XI. На дне
Я не успела закричать… Зато успела шепнуть «Molliter!» и закрыть лицо руками, чтобы не проехаться им по камням.
Как и мягкие циннии, заклятие спасло меня от переломов в момент приземления – воздух уплотнился и отпружинил. Разбив только колени, я покатилась по цветочным зарослям и тут же выставила ладони перед собой. Камни на дне оврага мне больше не угрожали… Чего нельзя было сказать о ножницах, отразивших солнечный свет. Кончики белокуро-клубничных волос защекотали мой лоб: Эмиральда скатилась следом с ленивой кошачьей грацией, запрыгнула сверху и занесла ножницы прямо над моими глазами.
«Изумруд, давший трещину, все еще изумруд. Разве ты не любишь драгоценные камни?»
– Abire! – воскликнула я, и Эмиральду отбросило назад.
Ей потребовалась всего секунда, чтобы снова подняться на ноги, и мне тоже. Мы застыли друг напротив друга. Эмиральда подняла ножницы, раскрыла их и невинно улыбнулась. Глаза ее действительно напоминали круглые камни изумруда. Рисунки роз, обрамляющие кукольное лицо, издалека казались живыми и бархатными. Стройная, как струна арфы, и смуглая, как кофе с молоком… Эмиральда была невероятно хороша собой и настолько же невероятно безумна.
Сердце гулко стучало в груди, а по ногам бежала кровь. Следя за каждым движением швейных ножниц, я вытряхнула из волос траву и сложила вместе пальцы, готовясь обороняться. Но все, что сделала Эмиральда, – это щелкнула своими ножницами и расхохоталась:
– Чик-чик! Они же такие красивые! Ты чего?
– Это ты чего?! – воскликнула я разъяренно. – Из-за тебя я чуть не свернула себе шею! Хватит бросать меня на землю, как мяч! Луна с Ворожеей предупреждали, что после Ведьминой башни у тебя поехала крыша, но я не думала, что настолько…
Эмиральда поджала малиновые губы и печально взглянула на ножницы, будто это они напомнили ей о преданной сестре, оставленной за тысячу миль отсюда, а не я.
– Разве ты не должна сейчас наводить марафет и пить шампанское из горла, как все невесты? – решила сменить тему я, заподозрив, что обсуждать Луну было не лучшей идеей.
Эмиральда напоминала переключатель: вот ей грустно, вот ей смешно, а вот она хочет тебя убить. Хихикнув, Эмиральда опустила ножницы и снова уставилась на них. Она просто… любовалась ими. Те и впрямь были прелестны: изящные, позолоченные, в форме журавля с крыльями-колечками и клювом-острием. Небольшие, они идеально помещались в ее ладонь, увитую с внешней стороны лозами чернильных вен…
Я сглотнула, поднимаясь взглядом по рукам Эмиральды к ее локтям: тьма Шепота, которой ее обучила Ферн, переняв знания от Тюльпаны (или же сама Тюльпана?), отравила их почти до плеч, сокрытых под рукавами туники. Но Эмиральда не стеснялась этого и даже не пыталась спрятать вены под перчатками или бинтами, как делала раньше я или Аврора. Она лишь щелкала ножницами, открывая и закрывая их, и томно вздыхала.
– Идеальны, чтобы подрезать нити на свадебном платье, – прошептала она. – Или нити чьей-нибудь жизни. Красивые вещи такие опасные! В точности как правда… Но что, на твой взгляд, режет больнее – она или ножницы, а?
Я не понимала, о чем говорит Эмиральда, и это лишь подогревало мою тревогу. Кто вообще доверяет такой, как она, острые инструменты?!
– Я украла их у местной швеи, – улыбнулась она, подняв глаза, и я покрылась мурашками, настолько пронзительным был этот взгляд, читающий меня, как открытую книгу. Кто сказал, что безумные ведьмы – слабые ведьмы? Недаром же Ферн заключила с ней союз.
– Так зачем тебе ножницы?
– А зачем твоему синевласому колдуну правда? – ответила она вопросом на вопрос, и я нахмурилась:
– Ты говоришь о Диего? – Эмиральда кивнула. – Что за правда?
– Та, что на дне могилы его названого отца. Ох, Хоакин, мой бедный Хоакин!.. Нужно приготовить целебную мазь.
– Для этого тебе нужны ножницы? – сощурилась я, не оставляя попыток разобраться в происходящем. – Для какой-то мази?..
– Нет-нет! Ножницы нужны, чтобы подрезать нити, сказала же. – Эмиральда раздраженно передернула плечами и посмотрела на меня так снисходительно, будто это я несла полную околесицу. – Если хочешь, я потом тебе их одолжу, тоже что-нибудь подрежешь. Или разрежешь. Они хорошо отделяют одно от другого. Ты ведь понимаешь, да? Иногда все, что нужно, – это взять заржавевшие ножницы и хорошенько наточить их. Запомни мой совет! Нас ведь, таких, кто слышит Глас, всего двое.
– О чем ты? – нахмурилась я.
Эмиральда вдруг сделала шаг вперед, а я – шаг назад. Это заставило ее рассыпаться в очаровательном звонком смехе, похожем на перезвон колокольчиков. Она явно находила мою опасливость забавной, а оттого смеялась целую минуту, прежде чем постучать указательным пальцем по своему виску.
«Эта башня не просто живая – она голодна, как свора бешеных псов, – произнесло нечто голосом Луны в моей голове. Это было далекое воспоминание о моем пребывании в пустыне Мохаве. – Иди туда, но знай…»
– …что прежней тебе оттуда не вернуться, – договорила Эмиральда, и, несмотря на мексиканское пекло, я похолодела.
Она просто читает мои мысли? Или голос говорит ей то же самое, что и мне? Мы слышим одно и то же? Я и Эмиральда…
– Навсегда остались в той башне, – сказала она, перебирая в длинных, обугленных тьмой пальцах блестящие ножницы. – Когда Башня не говорит с тобой, то говорит со мной… Любит рассказывать о тебе. О рыжем коте, о паприкаше, о бесплодной любви Верховной и атташе, лишенной будущего…
– Бесплодная любовь?.. Лишенная будущего?..
– Еще Башня рассказала мне о маленькой царице и той правде, что оказалась острее ножниц. Я люблю слушать. Это успокаивает – знать, что ты не единственная, кто сошел с ума.
– Что? Я не… Я вовсе не сошла с ума! В отличие от тебя! К твоему сведению, я выдержала испытание в Башне…
– Разве? – Эмиральда склонила голову набок и снова приблизилась: – Думаешь, быть сумасшедшей – это плохо? Если бы не сумасшествие, ты бы не нашла способ победить Ферн и Джулиана. Ты бы не догадалась, кто такой Паук и где он прячется… Ты бы не пришла в Санта-Муэрте.
«Она права».
– Но я. Не. Сумасшедшая! – повторила я по слогам. Сам факт того, что у нас с Эмиральдой есть что-то общее, скручивал нутро до тошноты. Как давно она следит за мной через этот «Глас»? Как много знает обо мне? Неужели для окружающих я выгляжу такой же чокнутой, как она? Только я ведь на самом деле… – Не сумасшедшая!
Эмиральда вдруг отпрянула. Глаза ее лихорадочно забегали. Затем она ни с того ни с сего бросилась в глубь оврага, пока не добежала до кромки джунглей и не нырнула в них, оставив меня наедине с подступающей паникой.
Глубоко вздохнув, чтобы успокоить мысли, я взглянула на собственные руки.
– Я точно это знаю. Я не сумасшедшая…
– Знаешь, чем чаще ты повторяешь это вслух, тем больше я начинаю сомневаться.
Я ахнула, обернувшись так резко, что закружилась голова. Вот почему Эмиральда сбежала – за моей спиной стоял Коул, и пальцы его еще блестели от цветочной пыльцы. Он подхватил меня под руки, не дав упасть, и его лицо вытянулось при виде моей бледности и крови, струящейся по ногам.
– Что здесь произошло? Кто тебя столкнул?!
Коул присел передо мной на корточки, чтобы осмотреть разбитые колени, хотя мой седьмой дар без проблем исцелил бы такие ссадины. Однако, глядя сверху вниз на то, как он, сорвав папоротниковые листья, оборачивает их вокруг моих ран, я снова почувствовала себя ребенком. Руки Коула тоже были ободраны на локтях: очевидно, безопасный спуск в овраг не удался. Когда мы с Джулианом падали с карусели, брат точно так же первым делом всегда осматривал меня, даже если сам хлюпал носом, рассеченным о металлическую балку.
Молча покачав головой, я наклонилась и быстро вытерла подолом юбки кровь. Мысли все еще разбегались, но от близости Коула и ощущения его рук паника быстро отступила.
– Эмиральда, – призналась я с усталым вздохом. – Луна была права. У ее сестры не все дома. Я-то в порядке, а вот Диего…
– Что с Диего?
– Надо найти его. – Я неохотно отстранилась от Коула, когда он выпрямился и обнял меня. Лицо у него было недовольным и хмурым, будто Штрудель снова изодрал в клочья обивку его машины. – Эмиральда сказала, что он ищет какую-то правду и что Хоакину это не понравится. Я ничего не поняла, но мне не по себе. Боюсь, как бы Диего не натворил бед.
– Адель сказала, что Хоакин поговорит с нами после окончания церемонии. Она начнется на закате, – напомнил Коул. – Меньше часа осталось…
Я подняла глаза на небо и лишь тогда заметила, как его располосовал закат: солнце уходило за горизонт быстро и безжалостно, как и наше драгоценное время.
– Значит, придется поспешить. Разделимся.
Коулу никогда не нравилось оставлять меня одну, особенно в ковене чужих ведьм. Он скуксился, цепляясь своими пальцами за мои, но прекрасно понимал, что помощь может понадобиться не только мне – и Диего, и Исаак были одинаково уязвимы поодиночке.
Вместе мы выбрались из оврага, а затем разошлись в противоположные стороны, договорившись встретиться у собора через двадцать минут.
Эмиральда сказала, что Диего ищет правду «на дне могилы названого отца». Интересно, где в Санта-Муэрте находится кладбище?
«Оставь мертвецов в покое. Ступай туда, где двери ведут в океан. Ступай домой».
– Что-то ты больно разговорчивым стал, дружок, – пробубнила я себе под нос, но, усмирив тревогу и гордость, послушалась. В конце концов, даже если это Глас моего сумасшествия, он еще ни разу не посоветовал мне дурного.
«Изумруд с трещиной все еще изумруд…»
– Да, ты это уже говорил.
Я взобралась на холм, где стоял особняк, и взглянула с мраморного крыльца на низину: ее усеяли макушки жителей Санта-Муэрте, бредущих в сторону разноцветных огней туда, где находился собор. Он уже сиял, расплываясь в сумерках и мешая мне разглядеть что-то, кроме далеких факелов и гирлянд. Где-то там же играл трубный оркестр – церемония была на подходе. Юркнув за колонну особняка, я мельком оглядела его: все окна темные и безжизненные, словно туда давно никто не заглядывал. Но входная дверь при этом оказалась открыта: мне показалось, замок сам щелкнул и отворился для меня от дуновения ветра. Списав это на воображение и везение, я прошмыгнула внутрь.
Тяжелая, из темно-орехового дерева дверь закрылась за мной с неприлично громким хлопком. В прошлый раз у меня не было возможности осмотреться, поэтому я принялась наверстывать упущенное, изучая вестибюль. Панели на стенах, скамьи, стулья, комоды и даже люстра – все из кедра или тиса. Коричнево-зеленые оттенки и жесткий ковер из прутьев на полу добавляли интерьеру аскетичности. Стараясь передвигаться бесшумно и на всякий случай держа в уме заклятие невидимости, я двинулась по центральному коридору с резными дверями.
И что же именно мне здесь искать? Может, попробовать заглянуть в одну из комнат?
Я остановилась перед случайно выбранной дверью. Круглая бронзовая ручка охотно поддалась, но стоило мне отворить ее, как в лицо ударила соленая вода Тихого океана.
«Не туда».
Я захлопнула дверь, и шторм, к которому вел еще один телепорт Санта-Муэрте, остался за ней. Мне потребовалась целая минута, чтобы, привалившись спиной к стене, восстановить дыхание и вспомнить слова Адель о том, что здесь столько же телепортов, сколько городов в Мексике. Как же узнать, какая дверь ведет в обычную спальню, а какая в бушующий океан?
– Ладно, еще раз, – шепнула я и, подойдя к следующей двери, робко потянулась к ручке.
«Не туда».
– Черт! – Я испуганно отдернула руку. – А куда тогда?
«Вперед».
Закатив глаза, я неохотно послушалась. Снова.
Удивительно, как ловко Адель ориентировалась в хитросплетении коридоров, ведь я успела заблудиться в них всего за пять минут. Вправо, влево, вправо… Я была уже близка к истерике, когда наконец-то увидела что-то знакомое – скульптуру Венеры Милосской, за которой должна была располагаться комната Микаэлла.
«Чик-чик, чик-чик», – вдруг раздалось в голове.
А затем еще раз и еще.
«Чик-чик…»
Да заткнись ты уже!
«Чик-чик…»
Спустя две минуты я дошла до той самой спальни – единственной, что стояла сразу раскрытая нараспашку. Обои с флер-де-лис, заваленный стол, ворох платьев на кровати в алькове… Комната Микаэлла была пуста, но я все равно чувствовала чужое присутствие.
Чик-чик!
На этот раз звук был реальным и доносился из конца коридора. Вместо ожидаемого тупика там оказалась еще одна развилка – короткая, всего в два шага, и ведущая к маленькому закутку метр на метр. На его полу сгорбилась тень, и блестящий предмет в ее руках, отражающий свет, издавал тот самый звук.
Чик-чик!
– Опять ты, – раздраженно заметила я, шепнув заклятие светлячков, чтобы осветить закуток и разглядеть лицо Эмиральды в зеленоватых бархатных всполохах. – Что… Господи, что ты делаешь?!
– Чик-чик, – ответила она, улыбаясь, и снова щелкнула ножницами, разрезая свои запястья до сухожилий.
Кровь бежала по худым рукам – темная и вязкая, почти дегтярная, как ее пульсирующие вены, отравленные тьмой Шепота. Судя по закушенной губе и полуприкрытым глазам, Эмиральде нравилось это. Она то щелкала ножницами, просовывая запястья между лезвий, то с размаху полосовала себя ими, как бритвой – словом, пыталась отрезать себе руки и так и эдак.
Оцепеневшая, я смотрела, как завораживающе мерцает ее кровь в моем магическом свете. Просачиваясь в швы каменной кладки, пропитывая подол ее полупрозрачной нижней юбки, натянутой на согнутые колени… Это было ужасно. И грустно, ведь что бы Эмиральда ни пыталась сделать с собой, у нее это не получалось: спустя две секунды все раны срастались. «Эмиральда должна была стать Верховной вместо меня», – вспомнила я слова Луны. Потенциальная Верховная… Дар исцеления. Он работал против ее воли – она регенерировала, и с каждым щелчком ножниц это подталкивало ее к бешенству. Вскоре блаженное выражение ушло с лица Эмиральды, губы скривились, а ножницы защелкали чаще. Я видела белые ниточки сухожилий, настолько глубоко она вонзала лезвия в себя, и пучки вен, выплевывающие фонтанчики крови.
– Почему не выходит? – Эмиральда захныкала, как ребенок, и спутанные клубничные локоны упали ей на лицо, прилипнув к залитым слезами щекам. – Выходи, выходи!
Она снова щелкнула ножницами, и кровь потекла с удвоенной силой, пачкая кончики ее волос. Я подалась вперед, не зная, что именно должна делать, но кто-то с силой оттолкнул меня, припечатав к стене.
– Эмиральда!
Хоакин даже не посмотрел в мою сторону. Его трость, брошенная, покатилась по коридору. Он просунулся в темный закуток и выбил из рук Эмиральды швейные ножницы, прежде чем обхватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть.
– Qué estás haciendo?! Haces daño a la bebe! – воскликнул он. – Эми! Me oyes? Если о себе не думаешь, то о нем подумай!
При нашей первой встрече мне показалось, что Хоакин не способен на человеческие эмоции. Жесткое лицо и такой же жесткий взгляд оказались обманчивы. Он действовал решительно, говорил вычурными фразами и никогда не колебался… Но сейчас Хоакин был напуган. Глаза, такие черные, что сливались с темнотой коридора, блестели, судорожно осматривая Эмиральду. Он растер ее зажившие запястья, соскребая с них застывшую кровь, и цокнул языком. Голос Хоакина – сухой, как осенние листья, крошащиеся под сапогом, – вдруг стал ласковым и мягким, стоило Эмиральде прижаться к его груди и скрутить в кулаке ворот рубашки под белым кителем.
– Mi dulce tontita, – прошептал Хоакин ей на ухо, осторожно поднимая на руки. Его большой палец с таким же перстнем, как у Диего, принялся гладить и выводить успокаивающие круги на ее дрожащей спине. – Ven, mi amor… А ты что тут забыла?
Я уже пятилась обратно в центр коридора, надеясь сбежать раньше, чем Хоакин вспомнит обо мне, но не успела. Лицо и голос, потеплевшие при виде разбитой Эмиральды с таким же разбитым рассудком, снова сделались острыми, как те самые швейные ножницы, которые он разломил ногой.
– Тебе нельзя сюда! Я же велел следить, чтобы вы… – Хоакин осекся и взглянул на Эмиральду, притихнувшую на его плече. – Забудь о том, что видела здесь. Уходи.
Все, что я смогла, – это кивнуть и дать деру. Хоакин за моей спиной что-то забормотал, занося Эмиральду в ее спальню, и двери закрылись: сначала двери комнаты, а затем и двери дома, когда я вылетела на улицу.
– Ты нашла Диего?
Я не запомнила, как добежала до собора, потрясенная настолько, что так и шла с колдовским огнем в ладонях. Коул уже ждал меня в толпе и тут же привлек к себе, едва завидев. Я молча покачала головой, и наше соприкосновение потушило заклятие светлячков, озаряющее землю. Несмотря на то что солнце уже село, вокруг и без того было светло: всю площадь обступали соломенные факелы, а на деревьях раскачивались ротанговые гирлянды и бумажные фонарики с индейским орнаментом.
Среди жителей Санта-Муэрте мы с Коулом были единственными, кто не соизволил принарядиться. Я растерянно оглядела их: больше сотни человек толкались, обступив собор, который оказался обычной одноэтажной постройкой с отслаивающейся пурпурной штукатуркой и прогнувшейся крышей. Перед ней выстроилась деревянная платформа, утонувшая в живых цветах, как и вся площадь. Посмотрев вниз, я вдруг обнаружила, что даже наступила на парочку бутоньерок. Желтые розы, карамбола, тюльпаны, маки, подсолнухи… Они украшали и трехметровую статую Санта-Муэрте, вырезанную Исааком и возвышающуюся на платформе. Руки богини, протянутые, держали золотые монеты и украшения из драгоценных камней, а сама статуя была раскрашена под скелет. Изящная резьба по дереву действительно превращала ее голову в черепушку. Носила же Святая Смерть красный платок и знакомое белое платье с подсолнухами на поясе… То самое, что мы разрисовывали вместе с детьми.
Ах так вот для кого оно!
– Судя по всему, ты тоже не нашел Диего. А где Исаак? – спросила я, и Коул указал пальцем на моего отца, сидящего на деревянной скамье в окружении старушек и суетливо записывающего что-то в кожаный блокнот. Все как обычно. – Знаешь, мне кажется, нам стоит уйти отсюда… Вернуться в домик и подождать Адель там…
– Ты разве не хочешь посмотреть на свадьбу? – удивился Коул. – Хоакин ведь не запрещал проходить.
Я хмыкнула, скептически относясь к тому, с каким воодушевлением Коул переминался с ноги на ногу, что-то высматривая вдалеке. Мой же взгляд приковал к себе длинный-длинный деревянный стол, застеленный гранатовой скатертью. Он тянулся от самой платформы до первых жилых шале – и весь был заставлен яствами: необъятная миска с чили кон карне, поднос с любимыми начос Диего, такос, тамалес в кукурузном тесте, фахита и, конечно, множество маленьких соусниц с гуакамоле и сальсой. Многие жители облизывались, тоже косясь на стол, но терпеливо ждали.
– Que viva la coven!
Я дернулась от громкого голоса Хоакина: приставленные к горлу пальцы усилили его, чтобы заглушить гул толпы и детский смех. Он уже стоял на платформе – в том же накрахмаленном кителе и таких же белоснежных хлопковых штанах. Коса угольных волос лежала у него на плече, украшенная медными бусинами, а в руке он сжимал пальцы Эмиральды. Она держалась рядом и выглядела удивительно… адекватной для той, кто еще полчаса назад пытался отрезать себе руки. Больше никаких признаков сумасшествия, лихорадочно горящих щек и потекшей от слез туши; только улыбка на малиновых губах, корона из белых цветов флёрдоранжа и мантилья – длинная ажурная фата. Эмиральда чтила мексиканские традиции, потому и платье было соответствующим: девственно-белое с голубым подъюбником, из дорогого шелка, струящееся до самого пола. О своих индейских корнях Эмиральда, однако, тоже не забыла: в ушах у нее раскачивались костяные серьги, какие носили в ковене Завтра, а на запястьях звенели деревянные браслеты. Несмотря на всеобщее внимание, Эмиральда по-прежнему не стеснялась своих оскверненных рук. На фоне белоснежных тканей чернильные вены выглядели вдвойне пугающе.
– Que viva la coven! – повторил Хоакин, воздев их с Эмиральдой ладони к небу, и мне показалось, что факелы вокруг засветились ярче, напоминая флюорит.
По воздуху растекся знакомый запах розмарина, мяты и розового масла. Коул что-то забормотал, пытаясь отбиться от подошедшей старушки, но та была сильнее любого атташе. Дернув Коула за воротник, она с ворчанием начертила ему на лбу крест маслом Санта-Муэрте. Кудри тут же залоснились и заблестели, испачканные, и Коул скривился, когда по его переносице стекла жирная капля с кусочком апельсиновой цедры. К сожалению, посмеяться я не успела, потому что меня постигла та же участь. Затем старушка пошла дальше, держа на груди подвязанную лоханку со священным составом, и принялась мазать им всех, кто встречался ей на пути.
– Это я его готовила! – неуместно похвалилась я, и Коул скривился, судорожно вытирая лицо тыльной стороной ладони.
На платформе в это время происходило какое-то оживленное движение. Все вокруг стихло, и казалось, даже ветер улегся. Когда я снова смогла выглянуть из толпы, то увидела, что Хоакин и Эмиральда стоят на коленях – спиной к людям и лицом к статуе Санта-Муэрте. Оба склоняли головы перед ней и перед мужчиной в католической сутане, перебирающим четки и напевающим молитву. Это было удивительно – то, как сплеталась христианская вера в Мексике с тем, что изначально была призвана истребить. Морган бы здесь понравилось…
– Santísima Muerte! – громко произнес священник, и над платформой замерцали капли священного масла: он встряхнул пальцами, окропляя Хоакина с Эмиральдой. – Santísima Muerte! Ven te lo pedimos señora nuestra para venerarte y deja sentirte…
Они действительно были красивой парой: выше Эмиральды на полголовы, Хоакин смотрел на нее с неприкрытым обожанием и почти осязаемой нежностью, когда они вместе поднялись на ноги. Священник связал их руки вместе золотой лентой, снятой с шеи статуи Муэрте, и они прильнули друг к другу лбами.
В этот момент Коул тоже сцепил наши с ним пальцы замком.
– В Шамплейн свадьба проходит так же? – спросил вдруг он, пока мы наблюдали, как Хоакин и Эмиральда по очереди пьют из увесистого кубка, поднесенного священником. Пить нужно было так, чтобы лента не расплелась, а связанные руки не расцепились.
– Почти, – ответила я. – Только лента белая, а не золотая, и обручает молодоженов не священник, а прошлая Верховная или член семьи…
– А что делать, если нет ни прошлой Верховной, ни члена семьи?
– Замуж не выйдешь. Вот облом, да?
Я шутливо улыбнулась, но Коул юмор не оценил и нахмурился так, будто я всерьез озадачила его. В этот момент Хоакин на платформе поцеловал Эмиральду в лоб, оставляя на ее коже след от красного вина, а она, запрокинув голову, оставила такой же след на его щеке. Лишь затем они соединили губы, и дух Эмиральды соединился с духом Хоакина. Их запах, их тепло, их души стали единым целым. Такой была свадьба ведьм… И она была прекрасной.
Золотая лента развязалась сама и, подхваченная ветром, взлетела ввысь. Несколько девушек в толпе взвизгнули, подпрыгивая, чтобы поймать ее – лучший талисман для тех, кто мечтает о счастливом браке. Я заметила в толпе и Адель: она испуганно поднырнула под летящей лентой, боясь нечаянно задеть ее, будто та несла не замужество, а проказу.
Эмиральда спустилась с платформы первой. Дети тут же прильнули к ней, цепляясь за длинный подол, пока женщины с поздравлениями осыпа́ли ее горстями риса. Хоакин в это время воздавал статуи Санта-Муэрте почести – возложил к ее ногам корзину с манго и бутылку анисовой водки. Даже собственная свадьба была не его праздником, а праздником богини смерти.
Повсюду заиграли скрипки и гитары. Толпа расступилась, открывая для новобрачных узкий проход. За чужими спинами мне со своим ростом было не разглядеть их, но я отчетливо слышала смех Эмиральды: что бы ни терзало ее с утра и ни сводило с ума, сейчас она была счастлива. Почему-то это заставило меня улыбнуться.
Стоило им уйти с площади, как часть людей бросилась к накрытому столу, едва не снеся нас с Коулом с ног. За минуту сметя подчистую поднос с карамельными яблоками, дети разбежались кто куда и стали играть в прятки. Взрослые же осушили по рюмке мескаля, читая тосты в честь новобрачных, а затем пустились в пляс: прямо вокруг платформы девушки в цветочных плащах и мужчины в пончо завели пасодобль.
– Ты, случайно, не знаешь, где тут кладбище? Если Диего нет здесь, значит, он где-то там, – прошептала я Коулу, опомнившись, и тут за спиной раздалось:
– Диего до сих пор не вернулся?!
Я была уверена, что Адель ушла вместе с Хоакином и Эмиральдой, но нет, она стояла совсем рядом. Видимо, уже успела сбегать туда и обратно, пока мы с Коулом озирались, восхищались и соображали, что делать дальше.
– Диего! – процедила Адель, и лицо ее покраснело, почти слившись с цветом волос и платьем: то было таким же ядрено-красным и с разрезом до бедра. – Maldita sea![17] Ладно… Спокойно… Уф. – Она сделала несколько вдохов и выдохов, успокаиваясь. – Нет времени. Хоакин просил привести вас сразу после того, как закончится церемония. Нужно идти сейчас.
Она ринулась через толпу в сторону особняка, не оставляя нам с Коулом иного выбора, кроме как пойти следом. Исаак был слишком увлечен початком жареной кукурузы и задушевной болтовней с несколькими старушками – дергать его после всего, что он и так пережил из-за нас, казалось мне слишком жестоким.
Напоследок я оглянулась на деревянную платформу. Мне вдруг померещилось, что Санта-Муэрте провожает нас с Коулом взглядом пустых черных глазниц. Рот ее, тоже выточенный из дерева, будто бы приоткрылся шире и изогнулся… От сухого ветра, треплющего белоснежное платье с цветочным узором, казалось, что грудная клетка статуи действительно вздымается, как у человека, а руки дрожат, с трудом удерживая вес монет и украшений, нанизанных на худые запястья.
«Нет, не показалось. Уж больно Госпоже понравилось платье, которое ты для нее сделала!»
Я сглотнула и быстро отвернулась, побоявшись проверять, дразнится неведомый голос или же говорит всерьез.
Уже через пять минут мы стояли на крыльце особняка Верховного. После захода солнца в Мексике заметно холодало, и Коул мягко растирал мои плечи, пока мы шли, бормоча что-то о том, что стоило надеть кофту с длинными рукавами. Однако риск заболеть был не так велик, как риск не узнать об Анхеле Де’Трасте ничего полезного и вернуться в Шамплейн ни с чем.
– Я думал, свадьба везде как свадьба. То есть… Разве Верховный не должен праздновать вместе со своим ковеном? – поинтересовался Коул, когда Адель заперла за нами ореховые двери и повела по извилистому коридору дома.
– Хоакин очень… замкнутый человек, – произнесла Адель осторожно. – Он предпочитает отмечать все праздники наедине с Эмиральдой. Так уже давно повелось. Свадьба – не исключение. Ковен – отдельно, Верховный – отдельно.
На последних словах она не сдержала недовольства, сморщив нос. Раздвинув створки в конце коридора, до которых я не успела дойти в прошлый раз, Адель пропустила нас внутрь обеденного зала. Он был простым, но уютным: лимонные стены, люстра с вязаным абажуром, старенький граммофон в углу, крутящий пластинку с испанской классикой, и сервант с изысканным хрусталем. Стол, застеленный безукоризненно белой скатертью, был сервирован на четверых, и под каждым фарфоровым блюдом лежали домотканые салфетки. Блюда стояли те же самые, что и на общем столе на площади, но до свадебного пиршества застолье явно недотягивало. К тому же здесь не было молодоженов – только один Хоакин. Он уже сидел во главе стола и даже не удосужился встать при виде нас – лишь молча указал на два противоположных стула, приглашая меня и Коула сесть.
Адель молча вышла, незаметно заламывая пальцы от невысказанного раздражения. Не обмолвившись словом ни с ней, ни с нами, Хоакин взялся за столовые приборы с затертой позолотой и принялся непринужденно накладывать себе еду. Переглянувшись, мы с Коулом последовали его примеру, но лишь из вежливости.
– Невеста к нам не присоединится? – невзначай спросил Коул, бросив взгляд на четвертое место за столом, оставшееся пустым. Я тут же пожалела, что не успела рассказать ему об Эмиральде: Хоакин сжал в руках вилку так крепко, что, казалось, еще чуть-чуть – и она согнется. Новенькое обручальное кольцо из черного металла, огибающее его палец, звякнуло.
– Да, Эмиральде… нездоровится. Ей ни к чему сейчас нервничать. Она присоединится ко мне позже. После того как вы уйдете, – ответил он со скрипом, и Коул бросил на меня вопросительный взгляд. – Кстати, до меня дошла молва, что вы помогли моему ковену в подготовке к церемонии. – Хоакин прожевал спелую виноградину и запил ее крепленым вином из бокала. Точно такое же плескалось и в моем: оно пахло сухофруктами и будущим похмельем. – Благодарю вас за проявленное уважение к нашим традициям, но я не припомню, чтобы просил вас об этом.
– Что ты! Нам несложно. Со времен шабаша Вуду любим участвовать в том, в чем совсем не разбираемся, – отшутилась я, как будто не заметив колкого тона Хоакина. – Ты сказал, Эмиральда присоединится к тебе после того, как мы уйдем… Что же, может, тогда покончим со светской беседой и перейдем к сути?
– Деловой подход, – похвалил Хоакин, откинувшись на спинку стула. Кажется, вино немного расслабило его. – Итак… Что именно вы хотите знать?
Я мысленно отметила, что Хоакин не стал спрашивать, как и откуда мы узнали об Анхеле – значит, и без того в курсе. Поэтому, чтобы не тянуть резину и не испытывать на прочность его терпение, я спросила в лоб:
– Анхель Де’Траст был прошлым Верховным?
– Анхель Де’Траст был гнилым плодом на фамильном древе, – парировал Хоакин сквозь зубы, резко хватаясь за бокал с вином. – Ни одно его заклятие не было вписано в гримуар, ни один фолиант не запечатлел его имени. И ни одна ведьма или колдун не запомнили его лица. Мои предки хорошо позаботились о том, чтобы никто не узнал, какой тварью испорчен наш род. Анхель – позор ковена Санта– Муэрте, поэтому память о нем передается лишь от Верховного к Верховному. Оскверненный еще до рождения, он творил с невинными людьми невообразимые вещи: свежевал, обезглавливал, пытал… Участь ненасытного демона – закономерный итог после всех страданий, что он принес.
«Осквернен еще до рождения». Я уже слышала это прежде…
По телу растекся жар, такой же болезненный, как и те воспоминания, что пробудились от услышанного.
Я перегнулась к Хоакину через стол, поставив локти на скатерть, и пристально посмотрела ему в глаза:
– Анхель родился колдуном?
Его молчание длилось всего секунду, но мне показалось целой вечностью.
– Нет.
Несколько минут после этого Хоакин вежливо ждал, когда я приду в себя, с грохотом ударив кулаком по столу. Он будто и впрямь сочувствовал мне, безмолвно качая головой, пока Коул жевал губы и ерзал на стуле, жалея, что нас рассадили по разным сторонам и он не может дотянуться до моей руки, чтобы поддержать.
– Ты поняла верно, Одри, – продолжил Хоакин, когда понял, что я, залпом осушившая полбокала вина, готова слушать дальше. – Анхель был как Джулиан Дефо. Тоже рожден от смертного мужчины и тоже не имел права обладать магией. Однако моя прабабушка возомнила себя выше законов природы… В точности как твоя мать. Ненасытный, вечный голод Анхеля поставил наш ковен под угрозу вымирания. Но, в отличие от Джулиана, на тот момент Анхеля некому было остановить. Мне жаль твоего брата, – сказал Хоакин неожиданно, и взгляд его стал чуточку мягче. – Но его смерть была благом. Насколько я знаю, душа Джулиана спаслась. Все потому, что он сохранил в себе крупицу света, даже если эта крупица – неправильная любовь к родной сестре. Анхель же был безнадежен. Его любимой пыткой была пытка ядовитыми пауками, а публичная казнь женщин и детей – ежедневной забавой. Скверна Анхеля оказалась до того сильной, что в тот миг, когда восемь членов ковена окружили Анхеля и закололи атамами, скверна убила и их тоже. Это жертвоприношение тоже не вошло в историю и не сохранилось, но лишь благодаря ему мой ковен поныне жив. Только вот… В момент смерти Анхель запечатал себя в чокер-амулет, что годами носил на шее как материнский подарок. Так зло осталось в прошлом, но сберегло себя на будущее. Микаэлл обещал своему отцу, что будет сторожить амулет, а я, в свою очередь, обещал это Микаэллу… Но мы все знаем, что Ферн плевать хотела на чьи-либо обещания.
Хоакин мрачно усмехнулся и опустошил свой бокал, после чего потянулся к хрустальному графину, чтобы долить еще. Я тоже сделала глоток, надеясь, что смогу растворить в алкоголе мысли о Джулиане. Воспоминания о нем оседали на языке уксусной горечью.
– Поскольку вы очень интересуетесь Анхелем и его происхождением, – протянул Хоакин, как только вино снова возымело эффект и позволило ему вновь вальяжно откинуться на спинку стула, – могу предположить, Ферн уже пустила его в ход. Даже без магии она сумела найти способ испортить вам жизнь…
– Угадал, – вздохнула я. – И себе тоже.
– Что ты имеешь в виду?
Вместо слов я запустила руку в глубокий карман юбки и выложила на белую скатерть две половины разрубленного ошейника из черепашьего дерева.
– Когда-то Ферн уже подселяла диббука в тело моего отца. Тогда мы сняли с него про́клятую вещь, и диббук вернулся в нее, оставив отца в покое… В этот раз мы поступили так же – сломали обруч, однако ничего не произошло.
Хоакин уставился на ошейник в упор, а затем медленно поднял на меня глаза:
– Ты хочешь сказать, одержимость не прошла?
– Да. Теперь это существо зовет себя Пауком.
Я хорошо разбиралась в людях. По крайней мере, легко разоблачала притворство и желание показаться сильнее, чем есть на самом деле. Барабаня синими ногтями по сжатым губам, Хоакин сейчас делал именно это – прятал свой страх за задумчивостью.
– Ты сказал, восьми членам ковена удалось убить Анхеля. Как нам остановить его теперь? – спросила я.
С трудом оторвав взгляд от половинок обруча, Хоакин посмотрел на меня и открыл рот…
А затем дверь в обеденный зал распахнулась.
– Unda!
Бокал Хоакина полетел на пол, а следом полетела и вся остальная посуда. Дребезжание стекла заглушило заклинание ворвавшегося Диего. В порванной грязной майке, он истекал кровью из свежих, зигзагообразных порезов. На поясе Диего висели атамы, в числе которых я узнала кирпан с рубином на рукояти: именно ими он наносил себе ритуальные сигилы, собственноручно… Какой бы ритуал ни потребовал этого сейчас, он явно высосал из Диего все силы: дар метаморфоза сошел с его бирюзовых волос, как дешевая краска, обнажая истинный вороновый цвет. Зато васильковые глаза горели ярко-ярко, как и щеки, будто Диего пробежал целый марафон. Они тоже были чем-то испачканы, кажется, землей… Наверняка могильной.
– Unda! – повторил Диего, и мы с Коулом выскочили из-за стола за секунду до того, как тот поднялся на дыбы и обрушился на Хоакина. – Лживый кусок дерьма!
– Диего! – заверещала Адель, мельтеша за его спиной, не в силах остановить.
Сбросив с себя стол, Хоакин деловито поправил галстук. Смоляные волосы его растрепались, выбившись из косы, а вино превратило белый китель в вишневый. Тем не менее Хоакин легко вернул себе гордую осанку, такую прямую, будто проглотил шпагу, и посмотрел на разъяренного Диего исподлобья.
Тот вынул что-то из-за пазухи и швырнул Хоакину в ноги. Это была деревянная куколка Санта-Муэрте, раскрашенная вручную, – та самая, проекцией которой он снарядил меня в Дуат и которую хранил годами с тех самых пор, как покинул мексиканский ковен. Только теперь куколка была изуродована: вся в засечках, обугленная, будто кто-то хорошенько подкоптил ее на огне.
– Sibstitisyon, – произнес Диего, задыхаясь. – Я все гадал, зачем тебе было заключать с Ферн сделку, зачем учиться ему… Когда Адель сказала, что ты сократил численность неприкаянных, заставив половину уехать, я решил, что ты использовал Sibstitisyon именно на них. Но что-то не вязалось… По моим подсчетам, ты познакомился с Ферн еще до того, как я ушел из ковена, а ты бы не стал ждать так долго, чтобы пустить свои новые знания в ход. Все обрело смысл, когда Одри побывала в Дуате и не смогла отыскать там Микаэлла. Я не хотел в это верить… Ты – жестокий маленький ублюдок, столкнувший в детстве в колодец родную сестру, но даже ты не был способен на отцеубийство. Я приехал сюда, чтобы доказать себе это… Но, к сожалению, доказал обратное. Наш отец не заслуживал такой участи!
– Это был мой отец, Диего, – все, что ответил ему Хоакин. – Не наш. Только мой.
– Это не давало тебе права убивать его и затаскивать его душу в Асат!
Адель, прежде пытающаяся вытолкать Диего обратно за дверь, застыла как вкопанная. Коул, обошедший стол и инстинктивно закрывший меня собой, тоже. Он не моргая смотрел на Хоакина, а я, в свою очередь, смотрела на Диего, ведь прежде мне не доводилось видеть, как он плачет.
– Удивительно, – вздохнул Хоакин и бросил на побледневшую Адель усталый взгляд. – Я половине ковена велел не спускать глаз с одного-единственного колдуна, а он все равно всех вокруг пальца обвел…
– Отвечай! – рыкнул Диего, и голос его сорвался: он был на грани.
– Что ты хочешь услышать от меня, Диего? Микаэлл умирал! – воскликнул Хоакин. – Месяцем позже, месяцем раньше… Да и какая разница, что именно остановило его сердце – старость или Sibstitisyon? Он был великим колдуном, а наш ковен, вопреки тому, пребывал в позорном запустении. Именно на мои плечи легла обязанность возродить его! Я поступил так, как мне велел мой долг. Сила Микаэлла…
– Сила?! Не ври, что ты сделал это ради силы! Ты просто ненавидел отца за то, что сам же не смог оправдать его ожиданий. За то, что он любил меня как родного сына, хотя все это время у него под рукой был настоящий сын – ты. Банальная детская ревность, превратившая тебя во взрослую мразь!
– Хорошо, – сказал Хоакин вдруг, массируя переносицу агатовым перстнем, как обычно это делал Диего. – Ты прав. Все дело в ревности. Будь у него такая возможность, Микаэлл бы и Верховенство тебе свое отдал… Он был готов на все ради тебя. Такой же благодетель, такой же авантюрист и мечтатель, готовый ночами напролет слушать его истории о царице ведьм и отрывки из «Короля Лира»… Он так сильно любил тебя, что сам согласился на отцеубийство, лишь бы я тебя не тронул.
И, наслаждаясь смятением Диего, Хоакин сбросил свой китель и закатал рукав рубашки до самого локтя. Под ним, на внутренней стороне, полосами тянулись два бледно-розовых шрама, нанесенных почти впритык. Я невольно поднесла к глазам свою правую ладонь, трижды отмеченную клятвами, и сравнила их. Да, у Хоакина были точно такие же шрамы – тоже клятвенные. Оба. Но если первый – это клятва в верности Ферн, то второй?..
– Думаешь, Микаэлл просил тебя уйти из ковена, потому что не хотел, чтобы ты видел его смерть? – спросил Хоакин, пока Диего, парализованный услышанным, пялился на обнаженные шрамы. С каждым словом Хоакина его щеки становились все мокрее, а глаза – темнее. – Однажды, когда Микаэлл еще мог самостоятельно передвигаться по дому, он увидел, как я готовлю Sibstitisyon… Я готовил его для тебя, Диего. Микаэлл знал, что, как только он уйдет на тот свет, я осуществлю задуманное, поэтому предложил свою кандидатуру – свою силу. Точнее, то, что от нее осталось. Верховные всегда обладают поистине впечатляющей магией даже на смертном одре… Как следующий Верховный я должен был проявить благоразумие и выбрать выгоду, а не отмщение. Так я и поступил. К тому же как примерный сын я не мог не выполнить последнюю волю отца…
Едва дослушав признание Хоакина, Диего выскочил вперед, замахнулся и приложил его по лицу кулаком с перстнями. Тот даже не думал защищаться: он позволил Диего колошматить себя и даже раскинул в сторону руки для удобства. Неужели клятва Хоакина не причинять Диего вред, данная Микаэллу, была посмертной? Или таким было его раскаяние?..
Хруст за хрустом, брызги крови за брызгами. Коул оттащил меня подальше – разнимать их все равно было бессмысленно, а вот мы оба могли случайно угодить под раздачу.
К тому моменту, как Хоакин наконец-то отбросил Диего к двери, тот уже успел разбить ему все лицо. Челюсть, нос, скулы и заплывшие глаза… Кровь пузырилась у Хоакина на подбородке, но он не замечал ее. Лишь она, пролившаяся на ковер и сметенную белую скатерть, могла воскресить в нем живые чувства: лицо Хоакина, превращенное в месиво, наконец-то ожило. Просочились эмоции – бурные, неподдельные… Черные, как его волосы, и злые, как его глаза.
– Все правильно, – прошептал он с болезненным облегчением. – Я ждал этого дня. Мечтал узреть, как ты узнаешь правду… Оказывается, это не так приятно, как я себе представлял. Со смертью Микаэлла было так же. Все, что я испытал тогда вместо долгожданного удовлетворения, – это стыд и страх, что Микаэлл расскажет обо всем ковену на День мертвых, когда его призовут. Теперь я понимаю, что и от твоей смерти мне бы не стало лучше. Что такое? – Хоакин медленно повернулся к нам с Коулом, стоящим столбами, а затем посмотрел на съежившуюся в дверях Адель. – Ох, свидетели… Совсем о вас забыл! Вам понравилась моя история?
Нездоровая усмешка, поползшая по разбитому лицу Хоакина, даже на меня нагнала тошноту. Диего покачнулся. Тени клубились у него в ногах, готовые наброситься и растерзать. Однако после неизвестного ритуала, позволившего ему узнать истинную причину исчезновения Микаэлла из Дуата, у Диего не осталось ни моральных, ни физических сил сражаться с Хоакином дальше. Разбитые пальцы сжимались в кулаки – и все. Он бормотал что-то вперемешку и на английском, и на испанском, но разобрать мне удалось лишь:
– Теперь мой черед говорить тебе это, Хоакин: еще раз попадешься мне на глаза – клянусь Осирисом, я убью тебя. И неважно, чего мне это будет стоить.
Диего развернулся и быстрым шагом вышел из зала – окровавленный, со встрепанными черными волосами и могильной землей, перепачкавшей его лицо. Никто не стал препятствовать, и в зале воцарилась тишина – звенящая, как те слова, которые теперь не забыть.
– Como te atreves? – спросила Адель. Прежде бойкая и энергичная, теперь она обхватила себя руками и тряслась под аркой. – Хоакин… Как ты посмел уничтожить не только тело, но и душу своего отца?! Смерть священна! Ты же… Он ведь… Больше не существует… Это просто… Кощунство!
Хоакин ничего не ответил. Лишь хмыкнул и махнул на нее рукой, приказывая выйти, – несмотря на все свои проступки, он все еще был и останется Верховным ведьмаком.
Подняв кончиком пальца перевернутый стул, Хоакин тяжело уселся на него прямо посреди разгромленного зала и уставился в одну точку с отрешенным видом. Под ногами хрустело стекло, валялись ошметки еды… Семейные драмы всегда такие. Впервые это оказалась не моя драма и не моя семья, но почему-то мне все равно было мучительно находиться здесь.
– Я знаю, что сейчас не лучший момент… – вдруг произнес Коул, осторожно приближаясь к стулу Хоакина. – Но мы так и не узнали… Очень нужно, чтобы ты сказал, как нам победить Анхеля.
Хоакин молча поднял на него глаза. Вокруг правого растеклось лиловое кольцо синяка, а левый и вовсе не открывался от отека. Он поднял в воздух руку и свел указательный палец с большим на уровне шеи Коула, однако ничего не произошло. Поняв, что магия на нем не работает и отделаться от нас так просто не выйдет, Хоакин поднял с пола салфетку, промокнул ею лицо и сказал:
– Никак.
– Что «никак»? – уточнил Коул.
– Вам никак не победить. Диббука невозможно уничтожить – его можно только пленить, но для этого у него не должно быть физической оболочки. Если же диббук нашел человека столь порочного, что смог образовать с ним единое целое, то отделить их друг от друга уже не получится. Даже если вы каким-то чудом найдете способ, то такому немногочисленному ковену, как Шамплейн, с ним все равно не справиться – чем больше диббук ест, тем он сильнее. Хм… До того как придумать тот ритуал с восемью ведьмами, ковен Санта-Муэрте долгие годы откупался от Анхеля, как от демона – платил ему жертвами и выполнял любую его прихоть. Приводил «избранных» для забав, чтобы тот утолил свою жажду крови… Думаю, вам придется поступить так же. Это ваш единственный шанс. Договоритесь с ним, кормите его и не трогайте. Или бегите.
Это было совсем не то, что мы с Коулом ожидали услышать, но Хоакин не собирался подслащивать горькую пилюлю или пугать нас намеренно – просто констатировал факты. Поэтому все, что мы могли, – это заторможенно кивнуть и уйти, оставив его наедине с призраками прошлого.
– Уверен, Хоакин врет, – сказал Коул, когда мы быстрым шагом пересекали коридор. – Или просто не знает. Главное, что мы выяснили, кем Анхель был раньше. Для начала это уже неплохо. Отыщем Диего и возвращаемся домой.
Лакандонские джунгли недаром называли дождевыми лесами: несмотря на то что их сезон давно прошел, что-то (точнее, кое-кто) разбудило тучи раньше времени. Когда парадная дверь распахнулась, выпуская нас с Коулом на крыльцо, по черепичной крыше уже стучал яростный ливень. Несмотря на это, собор и площадь вдалеке еще светились: дождь почему-то обходил их. Должно быть, то был щит: если приглядеться, при столкновении с ним дождевые капли вспыхивали, как светлячки, и рассеивались зыбким туманом. От влаги здешняя почва быстро делалась вязкой и превращалась в болото, поэтому Адель стояла на ступеньках, чтобы не запачкать туфли. Прислонившись к перилам, она судорожно докуривала сигарету, и на крыльце пахло ментоловым табаком, который любил Диего.
Заметив нас, Адель угрюмо отвернулась и махнула рукой влево.
– Так вот, значит, где находится их кладбище.
Немудрено, что днем эту тропу было не отыскать: она вся заросла высокой травой. Пришлось идти почти километр, уходя все дальше и дальше от поселения, спасаясь от дождя мерцающим барьером вместо зонта. Благо вскоре показались маленькие разноцветные надгробия, напоминающие уютные домики для духов. Все разные, как сами люди, – ни одной одинаковой могилы! Большинство с треугольной крышей и подвесными колокольчиками, огороженные бордюром или невысоким заборчиком. Розовые, голубые, красные, зеленые… Каждое надгробие было воплощением того, кому принадлежало. Потому, наверное, могила Микаэлла и выделялась столь сильно – из полосатого шлифованного гранита цвета сумерек, чистая и по-европейски лаконичная. Никакого навеса, колокольчиков или черепков – только плита с золотой гравировкой. Диего сидел перед ней на коленях и, обнимая надгробие обеими руками, утопал в грязи и собственной боли.
Его сгорбленная спина беззвучно сотрясалась. За ней я увидела разбросанные ритуальные принадлежности: несколько атамов, свечные огарки, склянка с трупным ядом и петли джутовой веревки. Ему действительно пришлось осквернить могилу Микаэлла, чтобы добраться до правды, спрятанной на ее дне. Буквально – в земле виднелось небольшое углубление, похожее на нору. Оттуда тоже торчала рукоять ножа, перемотанная красными нитями.
«Вот бы здесь была Морган», – подумала я уже не в первый раз.
– Я поговорю с ним.
Но раз ее не было, вызвался Коул. Он вышел из-под барьера, и к тому моменту, как добрался до Диего на краю кладбища, его рубашку уже можно было выжимать. Однако Коул все равно опустился рядом с ним на корточки и взял за плечи. Пускай Диего не повернулся, будто не заметил Коула, я все равно знала, что ему стало легче. Даже если он осознает это только завтра или еще позже. Ведь главное, когда больно, – это не оставаться одному.
Я обняла себя руками, наблюдая за ними обоими издалека. Старое надгробие сыпалось под пальцами Диего, впивающимися в камень, и точно так же рассыпа́лось его сердце.
«Они хорошо отделяют одно от другого. Ты ведь понимаешь, да? Иногда все, что нужно, – это взять заржавевшие ножницы и заново наточить их», – сказала мне Эмиральда. Sibstitisyon забирает часть магии ведьмы. Она, Хоакин и Рафаэль забрали у Ферн те ее части, что отвечают за исполнение договора…
Я раскрыла ладонь, глядя на бледный розовый шрам.
Если диббук слился с Тимоти Флетчером, то чем это отличается от клятвы, сливающейся с магией ведьмы, что принесла ее?
– Я знаю! – воскликнула я, подскочив на месте. – Sibstitisyon! Если он может отнять магию или клятву, значит, может отнять и демона от человека. Разделить их!
«Умница».
– Но кто? – спросила я вслух. – Кто научит меня? Это же темная и сложная практика, которую знает далеко не…
«Выстраданная наследница и лунь с подрезанными крыльями».
Тело дрожало от холода и озарения, поэтому я не сразу заметила вибрацию в кармане юбки. Вытащив трясущейся рукой смартфон, я открыла новое сообщение от Тюльпаны и ухмыльнулась, лишний раз убедившись, что судьба существует. И у нее, коварной злодейки, очень своеобразное чувство юмора!
«Ферн вернулась в Шамплейн», – гласило СМС.