IX. Девочка с мертвым сердцем

Смерть Морган была похожа на заход солнца.

Красная кровь текла по желтому платью, как пламенные лучи заката по небу. Медленно, но неизбежно она расползалась все дальше, а затем потемнела и застыла, унеся с собой свет. С наступлением ночи мир вокруг всегда затихал – затих он и сейчас, когда пришла ночь для всех ведьм на Земле.

Особняк Шамплейн онемел и затаил дыхание. Джефферсон не проронил ни слова, даже когда услышал щелчки часового механизма и, обернувшись на Исаака, стоящего возле серванта, увидел, как тьма медленно окутывает его с головы до пят. Первым, кто пришел в себя, был Коул. Взгляд его скользнул по бледной Тюльпане и парализованному Диего, а затем задержался на мне, такой же потерянной и напуганной. Диббук, вышедший из-под контроля и не имеющий поводка в лице царицы ведьм, был опасен для всех, кому не посчастливилось оказаться рядом. Будучи единственным, чей острый аналитический ум не притуплялся даже под воздействием шока, Коул возник между Джефферсоном и Исааком, схватив последнего за плечи:

– Ничего не исправить! Ты сделаешь только хуже. Держи себя в руках!

– Я держу себя в руках, – отозвался Исаак откуда-то из недр темного кокона: его рост уже увеличился до двух метров, а лицо затянуло белой маской со змеиными прорезями вместо глаз и черным мехом, ниспадающим по бокам. – Я не подчиняюсь – я подчиняю. Это нужно было сделать сразу.

На миг Исаак посмотрел на меня, а затем пронесся мимо и ударился о табурет, вовремя вскинутый Джефферсоном вместо щита. Тот вряд ли был готов к встрече с очередным диббуком и, возможно, даже не знал, что в ковене живет еще один одержимый, но охотничьи инстинкты не подвели. Оба вывалились в коридор, снося все на своем пути, и Коул, чертыхнувшись, помчался следом. Спустя несколько минут раздался голос Сэма и звуки выстрелов, но я так и осталась сидеть на полу в мокром белье и одеяле, глядя на то, как медленно подбирается к моим ногам свежая кровь.

Она заполнила щели в полу, пропитала полотенца и уже достигла носков Тюльпаны, стоящей у окна. Между тяжелыми портьерами просачивался вечерний свет: обтачивая ее фигуру, он делал Тюльпану похожей на статую плачущего ангела из серого гранита. Она прижимала ладони к щекам и беззвучно качала головой.

«Как, оказывается, красиво смотрится красный цвет на бирюзовом», – нелепо подумала я, когда Диего запачкал в крови Морган даже свои волосы, наклонившись к ней слишком низко. К тому моменту она уже лежала у него на коленях. Сгорбившись над обмякшим тельцем, Диего обводил перепачканными пальцами ее приоткрытые губы и ресницы. А ещё он что-то безостановочно шептал… Несмотря на то что в гостиной стояла кладбищенская тишина, я расслышала, что именно, лишь когда нашла в себе силы встать:

– Ave, Maria, gratiā plena; Domĭnus tecum: benedicta tu in mulierĭbus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus.

Это было вовсе не заклинание – это была молитва, и впервые предназначалась она не Осирису. Я разобрала имя Девы Марии и заметила, что кровь заляпала даже оловянный крестик Морган, лежащий у нее над ключицей. Диего сжал его кончиками пальцев, продолжая молиться. Не своему богу, а ее. Разве он не должен услышать?.. Ведь агнец его бессердечно убит.

– Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatorĭbus, nunc et in horā mortis nostrae, – прошептал Диего снова и припал ко лбу Морган своим, крепко зажмурившись. – Давай же, маленький цветочек…

– Это все из-за меня.

Я посмотрела на Тюльпану. Вид у той был затравленный и изможденный. Я не совладала с желанием обнять ее, но она ударила меня по рукам и отпрыгнула, словно обожглась. Плакала Тюльпана, как и проявляла свою любовь, тоже специфически: слезы текли рекой, размазав фиолетовую тушь, но ни голос, ни губы не дрожали. Лицо ее окаменело.

– Это я оставила их вдвоем… Это я не подумала, не увидела… Mea culpa, mea maxima culpa…[10]

Я понимала, о чем она говорит, но не могла найти слова утешения. Их у меня не было, как и ответов на те вопросы, что теперь стояли перед всеми ковенами мира. Магии свойственны перемены, но это были не просто перемены – это была катастрофа.

Наконец-то придя в себя, Тюльпана вылетела из гостиной с одной-единственной целью. Я ничуть не удивилась, когда, перепрыгнув кровавую лужу и побежав следом, обнаружила ее возле дверей чайного зала.

– Нет, – все, что сказала я, успев перехватить Тюльпану под локоть до того, как она повернула бронзовую ручку, отсекая путь назад. В омуте слез фиалковые глаза напоминали драгоценные камни. Гнев словно подсвечивал их – в зрачках танцевали маленькие язычки пламени. Откажись я уйти с дороги, они бы сожгли меня дотла… Но потухли, стоило Тюльпане услышать: – Я сама с ней разберусь.

Пока во всем доме стоял запах крови, в чайной зале по-прежнему пахло горячим шоколадом и жареным беконом. Контраст жизни и смерти: дремлющая на диване Ферн, уютно устроившаяся на подушках, а за окном – крики и лязг обсидиановых когтей, встречаемых охотничьим мечом. Витражи дребезжали, а в камине тем временем убаюкивающе трещал очаг. Из зала было хорошо видно, как Исаак раз за разом нападает на Джефферсона и Дария, не давая им подступиться к фургону и сбежать. Коул и Сэм мельтешили где-то между ними, пытаясь разнять… Или помочь убить?

– Зачем ты рассказала ему?

Я не узнала собственный голос. Все еще в нижнем белье, замотанная в одеяло, я остановилась в дверях и встретилась с бесчувственными серыми глазами, открывшимися при звуке моих шагов. Реальность казалась вязкой и тягучей, как глина: я шла, словно во сне, и все будто происходило не со мной. Мое ледяное спокойствие явно было нездоровым, но лучше оно, чем потеря контроля. Осознание того, что я ничего не могу изменить, отзывалось тупой болью под рёбрами, а проведенное время в Дуате – болью в спине и мышцах. Я стиснула зубы, изо всех сил стараясь держаться на ногах ровно, и повторила громче:

– Это ведь ты рассказала Дарию о Морган.

Ферн села на диване, откинув за спину волнистые медовые волосы, и ухмыльнулась так безразлично, будто ее обвиняли всего-навсего в немытой посуде.

– Разве? Хм, не знаю, – ответила она. – После того как Тюльпана вывернула мой разум наизнанку, из него столько интересных историй посыпалось… А Дарий пришел таким грустным! Вот я и решила поднять ему настроение, рассказав парочку. А уж что за истории это были, теперь и не вспомнить… Может быть, я рассказала ему свою любимую? О маленькой царице ведьм…

Я подняла руку, и Ферн вжалась спиной в матрас, когда окна в зале раскрылись нараспашку. Зимняя стужа затушила в камине огонь и мигом покрыла ажурной корочкой льда кофейный столик с грязными чашками. Чары обморожения всегда действовали быстро, не нуждаясь в том, чтобы быть высказанными. Они мгновенно подморозили подоконник, а затем и лодыжки Ферн, заставив их посинеть. Та заверещала, подскакивая с дивана, и я вдруг…

Я опустила руку вниз.

Мы молча смотрели друг на друга целую минуту, пока я не поняла: мое спокойствие – это вовсе не эмоциональная опустошенность и бессилие. Это смирение.

Выражение, застывшее в тот момент на лице Ферн, не имело ничего общего с раскаянием или стыдом. То был лишь слепой страх перед тем, кто гораздо сильнее. Желание… быть наказанной. Ведь как иначе объяснить разрушение, что она стремилась посеять, даже зная, что за этим последует? А наказывая Ферн, я не хотела быть наказанной вместе с ней. Но отвечать ненавистью на ненависть – это значит наказать саму себя.

«Бог есть любовь».

– Знаешь, я все еще не оставляю попыток понять… Как девочка с мертвым сердцем смогла кого-то любить? Как ты сумела полюбить Гидеона? Коулу даже начинало казаться, будто он тоже проникся к тебе теплыми чувствами… Как хорошо, что он не видит тебя сейчас и не знает, что ты, оказывается, способна пасть еще ниже, чем до этого, – сказала я и, выдержав паузу, добавила: – И как хорошо, что я сама смогу рассказать ему об этом, когда мы с Коулом навестим его в «Этан Аллен» в следующее воскресенье.

– Что?

Я догадывалась… По тому, как Ферн гладила свою метку, когда думала, что никто не смотрит; по тому, как дрожали ее веки, стоило ей услышать имя Гидеона; и даже по тому, как она задерживала дыхание в присутствии Коула, избегая смотреть ему в глаза вопреки своему бесстыжему нраву. По всему этому я уже давно догадалась, что она ничего не знала о Гидеоне – ни о том, что он в психиатрической лечебнице, ни о том, что он вообще жив.

От услышанного с Ферн мигом сползло все притворство, точно кожура с томатов, ошпаренных кипятком. Она спустила ноги на ковер и выпрямилась. Еще секунду назад Ферн выглядела злорадной, обиженной жизнью стервой, какой и являлась; но вот она снова маленькая, нуждающаяся девочка, глядящая на меня широко распахнутыми глазами и мяукающая, как котенок:

– Гидеон жив?.. Но он ведь… – Ферн опустила глаза на метку, превратившуюся в бледный шрам и могильный камень, так и не сумев договорить.

Любовь – вот оно, лучшее лекарство. И лучшее наказание.

Двери чайного зала со скрипом закрылись за моей спиной. Выйдя в коридор, я привалилась спиной к стене и с удивлением посмотрела на свои руки. Минуточку…

Озадаченная, я робко повела пальцем по воздуху: следуя моей воле, вдоль коридора поехало кресло. Телекинез. Значит, не показалось. Магия все еще со мной. Но почему, если ее прародительницы и источника больше нет?

– Тюльпана, Диего! – позвала я и, чувствуя, как внутри затеплилась надежда, ворвалась в гостиную.

К моему разочарованию, там никого не оказалось. Как не оказалось и тела Морган, распластанного на полу. Меня встретили лишь лужи крови, превратившие черное дерево в красное, и дорожка из бордовых капель, ведущая к дверям во внутренний двор. Параллельно им по идеальной прямой шли кровавые отпечатки знакомых туфелек.

– Пожалуйста, отпусти его!

Этот крик отрезвил меня, как пощечина, ведь принадлежал он Коулу. Схватив пальто с вешалки и нечаянно опрокинув ее, я быстро завернулась в шерстяную ткань вместо сброшенного одеяла и вылетела на улицу босиком. Ступни утонули в снегу, и я увидела, что точно так же весь холм Шамплейн утонул в хаосе. Зеленый фургон гудел, заведенный, но так и не сдвинулся со своего парковочного места у кромки леса. За его рулем никого не было. Джефферсон лежал возле, практически под колесами, придавленный к земле пыхтящим Сэмом, а Коул стоял рядом с обнаженным навахоном в руках. Из его рта валили клубы пара, кудри растрепались, падая на лоб, но защищался он вовсе не от Исаака… Ведь Исаак стоял рядом – снова человек, причем такой же напуганный, как и все остальные. Тюльпана свешивалась с веранды через перила, удерживая Диего на месте за шиворот окровавленной футболки, чтобы не дать ему приблизиться к ней.

К Морган, что стояла посреди холма и держала Дария в воздухе, даже не касаясь его.

Желтое платье все еще было алым. На ее коже и шее запеклись кровяные чешуйки, а пшеничные волосы трепал холодный ветер и та магия, что искрилась вокруг золотистым шлейфом. Морган стояла к дому полубоком, но я видела ее лицо – удивительно расслабленное для той, что только что вернулась с того света. Она смотрела на Дария из-под опущенных ресниц и буквально упивалась тем, как бессильно он колотится в захвате ее незыблемой магии, кряхтя и ругаясь. У него под ногами валялась фальката: снег под лезвием побагровел, смыв с него священную кровь.

– Bho linn gu linn, bho ghinealach gu ginealach… – заговорила Морган размеренно, и я узнала гэльский, который голос в моей голове учтиво перевел:

«Из века в век, из поколения в поколение. Сколько можно? Я не лепесток – я корни. Меня нельзя убить, как нельзя убить воздух. Это всегда будет кончаться вот так».

Лицо Дария стремительно наливалось пунцовым: Морган перекрыла ему кислород. Сосуды начали лопаться, а глаза вылезать из глазниц, будто у надувной куклы. Диего, вырвавшись из хватки Тюльпаны, подбежал ближе, но тут же упал, не совладав с собственными конечностями. Морган даже не посмотрела на него, но я не сомневалась: она обездвиживала любого, кто пытался вмешаться.

– Морган! – воскликнул Диего, и та радость, что озаряла его лицо, когда я только вышла из дома, померкла, превратившись в горькое отчаяние. – Морган, ты ведь знаешь себя. Ты не сможешь жить с этим, если убьешь его!

Диего был прав… Вот только перед нами стояла уже не Морган. Если к жизни ее вернул тот Бог, к которому взвывал Диего, то он явно что-то напутал. Той Морган, которую мы знали и искали в этой девочке, стоящей посреди холма, все еще не было. А Эхоидун, живое воплощение магии, оставалась глуха к человеческим мольбам, как и любая другая стихия. Она даже не обернулась. Лишь выставила перед собой руки и сцепила пальцы замком. В ответ на это движение в груди у Дария что-то заскрежетало, а затем изо рта у него побежала алая змейка крови – прямо как у Морган тогда в гостиной, когда он пронзил ее насквозь. Но уже спустя мгновение обычная струйка превратилась в бурный поток: Дария начало рвать кровью, все сильнее и сильнее по мере того, как Морган скручивала свои пальцы, тем самым скручивая и его нутро.

– Эхоидун! – закричала я что есть мочи и выпалила первое, что пришло на ум: – Морриган!

На этот раз она откликнулась. Немудрено, ведь это было одно из ее ярчайших имен, что не могли стереть из памяти даже прошедшие века. Медленно, будто плывя против течения, Морган повернула ко мне голову. Карие глаза совсем не изменились – ни янтарного свечения, ни первобытного зла, каким ее считали охотники. Она не была одержима – она просто была самой собой.

– Е dìreach, – выдавила я, судорожно вспоминая гэльский. – Ebdìreach… An duine!.. Черт! Каждое твое воплощение, Морриган, учит тебя чему-то, так ведь? Я права? В прошлый раз ты была воительницей, да, но сейчас ты родилась нежным, хрупким созданием. Девочкой, которая любит животных и старый «Полароид». Этим поступком ты уничтожишь ее! Ты уничтожишь себя. – Я махнула рукой на Дария. – Он всего лишь человек, Морриган! Жестокий, глупый мальчишка…

Морган моргнула несколько раз, а затем снова взглянула на Дария. Белый, как йольский снег, и лишившийся чувств, он трепыхался в воздухе. Носы его ботинок чиркали по земли.

Поморщившись, Морган устало вздохнула и потянула руки в противоположные стороны:

– Chan Eil, mo nighean. Witches an-còmhnaidh a phàigheadh airson na mearachdan.

С замиранием сердца я услышала в своей голове:

«Нет, дочь моя. Ведьмы всегда платили за свои ошибки. Пусть люди платят тоже».

Руки Морган раскинулись, словно для широких объятий, и Дария разорвало пополам. Из разошедшейся по швам грудины вывалился ворох кишок. Переломанные рёбра ударились об лед, а нижняя часть туловища провалилась в сугроб. От головы Дария и вовсе ничего не осталось – лишь серые ошметки, забрызгавшие желто-красное платье.

Никто не издал ни звука. Но никто, кроме Джефферсона, и не смотрел на Морган с ужасом. Как и я, остальные чувствовали лишь вину за то, что допустили это, и замерли в ожидании того, что вот-вот последует… Ведь логичный финал был лишь один.

– Что это? – спросила Морган, уставившись на искорёженный труп, части которого валялись у нее в ногах. – Что это?!

Ее голос сорвался на пронзительный визг. Она всего лишь моргнула – и прошлое воплощение древней богини войны, взявшее верх, снова уснуло. Проснулось нынешнее – бескорыстное, всепрощающее… И абсолютно не готовое к подобному. Мимика Морган ожила, губы искривились, а глаза раскрылись так широко, что отразили зарево закатного неба и стали огненными.

– Я не… – Морган вцепилась короткими ноготками в свое солнечное сплетение, щупая зажившую рану, вспоминая о лезвии, торчащем из него. Затем она оглянулась на нас и на Диего, уже вернувшего себе контроль над телом и подошедшего к ней. Конечно же, Морган тут же отскочила назад, не позволяя притронуться к себе.

– Морган, тише. – Диего всегда умел разговаривать бархатным, ласковым тоном. Это действовало всегда и на всех, особенно на Морган, влюбленную в него вот уже целый год наивной, чистой любовью, какой может быть только любовь первая. Спускаясь с крыльца следом, я почти поверила, что у него получится и в этот раз… Но не получилось.

Морган развернулась и побежала в заснеженный лес.

– Морган!

Диего сорвался за ней в ту же секунду и тоже скрылся в темнеющей чаще.

– Почему я и на полдня не могу уехать из Шамплейн, чтобы никто при этом не помер или не разнес наш дом?! – вскричал Сэм исступленно, наконец-то отпустив Джефферсона. Тот все равно больше не отбивался и даже не пытался встать, глядя с земли на то, что осталось от его единственного компаньона. Оглянувшись на остальных, Сэм виновато шмыгнул носом, заметив, что всеобщее оцепенение никак не проходит.

Я все еще стояла в снегу босиком, но не чувствовала холода. Все, что я чувствовала, – это злость.

«Пропуская катафалк вперед, подумай, не завтра ли твой черед».

В голове растеклась надрывная песня из сборника «Страшных историй» Элвин Шварц – горькая, как отвар из полыни, и вязкая, как кленовый сироп, который Морган так любила. Судя по тому, как Тюльпана встрепенулась и посмотрела на лес, это снова слышали только Верховные ведьмы – истинные или потенциальные. То было пение Эхоидун, что однажды позволило нам отыскать Морган и спасти ее от родительской тирании, незаживающих шрамов на запястьях и уверенности в том, что ее породил Дьявол. Она снова пела – снова молила о помощи, возможно, даже не догадываясь об этом.

«В белую простынь тебя обрядят, от уха до уха, с макушки до пят».

Мы с Тюльпаной переглянулись, а затем я медленно пересчитала всех, кто стоял на улице. Сэм уже вовсю отчитывал Исаака за безрассудное решение поддаться одержимости, а Коул тряс Джефферсона за плечи, пытаясь привести в чувство, пока тот молча пялился на останки Дария и окровавленный снег. Спустившись с крыльца и набрав горсть красного месива в ладони, Тюльпана прошептала над снегом какое-то заклятье, и тот, превратившись в воду на горячей коже, засиял рубиновым. Очевидно, она пыталась найти Морган, но, выругавшись, быстро бросила это занятие, когда поняла: если царица ведьм не хочет быть найденной, то и не будет.

Да, на улицу выбежали все… Кроме одного человека. И пазл наконец-то сложился.

– Что там произошло?

Зои только спустилась вниз и стояла на лестнице, когда я возвратилась в дом. Непослушные спиральки волос удерживал разноцветный платок из шелка, какие она обожала носить в былые времена, когда была обычной гадалкой из новоорлеанской лавки. Глаза, ярко-желтые с продолговатыми зрачками, метались от окна к окну, пытаясь разобраться в происходящем, а ногти давили на перила так сильно, что оставляли зазубрены.

В конце концов, ведьмы – прекрасные актрисы.

– Ты сама знаешь, – ответила я холодно. – Морган убила Дария. Все как ты и хотела.

– О чем ты, Одри? Я никогда…

– Не прикидывайся. Ты самая сильная провидица из моего ковена, Зои, даже сильнее Тюльпаны, – вздохнула я устало, прикладывая руку ко лбу. – Ты смогла увидеть, как сделать Джефферсона нашим должником, чтобы он не тронул Морган… Но не смогла предсказать, что в тот же день она умрет? Ха! Ни за что в это не поверю. Нет-нет… Ты ведь сама учила меня. – Я сделала шаг вперед, а Зои – шаг назад, едва не споткнувшись о ступеньку. – Цепочка. Одно событие влечет за собой другое. Ты сделала так, чтобы Дарий остался с Ферн наедине, зная, что она расскажет ему об Эхоидун. Если бы Джефферсон умер в школе «Арлингтон», Дарий не стал бы подозревать его и копать, а я бы, возможно, вообще не отправилась в Дуат. Следовательно, Дарий не поговорил бы с Ферн и не узнал о Морган. Цепочка была бы прервана… Но ты сделала все, чтобы подвести нас к этому моменту. Чтобы Морган убила Дария и отомстила за тебя.

Несколько секунд Зои не двигалась, до последнего изображая оскорбленную невинность, но затем… Ее лицо изменилось: уголки рта опустились вниз, глаза сузились и вдруг стали такими равнодушными, что на миг мне стало больно.

– Ты не знаешь, что он делал со мной в той камере…

– А откуда знаешь ты? Уверяла ведь, что не помнишь ничего!

– Такие вещи навсегда забыть невозможно. Они приходят во снах, в видениях… Я просто не хотела, чтобы Сэм знал, иначе началась бы бойня. Дарий – чудовище, как и все охотники. Он это заслужил, – произнесла Зои глухо, и я кивнула:

– Да, заслужил, но Морган – нет.

– Она бы все равно ожила… Эхоидун невозможно убить, – прошептала Зои пересохшими губами. – Пророчество – выдумка наивных охотников, не теряющих надежды. Я видела. Морган должна была убить, чтобы понять свою природу…

– Дело не в этом, Зои! – сорвалась на крик я, отчаянно всплеснув руками. – Умерла не Морган, а все хорошее, что в ней было. Ты не имела права!

Зои опустила голову и облокотилась о перила, выточенные из кедра, словно ей было тяжело стоять под давлением собственной лжи.

– Прости, – сказала она только, и я, фыркнув, распахнула шкаф в прихожей, выуживая оттуда настолько старую одежду, что было невозможно понять, женская она или мужская.

– Пусть Морган решает, прощать ли тебя, – ответила я, сбрасывая на пол пальто, чтобы нормально одеться. – Это ведь, считай, ты ее убила. Теперь я действительно верю, что ты Мари Лаво.

– Вот так новость! Ты не могла бы повторить это еще разок, Одри?

Мы обе вздрогнули и обернулись на дверь, но Сэм все прекрасно расслышал и с первого раза. Кажется, он начинал привыкать к тому безумию, что творилось в мире ведьм. Его брови поползли вверх, а из груди вырвался сдавленный смешок, но в остальном он остался абсолютно спокоен. Разве что взгляд, которым он смерил Зои, можно было смело назвать разочарованным. Она тихо ахнула в ответ, прикрыв ладонью рот, но, когда придумала внятные объяснения, Сэм уже вернулся на улицу, вытащив из тумбы карту Шамплейн, за которой и приходил. Напрочь забыв обо мне и о том, чтобы надеть верхнюю одежду, Зои бросилась за ним.

Я сочувственно цокнула языком и вернулась к шкафу. Что же… Зато ей будет чем заняться на досуге, вместо того чтобы строить козни.

По прагматичному завету Тюльпаны, полюбившей ковыряться в оранжерее, в этом шкафу висело одно тряпье для садоводства – проношенные до дыр или бесхозные вещи. В любой другой день я бы сгорела со стыда, если бы кто-то заметил меня в таком виде, но сейчас мне было абсолютно плевать. Утонув в гигантских штанах из плотной джинсы, наверняка когда-то принадлежавших Сэму, я туго затянула их ремнем и втиснулась в поношенный шерстяной свитер. Два шарфа, шапка, меховая дубленка. Последними я натянула варежки и лишь после этого наложила на себя еще и согревающие чары. Неизвестно, сколько времени мне придется провести в зимнем лесу за поисками Морган – на одно лишь колдовство я больше не стану уповать.

– Ты никуда не пойдешь, – заявил Коул, перехватив меня на пороге дома.

Глаза его вновь были тигриными, как когда-то раньше. Взгляд прирученного зверя, который, однако, не растерял дикости и сохранил когти. Он вцепился в мою варежку – мягко, но бескомпромиссно. Я осторожно дернулась, проверяя цепкость его хватки: нет, просто так не отпустит. Выражение лица Коула, хмурое и сосредоточенное, только подтверждало это.

– Сэм отправился по следам Диего и Морган прочесывать лес. От тебя там не будет никакого проку. Ты вообще смотрелась в зеркало? – спросил Коул, и когда я уже подумала обидеться и сказать, что это, между прочим, загородный кэжуал, он добавил: – Ты еле на ногах стоишь!

Я старалась не замечать этого, считая свою физическую слабость после возвращения из Дуата лишь отговоркой, но Коул был прав: стоять мне было тяжко. Шрамы на спине неистово горели, почти как в тот день, когда Коул нанес мне их, стоя на берегу осеннего озера, – Диего ведь предупреждал, что не стоит долго торчать в Дуате и вдобавок соваться туда уставшей, если не хочешь, чтобы старые раны вскрылись. Я мельком глянула на себя в трюмо: осунувшееся лицо с белыми щеками, а глаза красные-красные! Коленки дрожали так сильно, что я пружинила и раскачивалась, всего лишь стоя на месте. Зрелище было действительно жалким.

«Слушайся стража. Предоставь заботы Королеве».

– Я уже послушалась тебя однажды, – прошептала я себе под нос, натягивая шапку поглубже. – Больше я тебе не верю!

Коул недоуменно сощурился, но быстро понял, что я говорю не с ним. Приняв еще более озабоченный вид, он выпрямился во весь рост, загораживая дверной проем.

– Тогда я пойду с тобой, – сказал он решительно. – Подожди здесь. Я оденусь и…

– Джефферсон не в себе, – напомнила я, глянув в окно, где по-прежнему стоял зеленый фургон. Фары мигали, а в запотевших окнах мелькал мужской силуэт, разнося авто изнутри. – Ты должен быть здесь. Защищать мой ковен, как меня защищаешь. Лес Вермонта – мой дом. Если кто-то и может найти Морган, то только я. Обещаю, что буду ходить только по кромке леса! Посмотрю на следы, может, сумею придумать заклятие…

Коул забурчал, чудом сдерживая копящееся раздражение. Я могла только догадываться, как он устал быть единственным столпом и арбитром всего этого безобразия.

– Весь прошлый год что, мимо тебя прошел? – спросил он раздраженно. – Ковен – это семья, Одри! А в семье принято помогать друг другу. Сейчас нет ничего, что требовало бы твоего непосредственного участия. А что, если Паук объявится?!

Встрепенувшись, я быстро прошла в гостиную и, стараясь не смотреть на застывающие лужи крови, выскребла ногтем жемчужное колечко из-под барного глобуса. Розовая жемчужина отражала свет, и, глядя на кольцо, я не чувствовала никакой опасности, о чем и сообщила Коулу, вернувшись в холл:

– Паук сейчас под хребтом Аппалачи, это больше чем в семидесяти милях от Шарлотта. – И когда Коул уже открыл рот, чтобы выразить очередные сомнения, я закатала рукав дубленки и показала ему свою метку – мой лучший аргумент в любом споре. – А если мне будет угрожать опасность или потребуется помощь, ты сразу это почувствуешь.

В глубине души Коул понимал меня. Всегда понимал – единственный человек, который тоже не мог сидеть на месте, если другим угрожает опасность. Ведь не поэтому ли он стал детективом полиции? Испустив тяжкий вздох, Коул пропустил меня, молча наблюдая, как я выбегаю на улицу, предварительно чмокнув его в щеку.

– Только по кромке леса! – крикнул он мне вслед, хотя мы оба знали, что я зайду гораздо дальше.

«Все будет тихо во мраке могилы, но в дереве скоро появятся дыры».

За ночь зима расщедрилась на снег: тот доходил мне до икр, мешая переставлять ноги. Вскоре фургон Джефферсона, откуда доносился подозрительный лязг металла, остался позади, как и особняк с голубой черепицей. Солнце уже заходило за горизонт, и лес словно горел в его лучах. Однако блудных огней нигде не было видно, и это настораживало: неужто их так испугали охотники? Или же смерть самого колдовства, пусть и мимолетная?

Отыскав для начала тропу из мелких капелек крови, расцветающих на снегу, я пошла по ней, как по хлебным крошкам.

«Вот черви снаружи, вот черви внутри, танцуют на лбу у тебя до зари».

Казалось, песня становится тише. Хотя тропа из капель крови упрямо вела меня на юг, я почувствовала что-то неладное и повернула обратно. Но куда бы ни двигалась, песня продолжила затихать. В то же время нежный голос Морган в моей голове срывался, переходя в безутешное рыдание, и это подгоняло меня. Как я могу жалеть себя и отсиживаться, когда ведьме Шамплейн так плохо?!

Однако тело упрямо протестовало против моего благородства. Бороться с сугробами и ветром становилось все труднее, как и концентрировать внимание. Я огляделась и, сощурившись, заметила вдалеке поломанные деревья: клены, ели, сосны, хаотично разбросанные. Нет, такое ураган точно не мог устроить… Как не мог он и пролить столько крови, сколько здесь было: я нагнулась и увидела, что снег под моими ногами красный, как злополучный пол в гостиной особняка. Сердце пропустило несколько ударов, пока я не вспомнила: нет, Морган исцелилась. Я сама видела это, а значит, эта кровь точно принадлежала не ей. Пройдя чуть дальше, я убедилась в этом.

Под угловатой аркой из сломанного дуба лежала оленья туша, растерзанная и выпотрошенная: рога с головой валялись в одном месте, а копыта с грудиной – в другом. На меня смотрели обглоданные ребра и совсем свежие куски мяса, порванные на лоскуты. Эта участь постигла целое стадо: мертвых оленей здесь было не меньше дюжины – они распластались почти на каждом метре, утопая в зловонной слякоти.

Я сглотнула тошноту, подкатившую к горлу, и попятилась, возвращаясь к своей тропе. Неужели это тоже сделала Морган?

Мне вдруг стало жарко. Возможно, жар этот шел со спины: ритуальные шрамы опять пылали, как если бы по ним чиркнули спичкой. Я расстегнула воротник и отлепила шерстяной шарф от вспотевшей шеи, медленно оседая наземь. Мне так хотелось присесть… Но вместо этого я упала. Веки налились свинцом и сомкнулись против моей воли.

«У тебя соловьиный голос, дитя. Не пристало петь им такие грустные песни! Поднимайся. Ты что, хочешь подхватить какую-нибудь простуду смертных и умереть еще раз?»

Проиграв накатившей слабости, я постаралась сосредоточиться на неизвестном голосе. Он принадлежал уже не Морган – куда более бархатный, взрослый, с томной хрипотцой и знакомой манерностью. Следом за ним я услышала, как хрустит хворост под чьей-то поступью, и замычала, изо всех пытаясь очнуться. Прежде чем у меня получилось это, заложенный нос прошиб запах – мускус и соленое железо.

Неведомая сила схватила меня за край куртки и дернула так сильно, что я, кажется, взлетела… А затем приземлилась на нечто настолько мягкое, что едва не отключилась вновь. Мех. Пушистый и согревающий. Я уткнулась в него носом и вдруг обнаружила, что лежу на животе, а подо мной перекатываются мышцы. Лежать было неудобно, но приятно, особенно когда что-то затарахтело у меня под ухом. Звук отдаленно напоминал урчание. К тому моменту, когда мои руки, вернувшие себе подвижность, нащупали кошачьи уши и здоровую морду с усами, я уже знала, кто несет меня на своей спине.

– Монтаг, – прошептала я, улыбнувшись в смоляную шерсть, которую ласково пропустила сквозь пальцы. – Так это ты перебил все зверье в лесу и переломал деревья?

– Нет. Это сделала маленькая царица, – мурлыкнул шеду в ответ, и я внутренне содрогнулась. – Мы были неподалеку, когда она собрала вокруг себя все местное зверье, а потом попыталась погладить одного из оленей, но… Хлоп! Что-то пошло не так. По целому стаду будто разом бульдозер проехался! Маленькая царица так сильно испугалась, заплакала… И снова куда-то побежала. Хорошо, что мы не успели подойти к ней слишком близко, бр-р!

– Значит, ты цел, Монтаг?

– Почти. Отравленное древко колдуна Вуду почти достало до сердца, поэтому мы так долго добирались до дома. Пришлось много охотиться по пути, чтобы исцелиться.

Монтаг звучал беззаботно, почти весело. Окончательно придя в сознание, я приподнялась на локтях с лоснящейся шкуры и свесила вниз руку, чтобы ощупать проплешину на его боку – след от колотой раны.

– Это Рафаэль с тобой сделал?

Монтаг мяукнул, совсем как Штрудель, и перепрыгнул поваленное дерево, заставив меня подскочить и вцепиться ему в холку, чтобы не свалиться. Если раньше он был размером с пантеру, то теперь смог бы задавить даже мерина.

– Прости, что оставила тебя в ковене Вуду, Монтаг! Это был отвратительный поступок!

– Шеду переводится как «хранитель царей», – обиженно напомнил Монтаг. Его выпущенные когти оставляли на промерзлой земле длинные полосы. – Мы есть пазузу, ламмасу, алад, лама, химера, сфинкс… Как ни назови – мы защитники. И мы защитили.

– Как же ты сбежал от Рафаэля?

– Мы не сбегали. – Монтаг повернул ко мне голову, и кошачьи глаза сверкнули в зареве заката, как два рубина. – Мы его сожрали.

Сказать, что меня обрадовало услышанное, – значит не сказать ничего. И в то же время я содрогнулась: как сообщить об этом Зои? Не станет ли она тосковать по Рафаэлю? Как-никак он родной сын той, что является половиной ее души. Если, конечно, Монтаг говорит буквально…

– Когда Рафаэль выпустил нас из шкатулки, чтобы принести в жертву лоа Кальфу, мы напали на него. Ох, то была славная схватка! И очень вкусная. – Монтаг облизнулся, и я разглядела черточки шрамов, украшающих его переносицу. Левое ухо было надорвано, а мех на груди выглядел куцым, как рана на боку от древка.

Нет, все-таки Монтаг говорил буквально.

– Оказывается, магия Вуду на вкус действительно как пирог из чечевицы! – продолжил хвалиться он. – Мы наелись досыта, но потом нам захотелось еще… К тому моменту как раз подоспели новые ведьмы. Ковена Вуду стало на четверть меньше, но это же не беда, правда? Мы бы, кстати, и сейчас не отказались от пончиков. Сэм приготовит нам пончики, а?

– Думаю, приготовит. Он очень скучал по вам. Даже накричал на меня, когда узнал, что я оставила вас у Рафаэля, – вспомнила я задумчиво, опускаясь Монтагу на шею и обвивая ту руками, чтобы было легче держаться. Хвост его вилял из стороны в сторону, пушистый и длинный, точь-в-точь как у мейн-куна, если бы не скорпионье жало на кончике. – И я тоже скучала.

– Чуть не умерла без нас, да? – хрюкнул Монтаг и заурчал в два раза громче. Я прижалась ухом к его позвонкам и закрыла глаза.

– Да. Дважды. Или трижды. Тут завелся один Паук…

– Мы любим давить пауков. Забавные букашки! Не бойся, Верховная: твой Принц Дураков переловит их всех!

Мимо плавно тек кленовый лес. Кажется, я снова успела задремать, зарывшись в мускусный мех, когда Монтаг наконец-то остановился. Мне даже не пришлось просыпаться и слезать: вместо этого кто-то самостоятельно снял меня с шеду и, подхватив под коленки и поясницу, понес в дом.

– Нагулялась? – спросил Коул, когда я сонно открыла глаза и увидела его румяные щеки, покусанные морозом. В пальто, шарфе и перчатках, он явно искал меня.

Я устало замычала и спрятала лицо у Коула на груди. Он пронес меня мимо зеленого фургона, из окон которого лился свет. Джефферсон, очевидно, все еще сидел там – либо скорбящий, либо разрабатывающий план отмщения. Коул, однако, не выглядел так, будто беспокоился на этот счет. Раз так, то мне, возможно, тоже не стоит беспокоиться об этом. По крайней мере сейчас.

На кухне, как всегда, скворчало масло и что-то жарилось. Рождественская ель почему-то лежала на полу, но Исаак уже поднимал ее и развешивал надколотые украшения обратно. Завидев меня, он улыбнулся и запечатлел на моем лбу отеческий поцелуй. Выглядел Исаак после слияния с диббуком как после крепкого сна – с сияющими глазами, румяный и бодрый. Никаких судорог и неконтролируемой дрожи, как это было раньше. Хоть кто-то из нас подружился со своим внутренним демоном!

Теплая ванна быстро привела меня в чувства. Вдыхая пар с ароматом лимонного мыла, я задумчиво напевала и морщилась, пока Коул втирал цветочную мазь Завтра в мои шрамы, «разбуженные» Дуатом. Ему пришлось соскрести ее со дна и стенок банки – благодаря Ферн мази у нас почти не осталось. К счастью, чтобы боль прошла, хватило всего пары мазков.

– Ты уезжаешь? – спросил Коул приглушенно, быстро сбежав по лестнице с третьего этажа, чтобы успеть перехватить Джефферсона уже почти на крыльце. Тот был одет в кафтан с кожаной отделкой, напоминающий броню, и держал за спиной несколько рюкзаков. В них что-то позвякивало – наверняка оружие.

– Нет, – ответил Джефф, и голос его звучал неестественно буднично, словно это не его напарник валялся разорванный на части у нас во дворе. – Я еду хоронить Дария. Может, он и был придурком, но точно не заслуживает остаться… вот так.

– Значит, ты вернешься? – уточнил Коул с плохо скрываемым облегчением. Признаться, что он не хочет, чтобы Джефферсон уезжал, было выше его достоинства. Точно так же было выше достоинства Джефферсона ответить родному племяннику что-нибудь кроме:

– Да. Нужно закончить начатое с Пауком. Я слов на ветер не бросаю. Для охотника смерть, чья бы она ни была, – это не повод менять свои планы.

Джефферсон почти не смотрел на Коула. Лицо у него выглядело усталым, как у всех у нас, и щеки уже покрыла недельная щетина. Меч Джефф, как всегда, держал при себе: я заметила, как он инстинктивно накрыл ладонью его рукоять, проходя мимо Исаака, все еще приводящего в порядок ель.

Лишь у дверей Джефферсон остановился и, обернувшись к Коулу, задумчиво произнес:

– Девочка… Хорошо, что девочка ожила.

Даже Коул удивился услышанному и вопросительно оглянулся на меня, стоящую на лестнице второго этажа, облокотившись на перила. С кончиков волос у меня еще капала вода, но я задумчиво смотрела Джефферсону вслед: почему он сказал то, что сказал? Все еще чувствует себя обязанным Морган? Или просто понимает, что, окажись легенда об Эхоидун и исчезновении магии правдой, нам ни за что не справиться с Пауком?

– Вы нашли ее?! – воскликнула Тюльпана, выпорхнув с кухни на хлопок входной двери.

На Шамплейн давно опустилась ночь. Джефферсон растворился в ней, а спустя минуту из нее вышел Сэм: щеки его горели от мороза, а рыжие волосы спутались, посеребренные снегом. Я перегнулась через перила еще ниже, пытаясь высмотреть за его спиной Диего с Морган, но нет, их не было.

– Диего остался в лесу, – ответил Сэм, тяжело дыша. – Пытался какие-то там фокусы со следами провернуть, но без толку. Как в воду канула! И следы у Нортгрейт-роуд пропали. Она точно двигалась к восточному побережью! Сейчас фонарь возьму и тоже вернусь, а то у меня, видите ли, нет этих ваших зеленых фар в ладонях… О, а кто это здесь? Монтаг, дружище!

Все это время с кухни доносились чавканье, звон посуды и вой. Монтаг, едва втиснувшийся в дверной проем, вовсю опустошал холодильник с йольскими закусками. Услышав голос Сэма, он высунулся в коридор и облизал ему все лицо от подбородка до лба. Вопреки моим ожиданиям, Сэм только засмеялся в ответ и подхватил всеобщие причитания о том, что Монтаг непомерно вырос и теперь вряд ли поместится на своем любимом коврике у камина.

– Если Морган не найдется к рассвету… – прошептала Тюльпана и сжала пальцы в кулак. Ее вспыхнувший взгляд уперся в арку, за которой тянулся длинный коридор, ведущий к чайному залу.

Ферн вновь была запечатана в нем, и, судя по дребезгу фарфора, очередное заточение ей не нравилось. Возможно, именно так и стоило поступить с ней изначально – снова запереть где-нибудь далеко-далеко в горах, подальше от цивилизации и невинных людей. Вернуть Ферн в ту треклятую башню, заставить вспомнить, каково это – быть одинокой, сломленной и напуганной, какой была сейчас Морган там, в лесу. Каково быть канарейкой в золотой клетке, которая…

Я передернулась. Подождите-ка…

Вернуться в башню?

– Одри, ты куда?

Коул успел перескочить несколько ступенек и мягко придержать меня за запястье, когда я уже бросилась на второй этаж.

– Приведи к нам в комнату Ферн через десять минут, – сказала я.

– Что? Зачем? – Коул фыркнул: – Так и знал, что ты идешь не спать, а очередные проблемы решать. Или создавать!

Я вырвалась и помчалась наверх. Как и жажду, вдохновение невозможно было сдерживать – его можно было только утолить. А дар сотворения и вовсе жил собственной жизнью. Мне никогда не удавалось придумать заклинание, которое было нужно здесь и сейчас… Зато мне отлично удавалось возвращаться в прошлое и распутывать его.

Скрипка, казалось, соскучилась по мне за эти дни не меньше, чем я по ней – прикосновение к инструменту отозвалось легким ударом электричеством. Верхняя дека из ели, нижняя – из клена. Льняная олифа, блестящий черный лак и искусная позолота вдоль грифа, изображающая небесные созвездия. Скрипка переливалась в бликах свечей, расставленных на комоде, которые зажглись от моего присутствия. Алтарь Виктории и Рашель по-прежнему смотрел на меня из угла, усыпанный камешками белого кварца и связками остролиста. Я села в меловой круг и повернулась к нему спиной.

Слова сами сорвались с языка. Кажется, я даже вздрогнула, обнаружив, что пою. Музыка уже текла из-под пальцев, тягучая, точно смола. Медленная, нарочито ленивая мелодия напоминала этюды Крейцера. Смычок, правда, слушался меня с трудом: слабость еще давала о себе знать, и я почти жалела, что не послушалась Коула и не легла в постель. В одно мгновение музыка казалась исцелением, звонкая, а в другое – трагедией, дребезжащая. Она была горечью. И победой. И поражением. Она была всем, что я пережила тогда в горе Кливленд полтора года назад, когда мой родной отец сбросил демоническую маску, а Коул потерял зрение. Когда обнажилась правда во всей своей беспощадности и уродстве.

Я закрыла глаза и повела смычком быстрее, воображая – нет, вспоминая, – как выглядела башня Ферн изнутри. Винтовая лестница, уходящая к одинокой дубовой двери. Внутри – не спальня, а спичечный коробок. Бумажные бабочки порхают под потолком на лесках. Стены из крупной каменной кладки, источающие холод и одиночество; платяной шкаф, вручную расписанный красками; музыкальный ночник в розовом абажуре, детская кроватка с изголовьем в форме сердечка и множество игрушек, от кукол до плюшевых зайцев с чайным сервизом… И никаких окон. Вместо них – картины и витражи, подсвеченные магией, имитирующей солнечный свет. Все утонуло в пыли, паутине и песке времен… Все утонуло в страдании.

– Одри, я не понимаю, что ты опять… Ого!

Я доиграла последнюю ноту как никогда вовремя. Повеяло сквозняком. Открыв глаза, я увидела ту самую башню из своих воспоминаний, а обернувшись, заметила Коула, застывшего в дверях. Изумленно озираясь вокруг, он потер глаза и хорошенько всмотрелся в бархатный ночник, прежде чем робко ткнуть в него пальцем. Тот покачнулся, вполне реальный.

– Это не иллюзия? – удивился он, и я положила скрипку на подогнутые колени.

– Нет. Это ковен Кливленда. Точнее, его маленький клочок. Ты привел ее?

Коул поджал губы и кивнул, просовываясь обратно в коридор, чтобы втащить за собой в комнату Ферн. Та брыкалась и кусалась, словно Коул вел ее на плаху, а уж когда завидела собственную спальню…

– Выпусти! – взвизгнула она, задыхаясь в приступе паники, когда Коул захлопнул дверь и загородил ее собой. Тогда Ферн практически повисла на нем, впиваясь ногтями ему в лицо, пока Коул не вывернул ей руки и не толкнул ко мне. – Чего вы хотите?! Запереть меня здесь?

– Я уже думала об этом. Может быть, позже, – протянула я, задумчиво стуча пальцем по щеке. – Но сейчас я просто хочу понять. Тот ритуал связи, которым я убила Джулиана, но который не сработал на тебе… Ты никогда не задавалась вопросом, почему так произошло?

Ферн уставилась на меня, прорычав:

– Потому что я сильнее тебя! Была.

– Это вряд ли. У меня есть более правдоподобная теория… В Дуате я повстречала девочку, как две капли похожую на тебя. Ее тоже зовут Фернаэль. Говоришь, ты помнишь себя только с пяти лет?.. Дай-ка сюда ладонь.

Ферн, кажется, успокоилась: щеки ее, пунцовые, начали светлеть, а дыхание стало ровным. Однако руку протянуть она отказалась, попятившись от меня к детской кроватке. Ее босые ноги теперь не прятало ни одеяло, ни бинты: моему взору открывались все сигилы и ритуальные отметины, испещряющие фарфоровую кожу от самых лодыжек. Жуткое – нет, жалкое зрелище. Заняв оборонительную позицию, Ферн волком смотрела то на меня, то на Коула, пока вдруг не включился музыкальный ночник. Я заметила, как Коул убрал за спину руку, и догадалась, что это он дернул за шнурок.

Ферн оцепенела и зачем-то задрала голову вверх. Блики затанцевали на стенах и ее меловом лице. Усмехнувшись собственным мыслям, Ферн вытянула вперед руку и вдруг попыталась поймать пальцами тени от бумажных бабочек, висящих под потолком. Должно быть, именно так она развлекала себя в детстве.

– Дай ладонь, – попросила я еще раз, отложив скрипку и поднявшись на ноги. – Посмотрим на твои истинные первые воспоминания.

Ферн не понимала… Или просто отказывалась понимать. Она растерянно посмотрела на меня, но руку все-таки протянула. По полу застучала горячая кровь, когда я чиркнула по ней пальцем, будто ножом, и разрезала кожу магией.

– Поворот, щелчок и поворот, – пропела я тихо, и комната переменилась снова.

– Одри… – позвал меня Коул едва слышно, и я, проследив за его взглядом, попятилась к двери вместе с Ферн, чтобы уступить место двум маленьким девочкам.

Те всплыли прямо у нас под ногами посреди ковра, затертый узор на котором было уже не разглядеть. Девочки сидели друг напротив друга, разложив между собой игрушечный чайный сервиз, и беззаботно хихикали. В отличие от башни, портал в которую я открыла на самом деле, они были уже ненастоящими – всего лишь бесплотные воспоминания, призраки, выуженные не из головы, но из крови.

– Папа тебя наказывает? – спросила девочка в желтом платье со смешными рюшами, почти как у Морган. Волосы ее, золотисто-русые, были забраны в две тугие косички, а круглые серо-зеленые глаза напоминали гальку на изумрудной траве. – А меня вот мама любит! Она готовит мне шоколадный торт каждые выходные. Ты любишь шоколад?

Девочка, сидящая напротив, насупилась, сжимая в маленьких ладошках игрушечную чашку. Мне даже не пришлось вглядываться, чтобы узнать в ней Фернаэль – ту самую, погибшую еще в детстве, а теперь обитающую в Царстве мертвых вместе с нашей матерью. Серые глаза с кошачьим разрезом, голубой ободок, закрытое лазурное платье со слишком высоким воротником… Она морщилась, терла ручку выше локтя, которая казалась толще другой, явно перебинтованная.

– Люблю. Папа тоже носит мне шоколад, – пробурчала Фернаэль, переставляя блюдца между плюшевыми игрушками, рассаженными вокруг.

– После того как сделает больно? – поинтересовалась другая девочка, и Фернаэль вспыхнула:

– Он не делает больно! Он лечит меня. Сегодня мы закончим. Папа сказал, что это будет в последний раз. Он обещал…

Силуэты детей вдруг начали таять, когда взрослая Ферн, считавшая себя моей сестрой, забыла про кровоточащую руку и потянулась к ним.

– Кто это? – спросила она изумленно, и я ухватила ее за плечо, оттаскивая назад. Кровь Ферн, пролитая, еще шипела на полу, заставляя башню меняться… Заставляя ее выплевывать прошлое по кусочкам.

– Разве не узнаешь? – спросила я. – Это же ты.

Ферн посмотрела на место, где сидела маленькая Фернаэль, чьи очертания почти исчезли, и я покачала головой:

– Нет, глупая, не это.

Прошло всего несколько секунд, прежде чем башня явила нам новое воспоминание. Коул шумно выдохнул за моей спиной, и я услышала, как Ферн хнычет сквозь руку, зажавшую рот.

– Тише, милая, тише! Осталось совсем немного, – бормотал Марк Сайфер, Верховный ведьмак ковена Кливленда, сгорбившись над детской кроваткой.

Под ним, беловолосым тощим мужчиной с жестким лицом, распласталась его любимая дочь. Крупный медальон-скарабей с пульсирующим красным камнем раскачивался у Фернаэль над головой. Она жадно хватала ртом воздух, глядя в потолок, и с каждой секундой глаза ее все больше напоминали кукольные, теряя осмысленность. Платья на Фернаэль не было – только белье, пропитанное темно-бордовой кровью. Маленькая, щуплая малышка пяти лет уже познала на себе всю жестокость этого мира, истерзанная собственным отцом. В руках у того дрожал тонкий скальпель, блестящий в крупицах морской соли. Им он нанес Фернаэль дюжину свежих шрамов: на ногах, на руках, животе, плечах, шее… Теперь она истекала кровью, парализованная болевым шоком.

– Милая… Нет-нет-нет! Стой! Смотри на меня, Ферни. Смотри! Как же так… Не смей умирать! Еще немного… Что же делать?.. Люсьен! Приведи сюда Кассандру. И Лизу! Немедленно!

Марк Сайфер выронил скальпель и что-то зашептал над стремительно белеющей Фернаэль, сжимая в окровавленных пальцах свой медальон. Тот замигал усерднее… А затем вдруг потух. Марк чертыхнулся, и в этот момент дверь открылась. Даже Коул вздрогнул, отшатываясь в сторону, хоть и знал, что это всего лишь отголоски минувших дней – миражи, не более того.

Тот мираж, что выплыл вперед, оказался тучной женщиной средних лет с длинной косой каштановых волос. Она прижимала к себе девочку, ту самую, что играла с Фернаэль в чаепитие. Лиза. Так ее звали.

Лиза взвизгнула, увидев, что стало с ее лучшей подружкой, и тут же ударилась в слезы. Женщина утешительно похлопала ее по спине, с трудом не выдавая собственный страх. Стоило Марку обернуться к ней, как она нервно сглотнула и теснее прижала к себе дочь. Любой бы испугался на ее месте – от Верховного ведьмака с бесчеловечными голубыми глазами, забрызганного кровью родной дочери, точно не стоило ждать добра.

– Сколько твоей дочери лет, Кассандра? – спросил он требовательно, и женщина тут же проблеяла, выдрессированная за долгие годы, как и весь ковен Кливленда:

– Пять, ваше Верховенство. Она ведь родилась на два дня позже Ферни…

– Она точно от моего брата? Ты не солгала? Отвечай!

– Как я могу! Лиза – единственное, что осталось от него…

– То есть у нее нет никого, кроме тебя? Верно?

Губы женщины предательски задрожали. Даже догадываясь, к чему все идет, она бы не смогла защитить ни себя, ни самое дорогое в своей жизни.

– У Лизы есть только я…

– Замечательно.

Марк щелкнул пальцами, и точно так же щелкнула шея женщины, повернувшись до упора. Она рухнула на пол замертво, едва не повалившись на дочь, и девочка завизжала так пронзительно, что даже у меня заложило уши.

– Иди сюда!

Марк схватил надрывающуюся Лизу за шкирку и подтащил к постели Фернаэль, буквально швырнув ее на залитые кровью подушки. Ферни уже билась в судорогах: губы ее налились фиолетовым, серые глаза закатились, а кровь почти перестала течь из надрезов – вся она уже вышла, впитавшись в матрас. Лиза перепачкалась тоже, прижатая ко лбу полумертвой подруги жесткой хваткой Марка. Его шепот заставил их обеих замереть… И соединиться.

– Sibstitisyon nan majik ak nanm!

Лиза соскользнула с постели, а Фернаэль застыла раз и навсегда… Но прежде они обе засияли, как падающие звезды. Сияние это вспышкой ослепило Марка, а затем, собравшись в круглый искристый пучок, впорхнуло в Лизу. Я уже видела подобную вспышку прежде – точно такая же озарила все озеро Шамплейн, когда погиб Джулиан… Когда Верховенство, покинув умерщвлённое тело, обрело новый приют.

– Все будет хорошо, моя девочка, – прошептал Марк Сайфер над Лизой, мягко поднимая ее, бессознательную, на руки.

Тело родной дочери, истекшее кровью на детской кроватке, больше не интересовало его. Марку был нужен лишь новый сосуд, которым и стала Лиза. Волосы ее, золотисто-русые, начали светлеть… Открой она глаза, Марк бы несомненно увидел в них глаза Виктории Дефо, а еще несколько годами позже смог бы разглядеть даже черты ее лица. Верховенство, отобранное Sibstitisyon, было чем-то бо́льшим, чем просто сила.

Это был отпечаток души.

– Вот проснешься и забудешь об этом досадном недоразумении, – улыбнулся Марк, перешагивая тело мертвой Кассандры, чтобы вынести Лизу из комнаты. – Моя маленькая Ферн. Раз по-другому не вышло… Что же, мы начнем все сначала.

Башня затихла. Кровь, затопившая ее, растаяла вместе с призраками прошлого, вернув клубящуюся пыль и мусор, что поселились здесь после истребления целого ковена. Сердце у меня колотилось, но я могла лишь догадываться, что чувствует Ферн, стоящая рядом. Все это время она не двигалась, и даже Коул, подпирающий собой дверь, был сам не свой: шокированно качал головой, не веря в то, что это вообще возможно – быть таким чудовищем, как Марк Сайфер.

– Тебя зовут Лиза, – произнесла я, взглянув на Ферн. – Ты всего лишь обладательница Верховенства, но не истинная Верховная. Марк пытался сам заполучить его… Но он мужчина. И он значительно старше. Может, Sibstitisyon и способен отнять магию, но даже ему не по зубам отнять Верховенство. Это не его выбирают – оно выбирает. Марк не подумал об этом. Он поторопился и случайно убил Фернаэль. А так как Верховенство отказалось признать его в качестве вместилища, оно бы умерло вместе с ней. Марк бы остался ни с чем. Найти достойную замену было единственным решением. К счастью, под рукой как раз оказалась ровесница-племянница… Одного пола. Одного возраста. Одной крови. Марк спас Верховенство с твоей помощью и решил впредь забирать его по кусочкам… Из года в год… Так безопаснее. Ты – его тайник. Вот и весь секрет, – договорила я с нервным смешком и перевела взгляд на Коула. – Расследование окончено.

Он поджал губы и опустил глаза вниз, на Ферн, упавшую на пол. Она разбила колени, и кровь закапала вновь. Коул всегда отличался удивительной способностью видеть свет даже в самой беспросветной тьме… Но сейчас и его глаза были пусты. Мы просто стояли и ждали, пока Ферн, перестав трястись, вернет себе самообладание. Это случилось даже быстрее, чем я думала.

Подорвавшись с пола, она схватила меня за горло и прокричала:

– Я Фернаэль Сайфер-Дефо! Верховная ковена Кливленда и Верховная ковена Шамплейн. Я точно знаю, кто я, и ни одно заклятие этого не изменит!

Затем она выпрямилась и рванулась к двери. В этот раз Коул не стал препятствовать и послушно отошел. Не оглядываясь, Ферн вылетела из башни обратно в особняк Шамплейн. Я же подняла скрипку и быстро провела смычком по струнам. Всего несколько нот – и вот мы с Коулом снова стоим посреди нашей спальни в окружении плавящихся свечей. За окном зима плакала мокрым снегом, и, прислонившись к груди Коула, я позволила себе заплакать тоже.

Последняя из рода Дефо. Оказывается, одиночество выносить гораздо проще, когда ты знаешь, что на свете есть кто-то, в чьих жилах течет родная тебе кровь. Даже если этого «кого-то» ты и ненавидишь всем сердцем.

– Семья не заканчивается на крови, – прошептал Коул над моим ухом, и его руки сомкнулись за моей спиной, удерживая на грани отчаяния. Я не видела, но чувствовала, что метки наши горят оранжевым, освещая добрую половину комнаты. – Иногда даже этой крови недостаточно… А иногда она не нужна вовсе.

Коул ткнулся носом мне в щеку, и я смяла пальцами воротник его рубашки. Очень быстро он намок от моих слез. Коул обнимал меня так крепко, что мне даже не нужно было стоять: я могла подогнуть ноги и при этом все равно бы не упала. Коул держал меня. Всегда держал.

– Одри!

Тюльпана без церемоний ворвалась в спальню. С разводами фиолетовой туши в уголках глаз и все в том же ажурном платье, предназначенном для празднования Йоля, она выпалила:

– Ферн… Ферн уходит!

– Пускай, – ответила я, стыдливо утирая слезы. – Мне все равно.

– Одри…

– Да, Тюльпана?

– Там, внизу… у нас гость. Тебе лучше спуститься.

Я сразу должна была догадаться, в чем дело. Сосредоточенный, цепкий взгляд, погруженный внутрь себя; такие нахмуренные брови, что шрам, рассекающий правую, пролег глубже, став похожим на трещину. Как и в прошлый раз, Тюльпана отказывалась произносить ее имя, не говоря уже о том, чтобы встретить и поприветствовать самой. Она лишь дождалась, когда я приведу себя в порядок и спущусь вниз вместе с Коулом. Сэм и Зои уже стояли наготове. Я мимоходом заметила, что они все еще держатся поодаль друг от друга, но сейчас было кое-что гораздо важнее.

На смену одной неприятности всегда приходит другая.

– Аврора, – вздохнула я устало.

– Добрый вечер, ковен Шамплейн, – произнесла Королева Шепота, сложив руки, облаченные в лиловые замшевые перчатки, на скрюченной рукояти своей трости.

В двубортном пальто с золотыми пуговицами, манжетами и рыжей горжеткой, Аврора напоминала икону немого кино, как всегда, статная и прекрасная. В последний раз я видела ее старухой, задушенной моими Вестниками даров, но теперь Аврора снова дышала молодостью. Утонченное лицо с нежными чертами и хорошеньким носиком разрумянилось от мороза, а пухлые губы блестели от глянцевой помады. Волосы цвета незрелой вишни колыхались за ее спиной, как плащ, доставая до самой поясницы.

– Ох, что это я! Негоже заявляться в Йоль с пустыми руками, – встрепенулась Аврора и сделала шаг в сторону.

Диего, вошедший в дом, мягко вел Морган за плечи. В одном желтом платье, но уже чистом, словно на нем и не было никакой крови, Морган смотрела себе под ноги. Она даже не моргнула, когда Диего ласково стряхнул снег с ее всклоченной макушки. А я вдруг заметила, что на шее у Морган больше нет оловянного крестика… Как и нет каких-либо эмоций в потускневших глазах.

– Пастух вернул заблудшего агнца в стадо, – ощерилась Аврора самодовольно. – За это пастуху полагается горячий суп и ночлег. Проводишь меня на кухню, Одри? Есть разговор.