XIV. Реки иссохнут

После дождя из-под оконной рамы веяло озоном и мокрой листвой. На улице было сыро и промозгло: небо, серое и безжизненное, тяжело висело над огненно-желтым лесом. Из ванной журчала вода, но даже отсюда я слышала убаюкивающее потрескивание огня, который развел Коул в печи.

– Где ты его нашла?

Я сплюнула зубную пасту, вытерла лицо полотенцем и выглянула в гостиную. Заспанный и взлохмаченный, Коул сидел на диване, сонно растирая глаза. В одной его руке лежало бронзовое зеркальце, почти такое же чистое и блестящее, как в день нашей встречи. Коул открыл его и удивленно осмотрел: внутри оно было ничуть не хуже. Правда, поперек отражения тянулась тонкая трещина со сколом, которую мне не удалось залатать.

– Применила ритуал поиска и разыскала место твоей клятвы, – пожала я плечами. – Мне не спалось.

Коул насупился и покрутил зеркальце еще раз. Когда я нашла его, оно выглядело искореженным и растоптанным: эмаль потемнела, обугленная, а стекло рассыпалось почти в крошку. Коул выбрал для ритуала атташе маленькую уютную опушку меж сосен, и, когда я вышла на нее, по кругу все еще стояли догоревшие факелы. Из земли, пропитанной вином, торчала рукоять атаме, обвитого красными нитями. Там же лежал кухонный нож, которым он нанес нам метки. Посередине возвышалась горстка хвороста в память о высоком костре, в которую Коул и бросил зеркало, как чистосердечное признание – он предан мне больше, чем самому себе. Жертва, которую я не могла принять. Пришлось долго копаться в сухих листьях, чтобы отыскать останки зеркальца и собрать его по частям.

– Заклятие восстановления, – пояснила я. – Как новенькое, правда?

Коул пораженно улыбнулся и кивнул.

– Спасибо. – Захлопнув зеркало, он спрятал его в карман штанов и принялся одеваться. – Это подарок мамы.

– Да, я помню, поэтому я даже надела резиновые сапоги и садовые перчатки, чтобы прочесать лес и поковыряться в грязи. Ты можешь представить меня в резиновых сапогах?! Это все ради тебя!

Коул тихо рассмеялся и, подойдя ко мне, поцеловал в губы. На нем не было рубашки, и, протянув руку, я обвела ладонью его живот, поднимаясь выше, к твердой груди и ключицам. Меня все еще удивляло, как атлетично Коул был сложен, невзирая на внешнюю худобу. Если бы я знала, что без одежды он выглядит так привлекательно, то сняла бы ее с него уже давно.

– Ты в курсе, что сказала это вслух? – ухмыльнулся он, на что я только пожала плечами. Когда мы уже сели завтракать в уютной тишине, поджарив на сухой сковороде тосты с ветчиной, он спросил: – Это нормально?

– Что именно? – поинтересовалась я в ответ, вытянув босые ноги на его коленях.

– Что я хочу тебя еще раз.

Я отхлебнула лимонный чай и отставила чашку. Коул сидел перед тарелкой уже десять минут, но так и не притронулся к ней. Сегодняшний Коул был совсем не похож на вчерашнего. Еще никогда я не видела его таким… умиротворенным. Уверенность лилась из него рекой. Возможно, если бы я знала раньше, что метка атташе так повлияет на него, то позволила бы ему связать нас еще давно.

Опустив глаза на его руку, лежащую в заманчивой близости от моей, я обвела взглядом черную полосу выше запястья.

– Двух раз посреди ночи тебе было мало? Ну… Мы можем заниматься этим хоть все выходные, – ответила я с улыбкой, и от услышанного дыхание Коула сделалось учащенным.

– Да, только сначала надо починить крышу, – напомнил он и, залпом допив свой кофе с корицей, ткнул пальцем вверх. Я запрокинула голову, прислушиваясь к ритмичному стуку, что доносился с чердака: за ночь дождь затопил весь желоб и черепицу, а теперь пробрался и внутрь, сквозь подгнившие доски. – Не хочу, чтобы следующие постояльцы плавали здесь, как в бассейне.

Я понимающе кивнула и вгрызлась в ржаной хлеб, слизывая с кончиков пальцев плавленый сыр. Коул засмотрелся на это, даже не замечая, как проворные и вечно голодные гримы снова затарахтели посудой за нашими спинами, опустошая холодильник.

– А Джулиан… – Коул запнулся, подбирая слова, и я ужаснулась уже тому, что это имя вообще сорвалось с его уст в такое чудесное утро. Но то, что последовало за этим, было еще кошмарнее: – Он был у тебя первым?

Меня затошнило. Непрожеванный тост будто превратился в горькую глину прямо у меня во рту. Скривившись, я изумленно уставилась на Коула.

– Нет, конечно! Как тебе это в голову взбрело?!

– Тогда, в баре, – начал он. – Когда он поцеловал тебя и сказал, что ты принадлежишь ему, я подумал… Мне показалось это логичным.

– Логичным?! То, что я сплю со своим братом-близнецом?

Коул глухо хмыкнул и пожал плечами, сконфузившись.

– Не знаю. Честно, Одри, мне все равно. Я просто хотел, чтобы ты знала, что можешь доверять мне. До того как я перешел в убойный отдел, я сталкивался со случаями, когда на девушек оказывалось… давление, из-за чего они позволяли делать с собой даже то, чего не хотели на самом деле.

– Пока Джулиан не убил всю нашу семью, я и не подозревала о его… влечении ко мне, – покачала головой я. – Только после я начала понимать, что все это время те безобидные братские объятия были не чем иным, как попытками меня облапать. Фу!

Коул поморщился. Я же растерялась окончательно, не зная, чего мне хочется больше: отвесить ему подзатыльник или расцеловать. Оказывается, все это время Коул считал, что когда-то я отвечала Джулиану взаимностью. И невзирая на это, он продолжал быть рядом, даже не испытывая… омерзения?

Тяжело вздохнув, я перегнулась через стол и мягко взяла руки Коула в свои. Он тут же растаял, посмотрел мне в глаза и, дернув плечом, стряхнул с себя напряжение, как невидимый плед.

– Моим первым мужчиной был какой-то парень, кажется, его звали Гэвин, – решилась рассказать я. – Мне было шестнадцать, я только потеряла Рэйчел и поэтому большую часть времени была пьяна. А он был студентом, ехал в колледж после летних каникул и предложил подбросить меня до Ричмонда. Я согласилась и… Ничего особенного, в общем. Все как у всех, – пожала я плечами. – Заднее сиденье, курево и мысль «Что люди находят в этом нелепом занятии?». А у тебя…

– Ты.

Я успела замолчать раньше, чем вспомнила слова Нимуэ: «Он все еще невинный, Одри, пусть уже и не дитя». Мои щеки раскраснелись от осознания собственной глупости, и Коул криво улыбнулся, смущенно взъерошивая пальцами свои волосы.

– Одна девушка пыталась как-то, – протянул Коул, щурясь. – Это тоже было в колледже. К моему соседу приехала младшая сестра. Она залезла на меня и пыталась стянуть штаны. Мне не нравятся чужие прикосновения, ты знаешь, и я… Я столкнул ее и убежал. Да, мне двадцать четыре года, и у меня никогда не клеилось с девушками.

– Зато с ведьмами очень даже клеится.

Коул неловко засмеялся.

– Ты знаешь, что по законам штата Вирджинии того парня можно было посадить? – задумчиво протянул он, наконец-то кусая свой тост. – Ты ведь была несовершеннолетней!

– Коул, – закатила глаза я.

Он слабо улыбнулся и, быстро проглотив весь тост целиком, поднялся из-за стола, мягко спустив мои ноги со своих колен на пол.

– Пойду займусь крышей, – сказал он и угрюмо огляделся, потерев пальцами свой подбородок. – Только куда я запрятал ящик с инструментами…

У меня вдруг перехватило дыхание: нахлынули воспоминания о прошлой ночи, ведь к моему лицу вновь будто приложили призрачный шелк. Чужое прикосновение, которого не было. В это все еще не верилось.

– Сделай так еще раз.

– Как? Вот так? – нахмурился Коул, но послушно прижал костяшки пальцев к своей скуле. – Ты что-то чувствуешь?

– Да, я чувствую тебя.

Зажмурившись, я могла четко описать это прикосновение: шероховатая кожа, обветрившаяся от мороза. Касание далекое, иллюзорное, но такое приятное… Смешение сна и яви.

Я разомкнула веки, и Коул запустил пальцы в свои волосы. Он мягко взъерошил их, так, как обычно делал с волосами моими, и я замлела. Мурашки пробежались вдоль позвоночника змейкой.

– Это из-за нашей связи? Так всегда между ведьмой и атташе? – осторожно поинтересовался Коул.

Я глубоко вздохнула, сжимая в пальцах пустую кружку, силясь унять сердцебиение от удовольствия и одновременного ужаса.

– Да, из-за связи. И нет, не всегда, – ответила я, погрузившись в размышления. – Так не должно быть, Коул. Если бы каждая ведьма чувствовала своего атташе, все они бы давно умерли от боли, ведь обычно их… – Я запнулась, и Коул кивнул, избавляя меня от необходимости договаривать это. – Эта связь должна быть односторонней. Только ты должен чувствовать меня.

– И почему у нас по-другому?

– Не знаю. Может быть… из-за любви?

Кажется, Коул просиял, когда услышал это. Он наклонился ко мне, облокотившись о край стола, и потерся носом о мой висок, как Штрудель, выпрашивающий ласку. Я почувствовала запах лосьона после бритья, исходящий от его щек.

– И это нельзя исправить?

– Думаю, можно заглушить, если постараться. На ментальном уровне. Но… Позже.

Я улыбнулась краешком рта, уже близкая, чтобы признать: наша связь была мне по душе. Даже такая… необычная. Пусть пока будет. Это же как новые туфли – находишь любой повод их надеть, пока они не натрут мозоли.

– И много ведьм встречались со своими атташе? – снова начал сыпать вопросами Коул.

– На моей памяти ни одной. Это негласное табу. Наверно, как раз из-за таких последствий.

– Но ты рада же ведь, да? – с надеждой улыбнулся Коул.

– Ладно, каюсь, я рада, да. Однако это все равно не значит, что я больше на тебя не злюсь! Учти, ведьма в гневе – очень страшное существо. Больше так не делай.

Коул пожал плечами и, чмокнув меня в висок, выпрямился. Его поцелуй был насквозь пропитан тимьяном, что плавал в чае.

– Уверен, я это переживу. Пойду на чердак, а ты почитай свой гримуар и выучи какое-нибудь новое проклятье. Или чем там еще занимаются «ведьмы в гневе»?

Я закатила глаза и проводила его, неописуемо бодрого, взглядом. Когда наверху загремел ящик с инструментами, я заварила себе еще кружку чая и, подобрав с пола шерстяной плед, перекочевала на веранду.

Возле порожка стояла скамейка без спинки, на которой я и устроилась, согревая себя новой порцией чая и «летним» заклятием. Свежий воздух помогал очистить мысли, занятые тем, что висело на моей шее, как тяжкий груз, от которого не избавиться.

Вынув из-под свитера жемчужину, которая еще вчера была чернее ежевики, я потерла ее пальцами и тут же спрятала назад, еще глубже под одежду и плед. Внимательность Коула была такой же сверхъестественной, как он сам, а я пока не была готова делиться с ним этой сомнительной радостью.

«Одри, почему я ничего не вижу?».

Я тряхнула головой и открыла книгу.

С зазубренного навеса крыльца капала вода, натекшая за ночь. Трава примялась и совсем пожухла, усеянная багровыми листьями и задушенная приближающимся морозом. Пролистав еще несколько страниц и проглотив чай вместе с зевком, я дошла до последней главы и скользнула под ней пальцами, щупая выступающую обложку. Тревога за будущее Коула – вот что служило мне мотивом, когда я, мысленно обещая себе, что это лишь праздный интерес, все-таки вспорола угол обложки ногтем.

– Я должна быть готова, – успокоила я себя шепотом, выдыхая изо рта пар. – Готова защищать Коула.

Сняв пергамент, застилающий дно книги, я вытащила оттуда маленькое красное перышко, похожее на перо кардинала. Воздушное и легкое, оно щекотало пальцы, пока я пыталась понять, что мне делать с ним дальше. Но не успела я решить, как заостренный кончик пера затлел: оно воспламенилось и, осыпав меня искрами, разлетелось в пепел.

Его удушливое облако повисло в воздухе, как сгусток той тьмы, что должен был мне открыться, и всосалось в меня.

Я закашлялась, невольно вдыхая в себя пепельную горечь. Глаза защипало, как и горло. Я почти свалилась со скамьи на пол, задыхаясь, но агония прекратилась так же внезапно, как началась. Что бы то ни было, мое тело, перестав сопротивляться, с усилием приняло это в себя. Мышцы вибрировали, тщетно отторгая нечто чужеродное. Что-то… неправильное.

Придя в себя и отдышавшись, я нашла страницу с главой Авроры, написанной на немецком, и вдруг поняла: строки читаются так же легко, как английская проза. Я растерянно заморгала, привыкая к тому, что мой мозг порождал магический перевод раньше, чем я успевала осознать, что читаю на другом языке.

– Шепчущая глава, – вырвалось у меня вслух, и я ушла в нее с головой, изредка потирая руку, которую словно укололо булавкой.

Классическая порча, замещение душ, призыв чумы, пленение в зазеркалье (это вообще как?) и даже подробное описание ритуала, продлевающего Авроре молодость. Я пропустила его глазами, слишком боясь заметить там что-то настолько чудовищное, со знанием чего мне бы пришлось потом заново учиться жить.

Просмотрев еще несколько страниц, которых всего насчитывалось сорок, я остановилась на заклинании иссушения. На полях Аврора изящным курсивом с засечками описывала его, как свой «необычный юношеский опыт, благодаря которому ей удалось приструнить нескольких варваров и их несносных жен».

Отставив кружку на край скамьи, я сделала глубокий вдох, вспоминая то, чему учила меня Аврора тогда в баре.

– Реки иссохнут, – прошептала я едва слышно, читая слова из книги. – Мрамор и гранит вместо крови. Сердце – якорь на дне океана из плоти…

Сначала ничего не происходило, но затем я услышала хруст, раздающийся под крыльцом, и глянула сквозь просветы в перилах: жухлые листья сворачивались трубочками, прежде чем посереть и рассыпаться. Трава перед лестницей потемнела. Будто болезнь, заклятие принялось иссушать все, что меня окружало. Я схватилась за кружку, чтобы смочить пересохшее горло, но, сделав глоток, тут же выплюнула содержимое: чай обратился в кислую жижу, будто простоял здесь уже месяц.

Вытерев пледом губы и жутко плюясь, я захлопнула гримуар. Лишь тогда гниль и серость перестали расползаться во все стороны, омертвляя и воздух, и землю, и даже то, что просто находилось близко к ней.

– Мне показалось или ты говорила на немецком?

Коул высунулся из открывшейся двери, держа в одной руке молоток.

– Я правда говорила на немецком? – удивилась я, пытаясь понять, как «магический перевод» работает. – Это…

– Глава «Шепота», которую написала Аврора, – быстро понял Коул и вытянулся во весь рост, сложив руки на груди. – Ты ведь сама говорила, что это темная магия.

– Скучно стало, – соврала я, невинно улыбнувшись, и Коул закатил глаза. – Ну не смотри ты так! Рано или поздно я должна была узнать, что в ней. Если честно, то абсолютно ничего интересного. Глава как глава. Правда, есть там одно любопытное заклинание для потенции… Даже боюсь представить, зачем оно Авроре.

Одна бровь Коула неоднозначно выгнулась, и я хихикнула, пряча книгу под ворох одеял, в которые была закутана.

– Зачем ты вышла? – вдруг сменил тему он. – На улице ноябрь. Замерзнешь ведь.

– На тебе тоже один свитер, – подметила я, окидывая его взглядом. – Сам замерзнешь.

Коул устало вздохнул.

– Возвращайся в дом. Я, кстати, уже закончил. Может, прокатимся кое-куда? На эти выходные я планировал не только романтической ужин в семейном коттедже…

– Еще один ритуал, который ты проведешь против моей воли? – съязвила я, еще обиженная в глубине души.

– Скорее милый сюрприз, – Коул весело улыбнулся и снова открыл входную дверь, которую захлопнул сразу после того, как вышел, чтобы не выпускать из дома тепло. – Собирайся!

Я подчинилась, поднялась наверх и быстро переоделась, хотя не ожидала, что мы уедем из коттеджа так быстро. Но, судя по тому, что Коул уже спустя пятнадцать минут собрал все наши вещи и закинул их в багажник, мы действительно покидали этот дом безвозвратно.

Он повязал шарф вокруг шеи, приподняв воротник, чтобы зябкий ветер не забирался под него, и проделал то же самое со мной. Я глупо хихикала, умиленная его заботой.

– Блуд, Спор, Эго! Мы уезжаем, мальчики!

От этого возгласа радость Коула заметно померкла. Он состроил гримасу, когда с кухни, перепачканные в клубничном варенье, к нам вывалились три пожирневших кота.

– Не хочу в машину, – проныл Спор. – После еды меня укачивает!

– Если кого-то вытошнит на мои кожаные сиденья – я вас высажу! – серьезно заявил Коул, но тут же с нежностью посмотрел на меня. – Кроме тебя, конечно. Тебе можно все.

Гримы зашипели на него, скалясь, и лишь самый упитанный, Блуд, молча потерся о мою ногу, мурлыча. Я почесала любвеобильного демона за ухом и потрясла золотой цепочкой на запястье. Как только гримы рассеялись в воздухе, вернувшись в свое вместилище, я взяла рюкзак и, прихватив с кухни разорванную гримами пачку печенья, забралась в машину.

Мимо закружились голые деревья и зеленые ели, припорошенные мокрым снегом. Я прислонилась к окну лбом, любуясь водами Шамплейн, простирающимися за утесами. Мы проехали в тишине больше получаса, когда напряжение в воздухе сделалось невыносимым, и, не выдержав, я все-таки спросила:

– Куда мы едем? Ты нервничаешь, – я указала Коулу на его пальцы, барабанящие по рулю в полной тишине.

Он бросил беглый взгляд на свое запястье, и я вдруг заметила, что он надел зимние перчатки, которые я не видела на нем ни разу до этой поры. Глянув в боковое зеркало, я узнала развилку, которую мы уже минули, и испустила страдальческий стон.

– Только не говори, что мы едем на ферму к Гидеону.

Коул почесал лоб, пытаясь скрыть тревогу в этом жесте, и я снова пропустила даже это его прикосновение сквозь себя.

– Теоретически мы едем к Марте и Гансу, а не к Гидеону. Малышка постоянно спрашивает о тебе. Я подумал, ты обрадуешься, если увидишь, что она выздоровела и снова счастлива. Правда, я не учел тот момент, что теперь мне придется лгать в глаза родному брату, – сумбурно тараторил Коул, активно жестикулируя одной рукой, пока другой держался за руль. – И скрывать от него свою метку. Если Гидеон ее увидит, он убьет…

– Меня, – сглотнула я. – Именно поэтому я не уверена, что ехать туда – хорошая затея. В тот раз на прощание он сказал, что сожжет меня на костре, если ты станешь моим атташе…

Коул повернул голову, и его рот изумленно приоткрылся.

– Серьезно?! Вот черт. Ничего, мы это уладим… Рано или поздно он все равно узнает. Я что-нибудь придумаю. Но ты ведь хочешь увидеть Марту, да? Мы не зря туда едем?

Я замялась, снова отвернувшись к окну, хотя времени на размышления мне было не нужно: ответ на этот вопрос я знала всегда.

– Да, конечно, хочу. Она часто снится мне по ночам… Вместе с Джулианом и тем монстром в маске.

Коул стянул перчатку с той руки, что была помечена ритуалом, и положил ее на мою коленку, но я так и не повернулась. Слишком много эмоций сразу, чтобы разобрать их все. Скорбь, вина, трепет, возбуждение… Мы промчались мимо церквушки, заезжая в безлюдные окраины поселения, и я сунула Коулу его перчатку назад.

– Если ты не хочешь умереть сегодня, – строго напутствовала я, – не снимай перчатки даже в душе!

Коул сосредоточенно кивнул, паркуясь возле фермы. Под колесами носился сторожевой пес Бакс, лая на машину со всех сторон, и Коулу потребовалась вся его водительская сноровка, чтобы случайно не задавить неугомонное животное. Гидеон стоял у конюшни с лопатой наперевес, утрамбовывая дорожку, а рядом с ним – обросший бородой мужчина, в котором я даже не сразу признала Ганса. Он чинил отвалившуюся дверцу у стойла. Его отросшие волосы, светлые, как пшеница, были забраны в пучок на затылке, а борода так заросла, что могла защищать от холода не хуже шерстяного шарфа.

Из-за их спин уже вынеслась миниатюрная фигурка в розовом комбинезоне и желтом плаще. Ее белокурые волосы развевались, как солнечная грива, и я поспешила выбраться из джипа и поймать ее в объятия раньше, чем она поскользнулась бы на растекшейся грязи.

– Одри!

Мельком я разглядела бледно-розовые полосы на ее ручках, выглядывающие из-под варежек. Под густыми ресницами сияли два глаза: один – светло-голубой, а второй почти такой же, но темнее, с искусственным отблеском на свету и тяжело нависающим веком. Протез.

– Привет! – засмеялась я изо всех сил, стараясь не выдать той старой боли, которая так и не прошла. – Ого, ты выросла! Такая красавица. Извини, Марта, я должна была навестить тебя раньше.

Она прыгала на месте, крепко обхватывая руками мои ноги. Когда Марта смотрела на меня, взгляд ее протеза соскальзывал чуть-чуть в сторону. Стеклянный глаз был временным, стандартным, поэтому окрас зрачков заметно отличался. Однако это все равно было лучше того, что я помнила: зияющая дыра с бегущими струйками крови, а внутри – клад из черной жемчужины, как прощальный дар смерти.

Марта запрокинула голову, улыбаясь, и вытащила из кармашка комбинезона альбомный лист, сложенный пополам.

– Я знала, что ты приедешь. Я видела сон. Даже нарисовала его. Вот!

Я улыбнулась и взяла рисунок, тут же разворачивая его, чтобы не повторять прошлых ошибок и не увидеть картинку слишком поздно. Марта снова нарисовала меня – смешного человечка в красном платье, – держащую ее за руку. В углу был нарисован еще кто-то, высокий, в голубых джинсах и с коричневой бородкой.

– Это твой папа? – спросила я, и Марта покачала головой.

– Нет, твой.

Я сжала в пальцах рисунок и пристально взглянула на девочку, но прежде чем успела открыть рот, раздался саркастичный голос Гидеона:

– Надо же! Что-то ты зачастил. И года не прошло с нашей прошлой встречи, – он воткнул лопату в сырую землю и крепко обнял оторопевшего Коула, хлопая его по плечу, а затем посмотрел на меня. – Здравствуй, Одри.

Его голос звучал теплее, чем в последнюю (и первую) нашу встречу. Это обнадеживало, если не думать о том, что теперь моя жизнь зависела от кожаных перчаток Коула.

Я улыбнулась Гидеону своей самой приветливой улыбкой и взяла Марту за руку, когда она захотела показать мне лошадок. Коул принялся заносить наши сумки в дом, пока Гидеон ворчал, как жесток его младший брат, что заслал к нему необученного оборотня с маленькой ведьмой и даже не удосужился привезти в благодарность печенье. Когда Коул сунул ему мое, немного обглоданное и недоеденное, тот разорался еще громче. Однако Гидеон вовсе не выглядел недовольным обществом новых друзей, хоть и утверждал обратное.

Решив дать братьям время на мужские разговоры, я направилась следом за Мартой к Гансу.

– Вы не узнали ничего нового о… том существе? – спросил он приглушенно спустя полчаса светской болтовни, когда Марта отвлеклась.

Я посмотрела ей вслед и поежилась: из-под воротника на шее выглядывали бледные шрамы. Их не должно быть столько на теле той, что не может дать сдачи даже навозному жуку.

– Нет, еще нет… Но мы в процессе.

– Постарайся не замечать ее искусственный глаз, ладно? – попросил Ганс мрачно. – Она еще стесняется.

– Конечно, – я сжала губы. – Ну а в остальном у вас все наладилось?

Ганс призадумался, вытирая о старое тряпье руки, испачканные в краске. Пока Марта все эти полчаса поименно знакомила меня с лошадьми Гидеона, он успел рассказать о своей новой работе на его кленовой фабрике. Я выдохнула с облегчением, когда услышала:

– Да, уже думаем съезжать в конце недели. Я как раз накопил достаточно денег, чтобы снять квартиру. Не всегда же нам сидеть на шее у Гидеона. Он и так слишком добр, – ответил Ганс, забивая очередной гвоздь.

– Гидеон такой, – ухмыльнулась я, припоминая, как он намеревался вспороть мне столовым ножом гортань. – Пожалуй, надо сделать для вас маскирующие чары. Марта все еще новоодаренная… Их магия слишком заметна.

– Было бы неплохо, – улыбнулся Ганс и вдруг замялся, переступая с ноги на ногу. – Знаешь, я до сих пор не свыкся с мыслью, что моя дочка – ведьма, но… Гидеон рассказал мне о ковенах. Я так понимаю, будет лучше, если и Марта станет его частью. Так ведь безопаснее для ведьм, да?

Я покрутила в пальцах метелку для пыли и неуверенно кивнула. В сарае висел тяжелый запах навоза, сена и мокрых досок. Гнедая лошадь фыркнула, обслюнявив руку Марте, вернувшейся к ней с кусочками сахара.

– Вообще да, но в моем – нет. По крайней мере сейчас. Возможно, однажды, если у меня все получится… Я с радостью приму Марту в ковен, но сейчас ей надо быть с отцом и как можно дальше от всего этого.

– Только ей этого не говори, – усмехнулся Ганс, наклонившись к ящику со свежим овсом. – С тех пор как она узнала всю правду, Марта только и мечтает, как будет учиться у тебя заклинаниям. Надеется узнать ритуал для вызова единорога.

– Оу, – я театрально зацокала языком. – Боюсь, единороги вымерли лет пятьсот назад. – И, словив на себе вопросительный взгляд Ганса, добавила: – Шутка! Их не существует. Но Марта все равно не будет разочарована: зато есть демоны, призраки, фэйри и даже оборотни. Ну, о последних ты и так знаешь. Кстати, насчет этого… Как ты справляешься?

Ганс с сомнением покосился на Марту. Лишь убедившись, что она слишком занята жеребенком, трусливо выглядывающим из-из ног матери, он тихо и мрачно признался:

– Паршиво. Я как раз хотел спросить, нет ли каких-нибудь чар и для меня? Сдерживающих, чтобы умерить волчий пыл. Вчера было первое полнолуние, и я снова сорвался. – Ганса покоробило от былых воспоминаний. Втянув голову в плечи, он отвернулся, делая вид, что занят сооружением новой танкетки. – Два часа носился по округе, пока Гидеон не поймал меня в медвежий капкан. Хорошо, что он отшельник и у него нет соседей, которых я мог разорвать, как его любимое кресло-качалку. А еще я… Я укусил его, кажется. Чуть-чуть. За лодыжку. Это опасно?

На миг мое сердце замерло, но я быстро опомнилась и взяла себя в руки.

– Для Гидеона – нет. Он, как и Коул, охотник на ведьм. У них иммунитет к магии, а твоя ликантропия – это проклятие. Так что можешь не беспокоиться на сей счет.

– Погоди, что? Охотник? – переспросил Ганс, и я тут же прикусила себе язык: похоже, это Гидеон решил сохранить в тайне. – Ох, пожалуй, я лучше займусь танкеткой.

Я кивнула, выдавив улыбку, и вернулась к Марте. Она прыгала, пытаясь дотянуться до гребня, лежащего на полке рядом с уздечкой. Я помогла ей, сбросив гребень в раскрытые детские ладошки, и указала на одну из лошадей:

– Напомни, как эту зовут?

После смерти моих братьев и сестер мне больше всего не хватало общения с детьми. В груди щемило от нежности и боли, когда Марта тянулась ко мне. Невзирая на шрамы, которые не заживут, и страх, который не забыть. Все это время я опасалась, что убийца в маске оставил след не только на ее теле, но и на ее жизни. Однако озорство Марты, как и доверчивая любознательность, никуда не делись. Я не знала, кого именно стоит за это благодарить: Ганса, который не опустил руки, Гидеона, что приютил их и, судя по слухам, даже подарил Марте одну из лошадок, или же саму Марту, которая родилась такой, какой я тоже мечтала стать однажды. Отважной и несгибаемой.

– Кэссиди, – ответила Марта, поднимая гребень.

Я потрепала лошадь по шее, наклоняя ее к Марте.

– Ну что, Кэссиди, пришло время прихорашиваться!

Лошадь загарцевала на месте, когда Марта встала на табуретку и принялась бережно расчесывать ее, лепеча о кроликах, норы которых показал Гидеон в лесу, и о лавандовом зефире, который они недавно испекли по рецепту бабушки.

– Ты научишь меня магии? – спросила вдруг Марта, высунув кончик языка от того, с каким старанием пыталась заплести на гриве Кэссиди косички. Я встала рядом, чтобы помочь ей с этим. – Я хочу крылья, как у феи. Можно такие наколдовать?

Я подавила смешок и, придав своему лицу глубокомысленное выражение, кивнула:

– Конечно, но только по достижении совершеннолетняя! Это очень сложное и опасное заклинание. А пока я могу научить тебя этому. – Я села на корточки перед Мартой и, завладев всем ее вниманием, прошептала: – Скажи «мерцают светлячки», и где бы ты ни оказалась, как бы темно и страшно там ни было, ты тут же почувствуешь себя лучше.

Марта нахмурилась и неуверенно повторила:

– Мерцают светлячки…

Она испустила восхищенный вздох, когда каждый угол конюшни осветил мягкий зернистый свет с фосфорно-зеленоватым оттенком. Он лился из ниоткуда, и лишь я знала, что его источник – сама Марта.

– А вот еще одно. – Я вытянула руку и, набрав в легкие как можно больше воздуха, нарисовала перед собой круг, представляя, что обвожу пальцами зеркало. – Я иду искать.

Марта ахнула и растерянно заморгала, когда я, сидящая прямо перед ней, вдруг исчезла. Не выдержав, я рассмеялась, и от этого чары моментально спали.

– Так дети ведьм играют в прятки. Главное, задержать дыхание, поняла? Один вздох – и тебя снова видно, – улыбнулась я.

Она восторженно затрусила головой, и я выпрямилась, ласково погладила ее по хвостику белокурых волос.

– После ужина научу тебя еще чему-нибудь. Так, мне кажется, Кэссиди все еще слишком неопрятна для леди…

– Ой, точно!

Марта снова вскочила на табурет и перевязала одну из сделанных косичек тонкой красной резинкой.

– Кстати, она о-очень любит яблоки! – протянула она. – Особенно зеленые. Но Гидеон запрещает мне их давать. Говорит, Кэссиди от них пучит. Еще иногда я даю ей морковку и даже плюшки… Хочешь, покажу, как она смешно хрюкает, когда ест? Только для этого надо сходить в дом за чем-нибудь вкусненьким.

– Хорошо. – Я вздохнула, невольно поражаясь тому, как финансы Гидеона позволяют содержать и кормить целую конюшню. – Значит, яблоко, морковь или плюшки. Скоро вернусь!

Я быстро прошла по дорожке к дому, мимоходом глянув на Ганса, что завозил тележку с сеном в амбар. Запрокинув к небу лицо и поймав ртом пару снежинок, я запрыгнула на порожек.

– Одри… Неплохая. Я бы сказал, сносная, – донеслось с кухни. – Однако тебе не кажется, что ты уж слишком быстро потерял голову?

– Я правда похож на того, кто влюбляется во всех подряд?

– И то верно.

Я притихла и, бесшумно закрыв за собой дверь, прокралась вдоль ковра к гостиной. Быстро минув проем в кухню, где беседовали двое братьев, я своровала из миски на камине пару свежих фруктов и, распихав их по карманам, двинулась назад. Но нелюбопытная ведьма – это не ведьма.

Спрятавшись за углом, я приросла к стене, подслушивая.

– Извини, что свалил на тебя столько лишних хлопот. Знаю, ты предпочитаешь одиночество, но Марте с Гансом некуда было пойти…

– Я понимаю, Коул. И я… Не против. Марта напоминает мне тебя. – Судя по голосу, Гидеон улыбался. Послышался грохот посуды: похоже, они готовили ужин. – Такая же непоседа и обожает кататься на лошадях. А Ганс… Да, с ним проблем не оберешься, но что поделать. Впору открывать гостиницу для сверхъестественных существ.

– Ох, не ворчи, Гидеон! Ты ведь только что сказал, что они тебе нравятся.

Ненадолго они оба затихли. Я услышала, как зашипело масло на сковородке, и почувствовала запах жарящейся капусты. Коул захрустел сырыми листьями и сел на стул перед братом. В просвете арки я могла видеть лишь его длинные ноги и забавные носки с ананасами.

– Почему ты сразу не сказал, что Одри – Верховная ведьма Шамплейн?

Я подавилась воздухом и едва не выдала себя. Благо хруст капусты и чавканье Коула заглушали все прочие звуки.

Откуда он, черт возьми, это узнал?!

– Потому что она не любит распространяться об этом, – ответил Коул. – А я уважаю чужие тайны. Тебе бы тоже стоило. Зачем было наводить о ней справки? Мне ты, значит, уже не доверяешь?

– Не доверяю и, как видишь, правильно делаю. Скажи честно: ты просто боялся, что я ее убью?

– Это тоже.

– Ты ведь понимаешь, что из-за ее матери наши родители…

– Да, Гидеон. Из-за того, что они служили Верховной Виктории, их и убили. Я отлично это помню. Только вот Одри – не Виктория. Тебе ли не знать, что кровное родство ничего не предопределяет… Иначе мы бы уже решали в камень-ножницы-бумага, кто из нас ее сожжет.

Гидеон хохотнул, а мне же сделалось вконец не по себе. Я тихо дошла до двери, чтобы подышать свежим воздухом и поскорее забыть об услышанном, когда из кухни вдруг послышалось:

– Почему ты в перчатках? В них тебе будет неудобно замешивать тесто, а я не собираюсь стряпать ужин на пять голодных ртов в одиночку.

Гнетущая тишина, повисшая на кухне, раздавила бы даже меня. Коул решительно не знал, что ответить, но никакая фантазия бы его уже не спасла: лавина обрушилась.

– У меня руки обветрились, очень болят. Давай я лучше позову Одри! Она мастер на кулинарные изыски…

– Сними перчатки, Коул.

– Я же сказал…

– Просто покажи мне свои руки, а потом наденешь перчатки обратно. В чем проблема? Давай, я жду.

Коул замолчал, а спустя несколько секунд послышался скрип отодвигающегося стула.

– Это глупо…

Он попытался выйти из кухни, но Гидеон перехватил Коула за шкирку в полуметре от арки. В зеркале над комодом я успела разглядеть лишь его щеки, раскрасневшиеся от мороза, и мускулистую руку Гидеона, что затащила брата обратно. До меня донесся шелест одежды, невнятные ругательства и звуки легкой борьбы, когда Гидеон попытался снять с него перчатки насильно.

– Отпусти меня, Гидеон! Ты что, спятил?!

Сначала из кухни вылетела одна сорванная перчатка, а затем рядом с ней приземлилась другая. Я медленно попятилась.

– Метка атташе! Я так и знал… Говорил ведь, что этим все закончится!

Коул наклонился в проеме и быстро подобрал перчатки, даже не заметив меня, прижавшуюся спиной к выступу дверного косяка.

– Ты драматизируешь. Успокойся…

– Успокоиться?! Эта недоведьма привязала тебя к себе посмертно! Я велел ей не делать этого. Я предупреждал и тебя… Отправил тебе кучу СМС с напоминанием: не вздумай лезть в ковенские игры! А ты что натворил?!

– А я влез в ковенские игры, – невозмутимо отозвался Коул, игнорируя тот ужас, коим был преисполнен Гидеон. – Одри здесь ни при чем. Я сделал это, потому что сам захотел. Она отговаривала меня, как и ты. Даже ударила несколько раз, и, если честно, это было больнее, чем я ожидал от девушки ее комплекции…

– Да я тебя из дома не выпущу, пока эта твоя Одри не придумает, как все исправить!

А затем раздался шум и оглушенный возглас Коула. Я резко подалась к зеркалу и увидела, как Гидеон, схватив с края раковины столовую ложку, швырнул ее через всю кухню. Та угодила Коулу по лбу. Я ощутила ту же фантомную боль и поморщилась, растирая пальцами верх переносицы.

– Ауч! За что?!

– Посмотри, ты даже ложку поймать не способен! – закричал Гидеон, с каждой минутой он звучал все громче, злее и отчаяннее. – А если бы это был нож?!

– Тогда ты бы унаследовал все родительское имущество, – попытался пошутить Коул, и Гидеон, фыркнув, действительно взялся за столовый нож, которым до этого резал капусту, что уже начала пригорать.

Замахнувшись, он метнул его в Коула, целясь в картину, висящую за его плечом. Но Коул вытянул руку и перехватил нож за секунду до того, как тот бы вонзился в стену. Он держался за само лезвие, но на пол не упало ни капли крови – тот даже не порезался.

Лицо Гидеона недоуменно вытянулось. Не говоря ни слова, Коул положил нож на стол.

– Видишь? Я могу о себе позаботиться. Перестань считать меня безобидным плюшевым мишкой!

– Ах, вот оно как, – протянул Гидеон, и его весенние глаза сощурились. Вены выступили на руках, когда он сжал их в кулаки, закатав рукава. Подавшись к нему вплотную, Гидеон схватил Коула за грудки и вышвырнул в коридор.

Я в панике заскочила в гостиную, чтобы они, сцепившись, не снесли меня с ног. Слишком занятые друг другом, они пронеслись мимо и вывалились на улицу, даже не обратив на меня внимания.

– Я не хочу с тобой драться, Гидеон!

– А я вот еще как хочу! И прямо сейчас надеру тебе твою лживую задницу!

Гидеон кинул Коула через ступеньки, но тот, вцепившись в свитер брата мертвой хваткой, утянул его за собой. Оба повалились в грязь: каждый пытался удавить в ней другого.

Я поспешно вылетела из дома тоже и, перескочив ступеньки, попыталась вклиниться между ними.

– Прекратите немедленно!

Гидеон молча оттолкнул меня, не сводя пылающих глаз с брыкающегося Коула. Я ударилась спиной о перила крыльца и раздраженно фыркнула, беспомощно наблюдая за ними и стараясь блокировать отголоски тех болезненных ощущений, что передавались мне от Коула из-за нашей связи. Магия, бессильная против охотника, не могла даже помочь их разнять. Я бросила умоляющий взгляд на конюшню, откуда уже со всех ног мчался Ганс.

– Уйми их! – попросила я, но тот лишь опасливо глянул на небо, где еще просвечивался лик некогда полной луны.

– Я очень нервный несколько дней после полнолуния, – пробормотал тот. – Боюсь не сдержаться…

Я удрученно застонала. В это время Коул уже перевернулся и, вдавив Гидеона в лужу, несколько раз несильно приложил его о землю под лай Бакса, скачущего вокруг. Два брата сплелись в клубок, как ворох змей: оба покатились по склону еще дальше от крыльца, пытаясь придушить друг друга.

– Невыносимый, упрямый мальчишка! – взревел Гидеон, вжимая Коула лицом в землю. – Тебе явно не хватило бабушкиного ремня.

Коул схватился за его плечо, заламывая ему руку, и я увидела метку атташе, загоревшуюся оранжево-красным под задравшимся рукавом куртки. Отдаленно знакомое чувство завибрировало на уровне солнечного сплетения. Я тут же вспомнила, как Рэйчел подключалась к моей магии, как к источнику силы, чтобы дать Джулиану отпор, а мне – шанс сбежать.

Метка на руке Коула светилась, словно выжженная снопом искр.

А затем он вдруг с легкостью взобрался на Гидеона и обездвижил его за считаные секунды, перехватив одной рукой оба машущих кулака.

– Угомонись! – гаркнул Коул ему в лицо.

Дыхание братьев клубилось в воздухе, обращенное в пар. Их лица раскраснелись и покрылись испариной. В грязи и сырой траве, помятые и избитые, они были похожи как две капли воды, если бы не цвет глаз. А еще эта сила, которую отныне источал Коул, забирая у меня… Я отдавала ее неохотно, не желая, чтобы он использовал ее против брата, но моего согласия это не требовало: связанные вместе, мы разделяли на двоих все.

Гидеон не сразу понял, что потерпел поражение, и бился на земле еще несколько минут. Коул упрямо держал его, придавливая своим весом. Несмотря на то что Гидеон был шире его в плечах раза в два и сильнее по всем меркам, включая охотничьи, теперь он не мог даже пошевелиться.

– Как ты… – выдавил он растерянно, и взгляд зеленых глаз прилип ко мне, стоящей сбоку. Я невольно поежилась. – Хм, должен признать, ты и впрямь стал сильнее.

– Именно, Гидеон, – вздохнул Коул, обрадованный тем, что он хотя бы признал это. – Ты закончил? Тогда я отпущу тебя. Медленно…

Коул зря поспешил: едва он разжал пальцы, как Гидеон, воспользовавшись этим, ударил его снова, на этот раз по лицу. Вскрикнув не столько от боли, сколько от бессильной злости, Коул замахнулся в ответ.

– Ты меня достал!

И приложил Гидеона головой о землю с такой силой, что тот упал и больше не поднялся.

Оцепенев, как и мы с Гансом, Коул слез с него и на всякий случай приложил два пальца к его шее.

– Фух! – выдохнул Коул. – Он жив. Я что, правда его вырубил?! Я не хотел!

Я подошла к бессознательному Гидеону и присела рядом, кивнув Коулу на его горящую метку:

– Взгляни. Ты становишься сильнее, когда активируешь нашу связь. Силой атташе тоже нужно уметь управлять, иначе ты можешь навредить кому-нибудь ненароком.

– Буду знать, – промямлил Коул, с сожалением глядя на Гидеона, который действительно походил на бездыханный труп, выкопанный из грязи. – Черт… И как мне теперь извиняться перед ним? Боже, – Коул закрыл ладонями лицо. – Это все из-за меня. Ты была права. Не стоило нам сюда приезжать…

– Он твой брат, – попыталась утешить его я, мягко обняв за плечи. – Простит уже вечером, вот увидишь. Но только если мы занесем его в дом и сами приготовим ужин.

Коул хмыкнул и нашел взглядом Ганса, рядом с которым уже стояла Марта.

– Гидеон умер? – спросила она, надрывно всхлипнув. – А где же мы жить теперь будем?

Ганс покачал головой и велел ей подняться на второй этаж и сидеть там, пока не позовут. Когда Марта ушла, он взял Гидеона за ноги. Коул же поднял брата за спину, и вместе они внесли старшего Гастингса в дом, уложив на диван в гостиной.

Пока Коул отдирал от сковородки сгоревшую капусту и пытался придумать, чем ее заменить, чтобы закончить готовить рагу из утки, я обтерла Гидеона мокрым полотенцем и даже сварила ему котелок ландышевого зелья.

– Для чего оно? – поинтересовался Ганс, помогающий Коулу натирать яблоко на терке.

Я зачерпнула половник и отхлебнула чуть-чуть, проверяя, правильно ли выверила пропорцию гвоздики и пчелиного воска.

– Для лечения душевных ран. Буквально. От разбитого сердца, неудач, депрессии… И, заметь, здесь нет ни грамма алкоголя! Им часто невзначай угощают подростков, когда у тех бушуют гормоны, – ухмыльнулась я, причмокивая от терпкого сладкого вкуса. – А еще это отличное обезболивающее. Уверена, Гидеону оно понадобится.

Я налила ландышевый чай в кружку, давая ему немного остыть до пробуждения Гидеона. Ганс замялся, поглядывая в котелок, где зелья хватило бы еще на одну порцию.

– А мне можно?

Я вопросительно нахмурилась, но тут же прокляла себя за то, что не догадалась сразу, когда он неловко пояснил:

– Я тоскую по Анне. И Марта тоже. Иногда она плачет перед сном, а я только и думаю, что будет, когда она узнает, как умерла ее мать… – Ганс замолчал и свинцовым взглядом попросил меня не разубеждать его в том, что смерть Анны – его вина. Винить себя ему было проще, чем признать, что его жена погибла по трагической и несправедливой случайности. – Я хотел бы дать Марте немного зелья. Если останется, конечно.

Я с трудом выбила из себя кивок и достала из рюкзака еще пчелиного воска и специй.

– Не волнуйся, это зелье не портится, так что я приготовлю еще, сразу на месяц. Тебе и Марте. А ты пока помоги Коулу с пюре, пожалуйста, а то он сейчас просверлит блендером дно кастрюли.

При этих словах Коул снова включил блендер и действительно надавил на него так, что пюре брызнуло ему в лицо и долетело аж до холодильника. Ганс горестно вздохнул.

– Он умеет обращаться с пистолетом, но не может справиться с пюре. Дай сюда, парень!

Пока они занимались ужином, я позвала Марту, чтобы та помогла мне накрыть на стол и тем самым исправить все, что случилось сегодня. Всем мы нуждались в месте, где можно чувствовать себя в безопасности, и в людях, которые могут стать семьей. Глядя на Гидеона, все еще спящего под одеялами, я понимала, что он хотел того же самого. Может быть, у меня получится дать ему это хотя бы на один вечер?

Пока Марта прыгала по лестнице и играла со старым динозавриком Коула, взбодренная моим ландышевым зельем, а я расставляла тарелки и зажигала повсюду свечи, Гидеон в соседней комнате заворочался.

– Коул! – тут же позвала я.

Передав мне дежурство у томящегося рагу, Коул глубоко вздохнул и двинулся к брату.

– Как ты себя чувствуешь?

Я выключила плиту и, оставив ужин доходить, прильнула ухом к косяку, подслушивая уже второй раз за день.

– Так, будто меня вырубил мой собственный младший брат. То есть унизительно.

Гидеон звучал хрипло и низко. Размяв ноющую спину, он сел на диване. Я подглядела за тем, как Коул опустился рядом, придерживая его за локоть. Тот вырвался.

– Извини, я не рассчитал силы…

– Да, ты теперь суперкрутой атташе. Поздравляю.

– Ты по-прежнему мой старший брат, Гидеон, – сказал Коул так мягко, как я учила его, пока мы вместе готовили ужин. – И никогда не перестанешь им быть. Я люблю тебя, но это не значит, что ты должен контролировать меня до старости. Эта метка, – Коул показал ему полосу на руке, которая померкла и снова стала черной. – Она дала мне смысл.

Гидеон фыркнул и отвернулся, стряхивая с себя плед.

– А у меня отняла единственное, ради чего живу я, – прошептал он, поднимаясь, и сердце у меня предательски сжалось: то, что блестело в его глазах, звенело и в его голосе. Слезы, которые я разделяла в ту ночь, когда Коул провел ритуал. – Я всю жизнь защищаю нашу семью, а ты предпочел ей какую-то ведьму. Знаешь что, Коул… Если тебе и впрямь так хочется геройствовать – пускай. Я буду докучать тебе каждую минуту твоей жизни, чтобы ты не забывал, кто действительно твоя семья! Потому что я… Я…

Голос Гидеона сорвался, и он зажмурился, беззвучно проклиная самого себя. Коул встал с дивана и, чуть поколебавшись, обнял его так крепко, что выбил из Гидеона дыхание. Тот замер, будто не веря в то, что Коул способен на братские чувства. Прошло несколько секунд, прежде чем Гидеон обнял его в ответ и прижался лицом к его плечу. Так они простояли по меньшей мере с минуту, и я вернулась на кухню, чтобы заняться делами и оставить их наедине.

– Выпей, – попросила Марта пискляво, подавая Гидеону кружку, когда они с Коулом закончили. Я не решилась отдать ему зелье сама. – Одри для тебя приготовила. Сказала, станет легче. Она очень старалась. А я добавила туда пару карамелек. Только тш-ш!

Даже стоя к гостиной спиной, я почувствовала прожигающий взгляд Гидеона. Но, не оборачиваясь, услышала, как он послушно осушает кружку до дна.

– Спасибо, – сказал он и Марте, и мне, подойдя, чтобы поставить чашку в раковину. – Хотя я и начинаю думать, что мне стоило убить тебя сразу, как ты переступила порог моего дома, но…

– Я не хотела, чтобы Коул становился атташе, – в сердцах выпалила я, отложив лопатку и встретившись с Гидеоном лицом к лицу. Он не сводил с меня глаз, даже забывая моргать. Вокруг них пролегали лапки морщинок, когда он скептично сощурился. – Я пыталась ему помешать, но если Коул что-то решил…

– То он это сделает, – закончил Гидеон хмуро, облокачиваясь о тумбу. – Таков мой брат. Это у нас семейное. Одри, я… Г-хм. Давай я тебе помогу.

Вечно суровый Гидеон не привык к тому, что собирался сказать, поэтому эти слова так ему и не дались. Не став наседать на него, я лишь понимающе кивнула, а затем подала Гидеону миску с рагу.

Марта и Ганс уже ждали нас, как и Коул, подбрасывая дрова в камин. Подойдя, он прижался губами к моему виску на глазах у Гидеона. Тот сразу отвернулся, молча поставил поднос с салатами и сел рядом с Мартой в стороне от меня.

– Если заляпаешься – я не буду это отстирывать, как в прошлый раз, – сухо сказал он ей, но Марта тут же захихикала и специально намазала себе нос кетчупом. Судя по тому, как Гидеон просиял ей в ответ, так проявлялось его своеобразное чувство юмора. Похоже, Марта понимала это гораздо лучше, чем я.

Мы принялись ужинать и за вечер так часто смеялись, что напряженная атмосфера в доме, как и сам Гидеон, наконец оттаяла. Гидеон расслабился, откинувшись на спинку стула, и даже расщедрился на похвалу, оценив нашу с Коулом утку.

Пламя из камина отбрасывало тени на гостиную, дотягиваясь даже до обеденного стола, сервированного красной скатертью и фарфоровым сервизом. Приглушенный свет, льющийся из торшеров, добавлял уюта, как и запах розмарина вперемешку с жареным чесноком. Под столом ворочался сытый Бакс: Марта незаметно подкармливала пса, сбрасывая ему отварные овощи, которые ей упрямо подсовывал Ганс.

– Ты играешь? – спросила я у Гидеона, вдруг заметив чехол из-под гитары, прислоненный к углу камина. Тот кивнул, чопорно разрезая ножом и вилкой и без того маленький кусочек мяса. – Жаль я оставила свою скрипку дома. Могли бы сыграть дуэтом…

Гидеон скептично вздернул одну бровь верх, и я сделала вид, что не заметила, как Коул пнул его под столом.

– В следующий раз обязательно, – вяло улыбнулся он и снова уткнулся в свою тарелку. – Играю я все-таки лучше, чем рассказываю, но… Кажется, настало время семейных историй.

– О нет! – простонал Коул, тут же утратив интерес к еде. – Неужели больше не о чем поговорить?!

Гидеон промокнул салфеткой губы, испачканные в вине, и воодушевленно продолжил, с удовлетворением ловя на себе заинтересованные взгляды присутствующих:

– Бабушка запрещала нам заводить домашних животных, поэтому как-то раз Коул притащил домой коробку еловых шишек и каждой дал имя.

Коул хлопнул себя ладонью по лицу и зажмурился, пока Гидеон упивался его румянцем и злорадно продолжал. Я пыталась не хихикать, уминая печеный картофель. Самоотверженная любовь Гидеона к брату прослеживалась в каждом его рассказе, с самого их детства: в историях о руке, сломанной на качелях; о щенке, которого Гидеон помогал Коулу прятать от бабушки под кроватью; и даже в горькой истории о том, как они оба утешали друг друга, когда осиротели.

– Принесу десерт, – сказала я, заметив, что их веселая перебранка скатилась в скорбную ностальгию. Коул понуро добивал свою кружку с чаем, но все равно подорвался мне помочь, когда я встала.

Удержав его на месте, я вытянула из-за стола Марту, чтобы она помогла мне украсить яблочный пирог из слоеного теста. Пока она, стоя на стульчике возле тумбы, старательно выводила на нем рожицу взбитыми сливками, я заваривала какао.

По узкому окну над раковиной хлестали ветви деревьев, раскачанные порывистым ветром. Солнце уже зашло, и темноту во дворе разгоняли лишь деревянные фонарные столбики, выбитые вдоль тропы, идущей к конюшне.

– Неси осторожно, – велела я Марте, отдав ей пирог, и, когда та радостно умчалась с угощением в гостиную, я повернулась снова к окну.

Нечто снаружи заскрежетало, словно кто-то повел по стеклу острыми когтями. Этот звук быстро перекинулся наверх, на крышу. Черепица заскрипела, осыпаясь под чьим-то весом, и я запрокинула голову, вслушиваясь. Пальцы побелели, обожженные горячей чашкой с какао, которую я стискивала.

– Ты слышал? – спросила я у Ганса, вошедшего на кухню.

Он насторожился и, задрав лицо к потолку, тоже притих. В гостиной смеялись остальные – и никакого больше скрежета.

– На чердак повадились лазить белки, – ответил Ганс, забирая у меня какао. – Должно быть, это они.

Он унес поднос с горячими напитками в гостиную, а я, слишком умудренная неприятным жизненным опытом, чтобы удовлетвориться теорией про белок, потрясла золотым браслетом.

– Гримы, – шепнула я. – Нужна помощь.

Эго показался первым. Он принялся вылизывать свою угольную шкурку, устроившись прямо на плитке возле сковородки с гарниром.

– Чего тебе?

– Вы должны обыскать дом, – объяснила я и ткнула пальцем в крышу. – Я что-то слышала, и мне это не нравится. Будет лучше, если вы все проверите. Спор, усевшийся рядом с Блудом на столешнице, покосился на остатки еды в сваленных тарелках.

– А уточка нам перепадет?

Я закатила глаза.

– Перепадет, но сначала выполните просьбу.

– Хорошо, – раздраженно буркнул Эго и потянул хвосты двоих гримов за собой. Зашипев друг на друга и немного побранившись, они спрыгнули на пол и прошли сквозь стену, как сгусток дыма.

Захватив салфетки и чайные ложки, я вернулась к столу.

Мы разделили десерт и просидели за разговорами почти до полуночи, пока Марту не начало клонить в сон. Тогда Ганс, пожелав всем спокойной ночи, поднял ее на руки и унес наверх.

– Что смотришь? – спросил меня Коул, пока Гидеон убирал со стола грязную посуду.

Я неуверенно заерзала, но развернула к нему горящий экран смартфона.

– Университет Нью-Гэмпшира, – прочитал он с дисплея, хмурясь. – Факультет антропологии и истории. Профессор Исаак Грейс… Ты нашла своего отца?

– Да, – призналась я, зажевав нижнюю губу. – Начала еще во время закусок. На сайте университета есть его фото… Неужели мы правда похожи? – хмыкнула я, глядя на мужчину с острыми, почти соколиными чертами лица и штормовыми глазами. У него были каштановые волосы и очки с толстыми стеклами.

Коул придвинулся ближе, и кожа под одеждой у меня зазудела, напоминая о ночи, которую жутко хотелось повторить.

– Ты все-таки хочешь встретиться с ним? У тебя есть время решить, хочешь ли ты встречаться с ним, – успокоил меня Коул, целуя в лоб слишком целомудренно для того, что было между нами. – Давай, надо разложить диван.

Из кухни высунулась голова Гидеона, недовольного услышанным. Однако противопоставить ему было нечего: на втором этаже было всего две комнаты, одну из которых теперь занимали Ганс и Марта. Поэтому, скрепя сердце, Гидеон принес нам постельное белье и все-таки смирился с мыслью, что теперь его брат ночует с ведьмой.

– Черт, – вздохнул тот, когда повернул кран в раковине, чтобы сполоснуть тарелки, но вода почему-то не полилась. – Кажется, снова насос заглох.

Гидеон прошел в ванну и дернул кран там, но результат был таким же: из душа не брызнуло ни капли.

– Одевайся, – сказал он Коулу, когда тот уже заправил диван простыней. Кинув ему в руки куртку, Гидеон зашнуровал сапоги. – Колодец в ста пятидесяти метрах от дома. Как раз растрясем ужин! Только возьми фонарь, Чего смотришь? Мне нужна помощь. Или ты не хочешь мыться? Вдобавок у нас на кухне гора грязной посуды, которая, кстати, на тебе.

– Вот поэтому я к тебе и не приезжаю. Какие-то колодцы… Ты слышал, что уже канализацию давно изобрели? Слава урбанизации! – буркнул Коул, застегиваясь.

Я приободряюще подмигнула ему, незаметно кивнув на Гидеона. Пройтись вдвоем и обсудить все, что лежит на душе, – у мужчин самый нелюбимый способ выяснить отношения, но он же самый верный для кровных братьев. Понимая, что его ждет серьезный разговор, Коул набрал в легкие побольше воздуха и вышел из дома за Гидеоном.

Когда дверь за ними хлопнула, я переоделась в пижаму и, опустившись на подушки, снова уткнулась в телефон. Сохранив в галерее фотографию отца, я долго рассматривала ее, свесив с дивана руку и почесывая холку Бакса, пристроившегося на ковре у камина.

Спокойствие продлилось недолго: крыша дома загудела, будто вместо дождя с неба падали гвозди. Тот же звук, что я слышала на кухне. Я напряглась и, отложив смартфон, резко села на диване. Нечто снова загрохотало по черепице, продвигаясь от одной части дома к другой.

Бакс вздернул голову и, навострив уши, гавкнул в пустоту.

– Тише, – я похлопала его по боку и взглянула на время: гримы не возвращались уже второй час.

За спиной мелькнула тень. Она скользнула вдоль перил лестницы и юркнула в коридор, промчавшись мимо гостиной и кухни.

– Эго? – позвала я, вставая на ноги. Бакс кинулся впереди меня, и из его груди доносилось предостерегающее рычание.

Медленно, шаг за шагом, я прошла до арки и выглянула. Лицо защипало от сухости ноябрьского воздуха: ветер вольно гулял по дому, ворвавшись через входную дверь, которую кто-то оставил открытой. В небольшую щель протекал свет садовых фонарей, а листья шуршали на пороге.

– Стой! – шикнула я на Бакса, когда он пролез у меня между ног и бросился во двор.

Застонав, я обулась и накинула сверху пижамы пальто, выскакивая следом.

Я облокотилась о крыльцо, вглядываясь в темноту, чтобы различить силуэт Бакса и затащить его обратно в дом раньше, чем Гидеон вернется и обнаружит пропажу любимого пса. Ветви голых деревьев раскачивались, скрюченные, как переломанные пальцы. Свет фонарей, окружающих конюшню, мигал. Оттуда доносилось беспокойное ржание лошадей. Я не успела даже спуститься с лестницы, когда его перебил пронзительный детский визг.

– Марта! – крикнула я, бегом устремившись к амбару.

Окна на втором этаже зажглись. Издалека я услышала топот и голос Ганса: успев задремать, он проснулся от худшего, от чего только может проснуться отец. Пока Ганс только спускался вниз, я уже преодолела расстояние до конюшни и залетела внутрь.

– Марта!

Свет инфракрасных ламп, греющих стойла, освещал пол, усыпанный сеном, но Марты нигде не было видно. Лошади шумели, цокали копытами, пытаясь вырваться, будто их напугал дикий зверь.

Я огляделась повторно и, заглянув в каждое стойло, прошла конюшню вдоль и поперек, пока не заметила, что одна из горсток сена примята.

– Марта?

Она жадно глотнула воздух, и чары прячущего заклятия спали. Ее лицо порозовело от слез. Забившись под полки со сложенными попонами, она обнимала собственные коленки и дрожала, одетая в легкую белую ночнушку под дождевиком. Вокруг нее были рассыпаны зеленые яблоки.

– Что случилось? – спросила я, садясь рядом. – Что ты здесь делаешь?

– Я пришла покормить Кэссиди, – всхлипнула Марта надрывно. От слез даже ее искусственный глаз сделался влажным, блестя в красном свете. – Мы ведь так и не угостили ее яблоками, помнишь? Я не хотела разбудить папу и пришла одна, а потом… Появилось оно, – Марта ткнула пальчиком в раздвинутые ворота конюшни, снятые с щеколды. – Вон там. Я сделала, как ты учила, и спряталась… Оно сказало, что вернулось за мной и хочет закончить начатое.

В груди у меня похолодело. Кожа сделалась гусиной, но, стараясь не выдавать страх, я усадила Марту обратно и загородила ее десятикилограммовыми мешками с кормом.

– Сиди тихо, ладно? Если услышишь что-то – используй чары, – велела я, и глаза Марты округлились еще сильнее. Она попыталась схватить меня за руку, но я мягко отстранила ее и укрыла своим пальто сверху. – Все будет хорошо. Просто будь здесь. Папа скоро придет за тобой.

Марта выдавила невнятный кивок, а я, убедившись, что ее не видно за баррикадой, пробежала мимо ржущих лошадей и снова очутилась на улице. Ганс уже стоял на тропе, освещая себе путь фонарем. Его луч ослепил меня, и, закрывшись рукой, я приложила указательный палец к губам.

Ничего не понимающий, он затих. Я видела, с каким трудом это дается ему, ищущему глазами свою малышку, и поэтому безмолвно кивнула ему на конюшню. Ганс облегченно выдохнул, двинувшись к ней быстрым шагом, но замер перед самым входом, уставившись куда-то вверх.

Луч его фонаря медленно поднялся выше, освещая черный сопящий сгусток, сидящий на крыше конюшни в белой костяной маске.

Существо, на совести которого был с десяток жертв и которое я поклялась остановить, выжидало чего-то. Оно было все так же облачено во тьму, как в мантию, и почти сливалось с ночью. Лезвия, торчащие из пергаментных пальцев вместо когтей, вонзались в крышу, чтобы удержать баланс на ее козырьке. Существо вдруг застрекотало, как кузнечик, и накренило вбок голову, у которой не было шеи.

Оно все подобралось, сгорбилось, а затем забарабанило когтями по металлу, свешиваясь с крыши к застывшему Гансу.

– Беги! – выкрикнула я и прежде, чем существо издало чудовищный рев и обрушилось на него, взмахнула рукой.

Это произошло так быстро, что я даже не заметила – третий дар. Очередная жемчужина ожерелья, спрятанного под пижамой, обожгла шею. Телекинез снес существо с его бесплотных ног, и оно покатилось по крыше, вереща. Я же схватила Ганса и толкнула в спину, заставляя бежать к дому. Глаза его сделались желтыми, как у волка, но, сдержавшись, он неохотно послушался меня.

Заскочив на крыльцо, Ганс уже спустя секунду держал в руках ружье, снятое с вешалки. Я пригнулась, когда существо, снова взобравшись на крышу, выгнулось и попыталось дотянуться до меня когтями. Рука его удлинилась в два раза.

Прозвучал выстрел. Увернувшись от пули, чудовище разодрало стены конюшни в клочья и, приземлившись на землю, вытянулось во весь свой трехметровый рост.

За скрипучей дверцей конюшни показалось бледное лицо Марты. Я услышала, как Ганс зовет ее с крыльца и велит спрятаться, но было поздно: почуяв ее раньше всех, словно по тому детскому ванильному запаху, что она источала, существо уже утратило к нам интерес и сосредоточилось на малышке.

Под подолом из тьмы сверкнули лезвия. Существо широко расставило острые пальцы и поиграло ими, приближаясь к парализованной Марте.

– Hellish dolor, – прошептала я, подавшись вперед, и существо свело мучительной судорогой.

Рухнув вниз, оно забилось в конвульсии, издавая нечеловеческий визг. Воспользовавшись моментом, Ганс бросил ружье и, проскочив мимо, подхватил Марту на руки, поспешно унося в дом.

Я приблизилась к существу, с упоением наблюдая, как оно корчится от боли, и зашептала:

– Реки иссохнут…

В груди словно кто-то зажег свечу. Тепло, мягко и спокойно – такой была самая темная магия в мире. Существо закряхтело, оседая.

– Мрамор и гранит вместо крови…

Я не спешила произносить заклятие Авроры до конца. Мне хотелось, чтобы оно страдало. Хотелось видеть, как то, что изуродовало столько душ, наконец-то исчезнет. А еще мне хотелось знать.

– Говори, что ты такое!

Бездушная маска, скрывающая истинный лик чудовища, поднялась к свету фонаря. Я разглядела те же прорези для глаз, затянутые змеиной кожей так, что не было видно ничего за ними. Плащ его дрожал, бился в такт сердечному ритму – лоскут чистой тьмы. Царапая тощими, серыми руками землю под собой, существо пыталось совладать с густеющей внутри кровью. Темно-красная, она брызнула у него изо рта, прорезанного в маске до самых ушей, и запачкала обрамление из черного меха.

– Вес-т-ники, – пробулькало существо, по-прежнему играя когтями-лезвиями в свете фонарного столба.

Я нахмурилась и вытащила из-за воротника свое жемчужное ожерелье, на котором теперь было целых пять белых жемчужин. Боковое зрение уловило движение: на поляне фермы показались запыхавшиеся Гидеон и Коул, прибежавшие на звук пальбы. Последний тут же схватился за топор для колки бревен, но взмахом руки я попросила их обоих не вмешиваться.

– Тебе нужна моя фамильная драгоценность? – уточнила я у существа, и его пустые глаза прилипли к ожерелью, как влитые. – Зачем?

– Он-на не отпус-тит…

Я шагнула ближе, и существо попыталось отпрянуть, вжавшись в стену конюшни.

– Кто «она»? – спросила я. – Почему она меня не отпустит?

– Х-хочет смотреть н-на тебя. Хочет уз-знать тебя. Хочет пон-нять тебя.

Я растерянно заморгала и оглянулась на дом, где наверху в объятиях отца пряталась Марта, напуганная так, как не должен бояться ни один ребенок. Затем, спрятав обратно свои бусы, уставилась в упор на уродливую маску существа, похожую на африканский ритуальный атрибут.

Пазл в голове начал складываться.

– Ты охотишься не за Мартой, – поняла я вдруг. – Ты охотишься за мной. Ведь если бы ты хотел убить ее, то сделал бы это до моего приезда… Ты изучаешь меня? Мое поведение? Мою магию? – Существо съежилось на земле, превратившись в шар из пульсирующих черных волокон, источающий лишь одну боль, страдание и ярость. – Отвечай мне!

– Она н-не отпустит, – повторило оно как заведенное еще как минимум несколько раз, пока у меня не лопнуло терпение.

Зарычав, я выставила руку ладонью вверх.

– Как хочешь! Сердце – якорь на дне океана из плоти…

Существо вновь зашлось стрекотом и, взбрыкнув, подлетело вверх из последних сил, сбивая меня с ног.

– Ни за что! Я тоже не отпущу тебя, – процедила я, упав на траву. – Fehu!

Это заклятие работало мгновенно, в отличие от остальных. Тьма, в которую было облачено существо, вспыхнула, как спичка: пламя охватило даже его белую костяную маску, сжигая дотла. Рассвирепев, чудовище сигануло в конюшню и пробило собою стену пристроенного амбара. Огонь тут же перекинулся на лошадиные стойла.

– Только не это! – воскликнул Гидеон, кидаясь к ним.

Лежа на траве, я растерянно смотрела существу вслед: оно уползало прочь, отказываясь сгорать, и уже подбиралось к лесу. Прежде чем огонь перекинулся бы и на него, а лошади сгорели бы вместе с конюшней, я, скрипя зубами, все-таки прервала заклятие:

– Fehu isa!

Ночь, освещаемая лишь горящей плотью чудовища, снова сделалась непроглядной. Прошло несколько минут, пока я, сидя на липкой и сырой земле, восстанавливала сбитое дыхание и приходила в себя. Первым возле меня оказался Коул, а затем подбежал и Ганс с Мартой. Он все еще инстинктивно держал ее за своей спиной, не утратив звериную желтизну глаз.

– Ты в порядке? – спросил Коул.

Я нашла взглядом Гидеона, судорожно осматривающего лошадей и надежность конструкции, которая, потемнев от огня, могла обвалиться. А перед воротами конюшни, в луже вязкой крови, лежала выцветшая фотография, которую выплюнуло из себя существо напоследок. Краски на фото расплывались, будто разъеденные кислотой.

– Одри! Ты слышишь меня?

Я вытянула руку и окунула в кровь пальцы. Те заныли, как от соли Мертвого моря, – действительно кислота. Подобрав фотографию и протерев ее рукавом пижамы, я пригляделась. Ветер колол глаза, и взгляд туманился. Мне потребовалось время, чтобы рассмотреть снимок.

– Одри, в чем дело?

Я глубоко вздохнула и показала фотографию Коулу.

На ней, заляпанное кровью существа, было мое улыбающиеся лицо. Я, десятилетняя, держала в руках плюшевого зайца. Точно такого же крепко обнимал Джулиан. Он стоял рядом, возле наряженной рождественской ели, а между нами – моя мать, еще счастливая и здоровая.