но, в целом, вы правы, подкрепиться стоит. Леди Оливия вряд ли отпустит меня сегодня рано, особенно если учесть, что вы намереваетесь сбежать и оставить меня одного развлекать почтенную публику.

— Вы справитесь, я в вас верю.

— Благодарю.

Признаться, неожиданно для себя я впервые за долгие годы наслаждался вечером у Гольдштейнов. Всё было просто замечательно — вкусная еда, удачно подобранная музыка, атмосфера. Даже назойливые, словно мухи, дамы не раздражали.

Не привык врать себе и прекрасно понимал, что настроение этим вечером — заслуга прекрасной молодой леди, которая, совершенно наглым образом проигнорировав этикет, покинула бал после первого же танца.

Удивительным был тот факт, что Оливия Гольдштейн спокойно отнеслась к столь вопиющему проступку, мило попрощавшись с девушкой, хотя её страсть к истории и реконструкции давным–давно стала притчей во языцех и уж что–что, а соблюдение доисторических норм и правил на её вечерах было обязательным условием, с которым все вынуждены смириться, авторитет леди был непререкаемым.

— Этот день войдёт в историю Аруана, — с недоверием глядя вслед Татьяне, произнёс Жан–Жак Мийо.

— Однозначно. Грядут перемены, — согласился я, думая совсем не о моде. Мгновением раньше получил сообщение от службы безопасности. И то, что они раскопали, оправдывало минуты моего ожидания с лихвой. Но шокировали так, что мне требовалось время, чтобы окончательно прийти в себя.