Глава 31

Самые яркие вспышки радости у нас обычно возникают от неожиданной искры.

По правде говоря, я уже сбилась со счету, хотя лет с трех до ста считала без ошибок.

Каждый из семи (а быть может восьми) дознавателей был похож на своего предшественника, словно их папаша был единственным мужчиной на всю округу. Те же близко посаженные, водянистые глазки со светлыми ресницами, высокие лбы, но узкие, по-лошадинному вытянутые лица, тонкие, бесцветные губы и бесконечные, повторяющиеся, как заезженные песенки на старом граммофоне, вопросы.

Вопросы, сумма которых сводилась лишь к одному знаменателю — удалось ли Альему нас завербовать. Его переиначивали на разный лад, пытаясь подловить меня на мелочи или несоответствии, но я, словно экзотическая птичка с планеты Терфино повторяла всё слово в слово, не меняя ни интонации, ни смысла.

Мой встречный вопрос о том, как же надо не любить Отчизну, чтобы за срок в три с хвостиком недели перевербоваться в шпионы, милостиво проигнорировали, продолжая чайной ложечкой выедать мой уставший мозг.

Проведенный в берлоге Кхаана обыск ОС, к сожалению, (без сомнения тех, кто его проводил) ничего не дал. От вещей мы избавились сразу, как покинули Сэлла. Даже пакет с лекарственным порошком, последним подарком Ваарки, пришлось прикопать в одной из мшистых пещер по дороге на базу трейнера, рискуя неприятными последствиями укуса нежити. Слава небу нога вообще никак не давала о себе знать, хотя в перевязке мне и отказали.

Еда (пока) была сносной, хотя о великолепных разносолах Академии я теперь вспоминала часто и с грустью. Говорить о том, что допросы мне даже нравятся я не стала. Вопреки тому, что человек я самодостаточный и цельный, навязанное одиночной камерой уединение успело надоесть. Но более всего я страдала от нехватки информации. До камеры, где я вынужденно коротала третью неделю, новости (всё равно какие, пусть даже самого что ни на есть жёлтого оттенка) не доходили, обтекая её словно разъяренного быка мечущееся людское море на Вавирьих играх[44].

Ко мне не пускали легата, на которого я имела полное право. Мне перестали оставлять канцелярские принадлежности после того, как я нарисовала несколько портретов и пейзаж, вместо исписанных листов признательных показаний. Мне перестали выключать свет. Ровный и не мигающий, он проникал в каждый уголок моей три на четыре шага камере, мешая спать и нарушая установившийся биоритм.

Но…я чувствовала Тео. И от этого мне было легче. Я знала наверняка, что он где-то рядом и в относительном порядке. Ближе, чем говорил очередной дознаватель, но дальше, чем хотелось бы мне.

— Лжешь, — в очередной раз подытожил мирн Зимурн. — Твой подельник вешает всё на тебя, дура. Твой единственный шанс обелиться — рассказать свою версию, и мы посмотрим, чья правда будет вкуснее.

Я грустно вздохнула, понимая, что терпение у них не каучуковое, и когда-нибудь наступит точка невозврата, за которой меня ждут реальные пытки, а не вот эта вот психологическая фигня, на которую я к их вящему сожалению никак не реагировала.

Я ощущала, что свои слова мирн подкрепляет ментальной атакой. От нее мне должно было стать жалко себя непутевую, но к его, да и моему удивлению все его потуги были тщетными. Я как заведенная твердила одно и то же, да и что по большому счету я могла сказать?

Слетевший с катушек от напряжения следователь мог поверить в любую ерунду, и если в самом начале я хотела приукрасить суровую действительность Альема животрепещуще описывая пакость, что меня пожевала, стаи зомби, бродящих по улицам, летающих чудовищ пышущих огнем на обед и плазмой на ужин, то потом отказалась от этой шальной идеи.

А вдруг поверят?

Промокнув платком капли пота на лбу, алеющий лихорадочным румянцем на обычно бледных щеках, следак кивнул стоящему у входа в допросную охраннику и захлопнув папку ретировался первым. Я же по привычке вытянула руки и стальные обручи системы кандалов захлопнулись на моих запястьях.

Шагать в таком приспособлении было по-новому унизительно. Я неловко семенила как оберегающий яйцо-потомство пингвин королевской породы, неуклюже переставляя лапки в казенной обувке на пару размеров побольше. Каждый шаг сопровождался громким железным скрипом, как будто распахнули тяжелые ворота на давно несмазанных петлях, слава Небу в камере их снимали.

Обычные наручники мне заменили на это гениальное изобретение кузнечного искусства после того, как один из доставляющих меня обратно в камеру охранников рискнул пощупать пониже спины. Одним ударом я сломала ему нос, а вторым ключицу и три ребра.

Больше меня потрогать не пытались. Того охранника убрали, а новый (молчаливый шкаф с неотягощенным интеллектом лицом) вёл себя предельно вежливо и крайне осторожно, уважительно поглядывая исподлобья, когда думал, что я его не вижу.

Я пела песни (негромко, да и громко тоже), повторяла неправильные глаголы на парси и устоявшиеся фразеологизмы на остском, доказывала недоказуемые аксиомы и даже (кажется…у меня не было пары констант, да и вспомнить на вскидку несколько арктангенсов по памяти я не смогла) воспроизвела математический эксперимент Люри-Боулса, за который был обещан приличный денежный приз.

Четыре дня меня не «приглашали» на допрос, разбавляя мой бесконечный день неким приятным разнообразием — трехразовым питаньем, а потом случилось то, что я, рисовавшая в своей голове любой возможный исход (как показала реальность, любой, кроме этого) никак не ожидала…

Нежданно негаданно в мою камеру, средь бела дня (у меня теперь всегда белый день, лампы стали светить еще ярче) вдруг вошёл он…

* * *

— Отец, — кивнула я вошедшему мужчине и выжидательно уставилась на его невозмутимую физиономию. Уверенна, он рассчитывал на то, что, заливая его пиджак горючими слезами я начну жаловаться на свою горькую неволю. — Какими судьбами? — спросила я и похлопала по хрустящей простынке, накрывающей нары.

Одеял тут не было, и в мшисто-серой хлопковой робе, босая, я перманентно мерзла, когда не двигалась. Моё ложе в длину было меньше моего роста сантиметров на пятнадцать и приходилось скрючиваться в три погибели, чтобы поместиться на нем в относительном комфорте. Если бы я сразу не заплела их в тугую косу, мои волосы сейчас уже превратились бы в воронье гнездо. А таким как я расчески не полагались. И я прекрасно понимала их опасения: оружие можно сделать из мятой купюры или бруска мыла.

Он отказался, неопределенно мотнув головой, а через мгновение, один из охранников внес ему примитивный, грубо сколоченный табурет. Сидеть на посту охране не полагалось, от того во всей тюрьме стулья я видела лишь в допросной. Презрительно сморщившись, он уселся так сразу, как захлопнулась дверь.

Выглядел отец как всегда великолепно. Сшитый на заказ костюм из темно-серой шерсти, белоснежная, упирающаяся уголками воротника в подбородок, сорочка, шёлковый, на пол тона светлее пиджака, завязанный сложным узлом платок, начищенные до зеркально блеска броги, с серебряными пряжками, что лишь подчеркивали его статус, богатство и внутреннюю силу, которые он даже не пытался скрывать.

Да и зачем?

Он в десятки, в сотни раз преумножил состояние, оставшееся ему от деда, стал вторым после Императора на Вариусе, и по слухам наконец-то обзавелся наследником. Чего стоит обет безбрачия, когда некому передать торговую империю? Надеюсь бедняжке, послужившей инкубатором, хорошо заплатили.

отцовского лица на меня сейчас смотрели льдисто-голубые глаза сестры, его полные губы были привычно поджаты, словно ему не нравилось то, что он видел, хотя вероятнее всего так и было.

— Итак, Эва, — нехотя начал он, поскольку я, в отличие от сестры никогда не тяготилась его многозначительным молчанием, стараясь скрасить затянувшуюся тишину бестолковой болтовней. Вот и сейчас, выжидательно смотрела на него исподлобья, не произнося ни слова, — почему я ни капли не удивлен?

— Думаю ты всегда ждал от меня чего-то подобного. Застенки имперской безопасности, обезображенный труп в канаве, а может…как ты тогда сказал…бордель в Нижнем? Впрочем, какая разница, для тебя это равные величины. — Я демонстративно зевнула, и повторила вновь подвисший под потолком колючий вопрос: — Чем обязана, отец?

Хрумкнувшая под каблуком стильного ботинка ампула с чем-то приторно сладким должна была сделать меня более сговорчивой. Я бы даже сказала податливо-внушаемой. Да вот только мой драгоценный родитель знал обо мне столь мало, что даже моя невосприимчивость к ментальному воздействию (которое он сейчас однозначно попытается применить, запустив химический катализатор) была для него тайной за семью печатями.

Я осоловело захлопала глазами и потупела лицом, изображая сосредоточенное внимание ментального раба. Плечи опустила, руки и ноги расслабила, надо бы изобразить частую побочку пентотала[45] — недержание, но мне на этих простынях еще три дня спать, пока не сменят, так что перебьется без уринотерапии, и без того хватит доказательств моей мнимой покорности.

Тем временем папуля придвинулся поближе и затараторил, чуть не брызжа слюной в нетерпении. Он так силился вложить в мой податливый мозг информацию, что глотал слова и путался в командах. Кто бы сомневался, что сподвигла его на сие сестричка.

Точнее грустный исход её злоключений.

Ребекка, как и я, коротала свои дни в застенках ИСБа. Вина её была неоспорима. Семейный легат вяло трепыхался, пытаясь отработать баснословный гонорар, но пока безрезультатно. Сентиментальная идиотка не выбросила подарок любовника даже после того, как он оказался настроенным на Альем маяком. Да, да, та изящная подвеска, которая то и дело показывалась из неглубокого выреза Бекс оказалась с секретом.

Выяснить кем является даритель не представлялось возможным. Кроме того, что в мозгу сестры был установлен мощнейший блок (сломать который означало лишить её разума как такового, отбросив сознание в период первых слов и осознанных действий) она еще и перетрахала половину Академии и треть преподавательского состава, что в значительной степени осложняло поиски того «единственного».

Моя непорочная сестричка, кичившаяся чистотой крови, воспитанием и стержнем присущем лишь истиной мирне оказалась безотказной давалкой. Когда с ней произошли столь разительные перемены я не знала. Но от чего-то мне вдруг вспомнился эпизод когда я стала невольным свидетелем её соития с кем-то на столько сильным, что тот без труда сломил ментальные щиты и покопавшись в моей голове, вытащил на свет глубоко запрятанный страх и смог спроецировать соответствующую картинку.

В то, что любовником Бекс был Тео я больше не верила. Не теперь. Не после того, что было меж нами.

— Ты должна спасти её, — шептал мне родитель, склонившись к самому уху, — это твой сестринский долг. Ты должна… — на мгновение мне стало жаль его. Именно его, а не подвергшую опасности меня и моих друзей сестру.

Самонадеянная идиотка.

Она знала, что за начинка у кулона, знала и молчала.

— Нет, — твердо ответила я, фокусируя взгляд на отце. — Ни тебе, ни ей. Ничего и никогда более. Я раздала свои долги, когда вместо празднования дня рождения посещала пышные поминальные службы, когда раскрывала подарок, обвязанный траурной лентой, когда прилюдно скорбела, желая уединения, когда произнося имя матери, получала пощечину, как недостойная произносить его убийца, когда перестала надеяться на то, что, посмотрев на меня ты увидишь еще одну дочь, а не призрак почившей жены, когда поняла, что кровь и плоть — лишь тлен. Охранаааааа! — Крикнула я. — Я отрекаюсь от вас. Отныне я Вареус. Незаконнорожденная дочь планеты, одна из нижних. Прощай.

Не оглядываясь, он вышел.

И из моей камеры.

И, уверена, из моей жизни.

* * *

Я наконец-то уснула, свернувшись в три погибели под тонкой, прохудившейся простыней.

Привычный сон без сновидений сменился бьющимися в припадке толчками пульса. С сумасшедшей скоростью они разгоняли аккумулирующийся в надпочечниках адреналин, и я проснулась от толчка такой силы, что первые пару мгновений мне казалось — кто-то ударил меня под дых.

Виски заломило, во рту пересохло, а кислород рваными вдохами проникал в застывшие в спазме легкие…

Я бесшумно спустила ноги с койки и осторожно подошла к двери, прислонилась щекой и сосредоточилась на происходящем. Непривычная тишина за дверью просто вопила об опасности. Не было слышно ни шагов, ни вздохов, ни редких шепотков.

Ничего.

А затем слабое, едва слышимое «буф», словно полуденный выстрел дворцовой пушки, заставил меня буквально подпрыгнуть на месте. Казалось, что-то тяжелое осторожно опустили на пол. Затем перерыв и вновь.

И еще раз.

И еще.

Не теряя больше времени, но не спеша, стараясь не совершить ошибку в сложном плетении, я начала скручивать из прохудившегося белья кистень[46]. Петли ложились одна на другую легко, трамбуясь в подобие единственного доступного мне сейчас оружия. Пусть не нападения, но хотя бы защиты.

Сначала была смята и порвана на тонкие лоскуты наволочка, затем часть простыни…

Каждое «буф» звучало всё ближе…

Пульс заходится в предвкушении. Дрожащие, непослушные пальцы помнили порядок наложения петель, и, хотя шар получался недостаточно жёстким, уж лучше такой, чем никакого.

Я соскучилась по хорошей драке, а вынужденное бездействие затянулось. Кто бы не пришёл убить меня — я задорого продам свою жизнь.

Едва различимый шорох сменил грохот срываемой с петель двери. В густых дымных клубах появляется затянутая в темное высокая фигура. Я поудобнее перехватываю оружие и принимаю подходящую стойку…

Тук. Тук. Тук. Сердце заходится радостью узнавания.

— Тео, — хриплю я, срываясь стрелой. Он подхватывает меня под попку, притягивая ближе и шепчет на ухо, касаясь теплыми губами ушной раковины:

— Конфеееееетка, моя. Молодец, приготовилась… — имея в виду брошенное за ненадобностью оружие. — Уходим. — А это уже кому-то, кто стоял сзади.

Я так и болтаюсь на нем, как обезьянка, пока мы идем на выход извилистыми коридорами, его крепкие руки сомкнуты и удерживают моё тело, словно я вешу всего ничего. Испытывать угрызения совести не получается, в конце концов не такая уж я и тяжелая, к тому же босая.

С дюжину крепких и почти таких же высоких, как мой верс, одетых в одинаковые, сливающиеся со стенами сьюты, мужчин ловят каждый его жест и беспрекословно выполняют молчаливые команды. Лица их скрыты масками, хотя вон тот, с катаной за спиной кажется странно знакомым.

На полу, сломанными куклами, лежат обездвиженные охранники, и я предпочитаю думать, что они не мертвы. В конце концов ни один из них не сделал мне ничего плохого, выполняя свою работу.

Не встречая на пути сопротивления, мы беспрепятственно добираемся до одной из боковых дверей. Та открыта нараспашку пожирая искусственный свет казенного заведения черной дырой безлунной ночи.

Свобода пахла влажной землей и озоном.

вдохнула поглубже, заполняя легкие вкусным, сладковатым воздухом. Пропитанный ароматами разнотравья и терпкого мускуса любимого, он мало напоминал приторный, горчащий на языке, опостылевший запах хлора и прогорклого жира. Я жадно пила его, пока не опьянела от избытка кислорода, а голова моя не пошла кругом.

Осторожно я сползла на землю и ступила на изумрудный ковер коротко остриженной травки. Ступни приятно холодило, и я забылась, поджимая пальцы, уперевшись головой в твердую грудь, пока беззвучные тени кружа вокруг настраивали маяк на обратную телепортацию.

— Позволь, Эва, — отстранился Тео, и я моментально замерзла.

Меня мелко колотило: зубы выбивали ритмичную дробь, пальцы дрожали, да чего уж там, весь ливер трясся…переполнивший меня адреналин требовал выхода, и я никак не могла расслабиться, хотя и чувствовала себя в относительной безопасности.

Теомир присел у моих ног и поочередно поднимая каждую — обул меня, шнуруя ботинки так как я люблю. На три с половиной петли. Я с трудом проглотила непрошенные, набежавшие от такой трогательной заботы слезы и широко улыбнулась.

— Я люблю тебя, Эва. — Услышала я. И вымучивать улыбку уже не пришлось. Тео взял меня за руку, и мы шагнули в замельтешивший голубоватыми переливами портал. Вокруг нас сгрудилось семеро в масках, окружив нас своими телами. Мне казалось их было больше, так много места они занимали.

— И я люблю, — ответила я тихо, куда-то в область сердца. Мой верс прижал меня покрепче, кивнул одному из мужчин и тот активировал запуск.