XIII. Дом из костей

Мы пробыли на ферме Гидеона всего две недели, до середины января, но, вернувшись в особняк Шамплейн, я уже не была прежней. Наши с Ферн уроки длились часами и повторялись изо дня в день, из-за чего железистый запах крови мерещился мне даже во сне. Впервые я была рада тому, что Коул сутками пропадает в участке и мы встречаемся лишь по вечерам, когда оба ложимся в постель. Дела о пропажах детей сыпались на него, как снегопад, что гулял по Вермонту каждую ночь. Слишком долго отлынивая от работы ради меня и ковена, Коул теперь беспощадно наверстывал упущенное. Мы оба работали на износ, готовясь нанести последний удар, а по ночам утешались в объятиях друг друга. Так неслись дни…

Пока однажды мне на смартфон не пришло долгожданное СМС.

– Сделала, что смогла, – сообщила Тюльпана, бросив сто раз перечеркнутый и переписанный нотный лист мне на колени. – Это же надо иметь такой дар сотворения – чертова скрипка! Никогда не была сильна в музыке. Скажите спасибо, что хоть так.

– Спасибо, – буркнула я, передав листок дальше по кругу: сначала Диего, задумчиво кормящему Баби тыквенными семечками, а затем Морган и Ферн, поглядывающим друг на друга волком с разных концов чайного зала в особняке Шамплейн. – Что сотворилось, то сотворилось. Сама говорила, что этот процесс непредсказуем…

– Я ведь не знала, что ты решишь всех нас убить!

Я насупилась и бросила взгляд на письменный стол, инстинктивно ища поддержки, но Коула за ним не оказалось: он снова поехал отвозить какие-то документы в участок.

– То есть у тебя получилось? – спросил Сэм, расположившись на диване и выхватив нотный листок, когда тот проплывал мимо. Размазанные чернила, испачкавшие и руки Тюльпаны, и ее шифоновое платье, говорили красноречивее всяких слов, но Сэм все равно уточнил: – Ты переписала заклятие так, чтобы нам не пришлось подыхать вместе с диббуком, если придется убить его? Пожалуйста, скажи, что да!

– Нет, – ответила Тюльпана. – Я не могу изменить всю конструкцию. Это ведь не мое заклятие, а Одри. Я могу лишь внести правки…

– И что это за правки? – с надеждой спросила Морган, листок до которой так и не дошел. Она грелась возле камина вместе со Штруделем, устроившись на подушках. Огонь практически лизал ей руки, но не обжигал.

– Абсолютно всем умирать не придется! – торжественно объявила Тюльпана, невероятно гордая собой. – Этот ритуал напоминает иудейский миньян. В нем по-прежнему должно участвовать восемь ведьм, но теперь нанести удар диббуку они должны друг за другом. А вот тот, кто ударит последним…

– Умрет, – догадался Диего, выхватив лист у ничего не понимающего Сэма из рук и бегло пробежав по нему взглядом. – Это все равно не ритуал. Это жертвоприношение!

В ответ Тюльпана лишь пожала плечами, и я окончательно почувствовала себя ничтожеством. Как бы я ни пыталась вызвать новый приступ лунатизма, тайком глотая таблетки, которые прописывали Гидеону, новое заклинание ко мне не шло. Старое не менялось тоже. Этот нотный лист смотрел на меня с немым укором все то время, что я таскалась с ним по ферме, пока не попросила Коула наведаться в Шамплейн и показать его Тюльпане. Я надеялась, что уж ей, мудрой ведьме с богатым опытом и наследнице Авроры, хватит сил изменить предначертанное. Но нет, единственное, чего мы добились, – это превращение массового самоубийства в единичное самоубийство.

Что же я наделала?..

«Ты просто следовала своей природе».

– Но нам ведь необязательно убивать диббука! – напомнил Исаак, появившись в зале с подносом свежеиспеченных рогаликов как никогда вовремя. Очевидно, он стоял в дверях достаточно долго, чтобы обзавестись собственным мнением на сей счет. – Разве наш основной план заключается не в том, чтобы извлечь Анхеля из тела Тимоти Флетчера? То есть разделить их. А для этого нужен лишь Sibstitisyon. Флетчера за решетку, а диббука в шкатулку и обратно в Мексику. Идеально!

– Нам все равно не хватит ведьм, если мы решим провести жертвоприношение, – сказала Тюльпана, когда нотный листок вернулся к ней в руки. Усевшись в кресло-бержер, она бережно разгладила смятые уголки. – Нужно восемь участников, а Одри участвовать не может – ее роль в том, чтобы исполнять мелодию…

– Хорошо устроилась, – усмехнулся Сэм колко, и если бы Зои сейчас не находилась в трансе, устроившись на персидском ковре возле книжного шкафа, то наверняка отвесила бы ему подзатыльник. Коул бы сделал то же самое, если бы был здесь. А еще он бы наверняка широко и неуместно улыбнулся, не в силах нарадоваться, что я не смогу пожертвовать собой, как стремилась сделать это обычно.

«Чертово сотворение!» – подумала я уже в тысячный раз.

– Смертные участвовать не могут тоже, – продолжила Тюльпана. – Значит, остаемся я, Диего, Морган, Зои и… г-хм, Ферн. Да, она лишена магии, но ее природа все еще нечеловеческая. Итого нас пятеро. Не хватает трех человек.

В этот момент все посмотрели на Аврору. Ее вполне устраивала роль зрителя: заняв узкую скамью в алькове зала, она не сводила с нас искрящихся фиалковых глаз, но лицо ее выглядело бесстрастным. Последнее вызывало у меня недоумение. Аврора ведь привыкла выискивать сплетни и выгоду даже в разговоре о погоде! Неужели ее совсем не забавляет тот факт, что кому-то из нас при худшем раскладе придется пожертвовать собой? За тот час, что мы мусолили наш план в чайном зале, она не отпустила ни одного язвительного комментария. Вместо этого Аврора перебирала в пальцах две половинки расколотого ошейника из черепашьего дерева – останки бывшей шкатулки диббука, ныне непригодной и бесполезной.

Морган даже пришлось негромко кашлянуть, чтобы Аврора поняла: на нее смотрят не потому, что любуются ее винтажным платьем от Поля Пуаре, а потому, что ждут реакции. Точнее, инициативы…

– Ха! – фыркнула она, и все стало ясно как белый день. – Еще чего. Имейте совесть! Шепот уже отстоял Шамплейн в прошлой битве. В эту меня не втягивайте. Исаак, лучше принеси еще кофе, будь душкой.

Напоминать Авроре, что однажды Паук доберется и до границ Нью-Йорка и ее собственного ковена, если не остановить его прямо сейчас, крепнущего с каждым днем, было бессмысленно. Тюльпана только закатила глаза и мельком глянула на Ферн, укутанную в одеяло. Должно быть, она, как и я, все еще удивлялась, что Ферн так легко согласилась участвовать в поимке диббука. Возможно, она просто натачивала очередной нож, который скоро воткнет мне в спину… Но тем не менее лишней ее помощь сейчас не будет.

– Думаю, еще три ведьмы найдутся… – осторожно начала я, пересчитывая Вестники даров на шее. Раз, два, три… Это всегда успокаивало. – Я отправила весточку в ковен Завтра и Санта-Муэрте. Не уверена, что мы можем рассчитывать на них всерьез, но…

– Именно поэтому оставим твой «шедевр» только на самый экстренный случай, – вынесла вердикт Тюльпана, подходя ко мне и отдавая злополучный нотный листок. Я взялась за него одними ноготками, стараясь не морщиться. – Очень-очень запасной план, если с Sibstitisyon не получится. Если… вообще ничего не получится, да.

Я кивнула и, сложив листок пополам, спрятала его в футляр скрипки, которую отныне везде таскала за собой.

– Sibstitisyon сработает, – вдруг подала голос Ферн, крутя на пальце локон медовых волос. Вид у нее был необычайно довольный для ее обычного убийственного настроения. – Одри наносит все восемь сигилов за семь-восемь минут. Атам держит уверенно. Последовательность тоже выучила. Она справится. Осталось лишь подготовить шкатулку.

– Зои?

Я встала с дивана, обходя баррикады из стульев и кресел, которых едва хватило, чтобы уместить в чайном зале почти весь мой ковен. Утренние собрания всегда проходили сумбурно: Тюльпана подняла и позвала нас всех спозаранку. Сама она не спала уже третью ночь кряду, держась на одном бодрящем зелье, а потому была при параде – в черном стеганом комбинезоне и даже со смоки-айс. Аврора тоже выглядела так, будто пришла на собрание лишь для того, чтобы покрасоваться, как всегда, приголубив на плечах меховую горжетку, хоть дом хорошо отапливался.

Остальные выглядели куда более прозаично, включая меня саму: Морган зевала на стуле в пижамных шортах и майке с выцветшим кроликом, а Диего же и вовсе сидел с голым торсом, демонстрируя угольные татуировки, тянущиеся до самого низа рельефного живота. Ферн же укуталась в одеяло так, что видно было лишь ее лицо. Коул привез нас троих с фермы несколько часов назад, но она все еще не пришла в себя.

Зои сидела на полу, приняв любимую позу лотоса, и не двигалась с пяти утра. Никто не осмеливался трогать ее, ведь кто знает, какую беду навлечет на себя тот, кто прервет древний креольский ритуал освящения.

Куклы гри-гри, набитые кожей и птичьими косточками. Серебряные иглы. Воск, заливающий паркет между разбросанными подушками. Деревянная резная шкатулка, похожая на вместилище украшений – ларец с выжженными рунами Кеназ и Иса, как тот, в котором Рафаэль запер Монтага. Распахнутая, она лежала у Зои в ногах на горстке вулканической соли рядом с дымящимся пучком полыни. Глаза Зои смотрели сквозь витиеватый дым, но не видели – чистая желтая радужка без зрачков. Но стоило мне приблизиться, бесшумно ступая по подушкам, как зрачки наконец-то появились.

– Почти, – сказала она, выставив передо мной указательный палец и щелкнув языком, чтобы я не приближалась. – Удержать взаперти озлобленную душу непросто, а душу Верховного и того тяжелее… Еще десять минут. Чтоб наверняка.

Я кивнула, возвращаясь на свое место, и в этот момент Морган приподнялась, потянувшись за книгой в толстой зеленой обложке, что лежала перед Зои раскрытая. Ее, написанную на испанском и украденную из Санта-Муэрте, Диего переводил всю прошлую неделю. Благодаря этому мы и узнали о том, что любое новое вместилище для диббука в первую очередь нужно освятить. А еще…

– Помнишь, что мы читали о бессмертии Эхоидун? – Морган посмотрела на Диего горящими глазами, держа книгу, и я увидела, как очертились мышцы его спины в ожидании дурных идей. – Я уже умирала, так? И вернулась. Значит, все написанное здесь все-таки правда, и…

– Ни. За. Что, – отчеканил Диего по слогам, даже не дослушав, и Тюльпана в кресле-бержере настороженно переспросила:

– Ты хочешь завершить ритуал последней и убить диббука?

– Только если до этого дойдет, – уточнила Морган с невинной улыбкой, на что Диего дернул ее за край майки, чтобы она оставила чертову книгу и помалкивала, как послушный ребенок, которым была когда-то прежде.

– А это выход! – одобрила Аврора внезапно, поправляя замшевые перчатки. Ошейник из черепашьего дерева куда-то делся, хотя я была готова поклясться, что он лежал у нее на коленях всего минуту назад.

Приподняв подбородок, Морган с вызовом оглядела присутствующих и остановила взгляд на мне, ожидая последнего слова, которое всегда остается за Верховной ведьмой. Каре-зеленая радужка мерцала, будто вобрала в себя весь свет, что был в душной зале. Диего лишь тяжко вздохнул и отвернулся к окну, признавая безвыходность ситуации. И ее возможности.

– Хорошо, – согласилась я. – Но до этого не дойдет. Я клянусь.

– Итак, осталось только волшебную коробку доосвящать, и все, да? – встрепенулся Сэм, потирая ладони в предвкушении. – Из-за этого диббука у нас с Коулом работы как дерьма по весне! Жду не дождусь возможности расквитаться. Когда выдвигаемся?

– Когда придумаем, как выманить Паука, – сказала я, задумчиво обходя Зои по кругу, пока она поджигала над черной свечой связку из вербены и остролиста. Жемчужное колечко пульсировало болезненным теплом, и я потерла его большим пальцем, качая головой. – Я легко отыщу Паука, но стоит мне приблизиться – и он это почувствует. Так и будем играть в кошки-мышки по всему Вермонту. Нужно как-то обхитрить его…

Сэм откинулся на спинку дивана и взъерошил пальцами волосы, такие же рыжие, как языки пламени в камине, с которыми мечтательно играла Морган. Мы все погрузились в раздумья, пока за окном не захрустел гравий. Невольно радуясь неожиданной передышке, я рассыпалась в извинениях и выскочила из чайного зала.

– Собрание Тюльпаны все еще идет? – первым делом поинтересовался Коул, прикрыв за собой парадную дверь, раскачивающуюся от зимнего ветра, когда я вышла к нему навстречу и зябко поежилась. – Черт, уже десять утра… Много я пропустил? Извини, не думал, что придется снова задержаться в офисе. Еще пятеро детей этой ночью пропали… Прямо из своих постелей…

– Пятеро?! – переспросила я, выдернув папки у Коула из рук и наспех их пролистав. Незнакомые имена вспыхивали у меня перед глазами красным цветом: Чак Миллироуз, Люсьен Абигайл, Фенни Уотстокер… Коул щелкнул языком и забрал папки обратно, качая головой. – Подожди… У нас ведь, возможно, есть шанс спасти их!

– О чем ты?

– Все готово, Коул.

Он постарался скрыть удивление, ведь, как и я, уже начинал думать, что этот день никогда не настанет.

– Сегодня? – спросил Коул.

– Сегодня, – кивнула я.

– Ну наконец-то ведьмочки созрели!

Голос Джефферсона, хриплый от сигарет и бессонных ночей, звучал неприлично весело. Потоптавшись в грязных сапогах на моем любимом придверном коврике, он демонстративно сбросил с плеча гремящий мешок с оружием, что выглядело красноречивее всяких слов.

Коул молча закатил глаза и повернулся к нему спиной.

С тех пор как их фамильная история сгорела синим пламенем, его отношения с Джефферсоном стали прохладнее, чем январь в Вермонте. Пока мы все соседствовали на ферме, они с Коулом порой тренировались за конюшней, но это больше напоминало сражение, нежели спарринг: оба возвращались домой в синяках и кровоподтеках, с разбитыми носами и рычанием сквозь зубы. Было тяжело не чувствовать себя виноватой: Джефферсон никогда не называл меня по имени («Эй, ведьма, иди сюда!») и смотрел так, будто у него в карманах уже были заготовлены спички. В такие моменты Монтаг рвался из золотого браслета с рыком: «Пусти нас! Сейчас мы надерем этому мужлану зад!», но мне и без того с лихвой хватало конфликтов.

– Пойду отдам Сэму документы, – пробормотал Коул и резво скрылся в чайном зале, лишь бы не находиться с Джефферсоном в одном коридоре.

Все это напряжение между ними начинало мне порядком надоедать.

– Эй-эй, тебе туда нельзя! – воскликнула я, загородив Джефферсону проход, когда он деловито навострился вслед за Коулом. – Зои проводит обряд освящения, а ты, как всегда, сломаешь магию и все испортишь. Ты ведь помнишь, что должен делать? На тебе защита Морган – только она может выносить эту твою «ауру». Когда будем разбираться с Пауком, не смей соваться в эпицентр, иначе мой ковен потеряет силу…

– И весь передохнет. – Джефферсон произнес это с такой улыбкой, что мне сделалось не по себе, но это было напускное. Судя по тому, что он ни на минуту не расставался со своим оружием, коротко постригся и все эти дни носил кожаный доспех, похожий на доспех Рашель, Джефф был настроен вполне серьезно. – Да-да, я помню. Я буду присматривать за Морган, как и обещал. Проблем от меня не будет. Черт, впервые говорю это ведьме…

– Спасибо, – сказала я неожиданно даже для самой себя. – За то, что помогаешь. Я знаю, ты делаешь это только ради Коула, но все равно поступаешь благородно и…

– Ради Коула? – Джефферсон вскинул голову, пытаясь изобразить насмешку, но меня было не провести. Не после того, как я наблюдала за ними обоими вот уже несколько недель и поражалась мужскому упрямству. – Хм… Ну ладно, ты права. Что уж поделать, если мой младший племянник уродился таким благодетелем? Не хочу, чтобы его пустили на пушечное мясо, как твоя мать пустила Лиссу и Дэниэля. Он ведь даже не понимает…

– Ты опять за свое?! В этом твоя проблема! – взорвалась я. – Коул давно не мальчик, Джефферсон, и ты его совсем не знаешь! Ты хоть в курсе, сколько всего он пережил за свои двадцать пять лет? Да его еще в три года чуть озерная дева Нимуэ не утопила! – Глаза Джефферсона распахнулись шире, и это открыло во мне второе дыхание: – Коул всегда и все прекрасно понимает. Я не встречала человека более дотошного и верного своим решениям, чем он. Да, ваши мировоззрения различаются, и Коул сжег фамильное поместье… Но я тоже свой дом до основания разрушала, и что? Все мы не без греха!

– Ох, поместье… – протянул Джефферсон, вытаскивая из ножен фалькату. Я невольно сглотнула, но все, что сделал Джефф, – это протер перчаткой ее лезвие, демонстративно начищая то до блеска. – Вот как раз таки поместье меня впечатлило! Честно говоря, после того как Коул сжег дом, я зауважал его еще больше.

– Что? – растерялась я.

– Если бы ты только знала его деда… Все Гастингсы такие, – продолжил Джефферсон. – Мы верны принципам. И тем людям, которых выбираем, тоже. Или не-людям. В глубине души я надеялся, что эта черта обошла Коула стороной, но… Он похож на Дэниэля как две капли воды! Поэтому я так себя и веду, понимаешь?.. Коул – глупый, несносный мальчишка… – Я поморщилась, снова начиная закипать, и Джефферсон поспешно добавил, заметив это: – И несгибаемый мужчина. Я правда уважаю Коула и потому постараюсь уважать его выбор, даже если этот выбор – ты. Но он всегда будет моим племянником, моим подопечным, более слабым, нуждающимся и уязвимым, даже если это не так. Так что учти: если с ним что-то случится…

– Если с Коулом что-то случится, я сама убью себя, клянусь. Тебе даже напрягаться не придется.

– Славно. Вот и поговорили. – Джефферсон завязал свой оружейный мешок и снова перекинул его через плечо. Фальката, вернувшись в ножны, раскачивалась над полом и почти чиркнула меня по ногам, когда он проходил мимо. – Пойду в фургон. Позовешь, когда решите выдвигаться.

– Не думаю, что это будет скоро, – поделилась я, сползая вниз по дверному косяку от усталости. – Мы до сих пор не придумали, как выманить Паука.

– Неудивительно. Маленькая царица до чертиков его напугала! После той трепки в «Арлингтоне» я бы и сам держался от нее подальше, – усмехнулся Джефферсон, остановившись на пороге и придержав открытую дверь рукой. Из-за него сквозняк вновь принялся разводить бардак в коридоре, загоняя внутрь посеревшие кленовые листья. – Даже не знаю… Попробуй поговорить с ним, с этим Пауком.

– Ты предлагаешь мне позвонить ему по сотовому? – огрызнулась я.

– Кольцо тебе на что?

– Это вообще-то не так работает…

– Хм, разве? Какая-то скучная у вас магия!

Я ощетинилась, готовая язвительно поведать, что настоящая скука – это быть хилым смертным и умереть от какой-нибудь подагры в шестьдесят, но осеклась. Слова, брошенные случайно, бывают искрами, что разжигают костер, – так и во мне от слов Джефферсона разожглась идея. Повезло, что он уже хлопнул дверью и ушел на улицу, иначе я бы расцеловала его от радости!

– Диего!

Я влетела в чайный зал и едва не сбила с ног Морган, несущую грязные чашки из-под какао на кухню. Сэм и Ферн, кажется, дрались, замерев напротив друг друга со вскинутыми кулаками. Аврора тем временем зевала, тоскливо поглядывая в окно, а Коул снова зарылся в бумаги за письменным столом, напялив на нос очки. Тюльпана же молча наблюдала за Зои, которая по-прежнему не двигалась, глядя на окуренную травами шкатулку янтарными глазами без зрачков. Вместо дыхания из ее приоткрытых губ вился молочный дым. Боясь помешать ей, я осторожно обошла гору подушек и распихала Ферн и Сэма по своим местам. Мне было жутко интересно, что успело произойти между ними, но не было времени это выяснять.

– Диего! Посмотри.

Я протянула ему, занявшему место Морган возле камина, свой раскрытый на сто двенадцатой странице гримуар. Рядом с чернильным рисунком цепей, тянущихся через весь разворот, было выведено изящным маминым почерком «Invenire».

– Ты сказал, в каждом гримуаре есть такое заклятие. Я действительно нашла его, – протараторила я, пока Диего рассеянно вычесывал пальцами перья Баби, пялящегося на меня пустой глазницей. – Здесь сказано, это заклятие использовалось ведьмами для выслеживания предателей ковена…

– Да, в Санта-Муэрте оно использовалось для того же, только называлось иначе, – кивнул Диего.

Я сдвинула ноготь чуть левее, указывая на самый нижний абзац с лаконичным подзаголовком «Последствия».

– И для допросов использовалось тоже. Если усилить Invenire, то обе стороны смогут не только чувствовать, но и слышать друг друга. А еще, как побочный эффект, они легко смогут понять, что другой лжет…

– Ты хочешь поговорить с Пауком при помощи Invenire? – тут же подхватил Диего. – Даже зная, что при такой сильной связи не сможешь солгать ему?!

– Так в этом весь смысл! – воскликнула я, и Коул, наблюдающий за мной со стула, недовольно приподнялся. Я же указала пальцем на дверь – туда, где гремела посуда и откуда тек запах тающего шоколада, который готовила Морган на пару с Исааком. – Я хочу это использовать. Джефф подал мне умную мысль: Паук боится не меня, а Морган. Я ведь рассказывала, что она сделала с ним? Он не покажется, пока она будет рядом, не имея возможности противостоять ей. Но что, если бы Морган умерла? Если бы мы, ослабленные этим, решились на план Хоакина – предложили бы Пауку перемирие на его условиях, как это сделали ведьмы во времена Анхеля…

Брови Диего взметнулись вверх, как и у большинства присутствующих. Лишь одна Ферн как всегда усмехнулась.

– Ты хочешь обмануть Паука, сказав, что Морган умерла и что поэтому нам придется капитулировать? – поняла Тюльпана и, вопреки моим ожиданиям услышать, какая это никчемная и сырая идея, просияла: – Паук почувствует ложь… Но ведь Одри не соврет – Морган действительно умирала!

– Именно, – кивнула я. – Паук был так уверен в своем могуществе, пока в «Арлингтоне» не появилась Морган, что без труда поверит в него снова. Пусть думает, что он сильнее, что он победил… Главное, заставить его сидеть на месте, пока мы не придем. Возможно, придется пообещать, что я приду одна, но это к лучшему: Коул сказал, пятеро детей пропали без вести. Если они еще живы, их можно будет вытащить. А Морган ведь у нас мастер телепортации, так? Когда прибудем на место, я просто дам знать, куда и когда…

– Раз уж мы заговорили о Морган, – вдруг подала голос Аврора. Прежде безучастно пялившаяся в окно, она стрельнула глазами на дверь, за которой слышался звонкий девчачий смех, и с подозрительной собранностью отчеканила: – Учтите, она все еще не владеет собой в должной мере. Избыток силы – это опасность, а не преимущество. Чтобы убить Паука, нужно слишком много силы – Морган может потерять контроль, и тогда со всеми, кто окажется поблизости в этот момент, произойдет то, что произошло с теми несчастными животными в лесу. Еще ей нужно постоянно сосредотачиваться на чем-то одном. Если внимание Морган слишком рассеется…

– Да-да, я поняла, опять произойдет то же, что и тогда в лесу. К счастью, Паук один, – сказала я. – Морган сможет сосредоточиться на том, чтобы просто держать его под контролем, не более. Все будет в порядке.

– Мое дело предупредить. – Аврора пожала плечами и снова отвернулась, утратив интерес к разговору.

– Это все равно паршивый план, – в своем репертуаре прокомментировал Коул. – Почему нам просто не использовать Джефферсона, чтобы подобраться к Пауку? Ведь когда он рядом, ваша связь не работает…

– Да, и магия тоже, – напомнила я. – Слишком рискованно.

– А лезть в пасть Пауку не рискованно?!

– Ты хочешь спасти детей или нет?

– Откуда ты знаешь, что они еще живы?

– Паук любит играть с добычей, а после похищения прошло меньше суток. Шанс есть, и я не хочу потерять его, устроив бойню. Как не раз доказывала моя жизнь, быть хитрой лучше, чем сильной, – прошептала я и серьезно посмотрела на Диего.

Тот явно пребывал в замешательстве и не знал, что ему делать, поэтому я подсказала: шагнула вперед и протянула палец с надетым кольцом. Он колебался всего секунду, и волосы его напоминали волны Тихого океана, накатывающие на берег: сапфировая синева собралась у корней, расходясь лазурными прожилками по локонам, а к кончикам волосы практически выцветали до белого.

Вздохнув, Диего послушно взял мою руку в свою и, царапая перстнями ладонь, погладил подушечкой пальца розовую жемчужину в кольце.

– Fieri fortior, – зашептал он, прикрыв глаза. – Esse illustrius…

– А если ляпнешь случайно что-то не то и проговоришься? – нахмурился Сэм, подтянувшись с дивана к нам, чтобы посмотреть на таинство магии поближе. Ритуалы всегда завораживали его, отражаясь проблесками изумления и восхищения в болотных глазах.

– Одри? Проговорится? – насмешливо переспросил Коул, и это была его лучшая похвала. – Да она даже Дьявола заболтает!

Я бы поблагодарила его за это, но мне пришлось стиснуть зубы: металл кольца раскалился, оставляя ожог. Благо длилось это пару секунд – всего лишь вспышка, и то, что должно было произойти, произошло.

«Паутина окрепла».

– Все, – сообщил Диего, отпуская мою руку. – Теперь Паук услышит тебя. Нужно только позвать.

Я уже и так знала это. Точнее, чувствовала – эту мерзость, эту гниль, кислый запах которой повис вокруг меня ореолом.

– Ждите здесь, – сказала я, остановив жестом и Коула, подорвавшегося следом, и Тюльпану, цокнувшую каблуками в знак недовольства.

Я точно знала, что делаю. Я точно знала, что покончу с этим.

Стук. Стук. Стук.

– Снова ремонтируешь что-то, Гидеон? – спросила я с напускным весельем в голосе, бодро взбираясь мимо него по лестнице.

Он сидел в коридоре, сгорбившись над ножками покосившейся тумбы, и упорно работал молотком, даже не обратив на меня внимания. Мы не могли оставить его на ферме одного без присмотра, поэтому приняли решение временно перевезти в Шамплейн и поселить в одной из гостевых комнат. Несмотря на то что Гидеон на все реагировал одинаково (то есть никак), я кожей чувствовала, что переезд пришелся ему не по вкусу. Благо в таком огромном особняке всегда было чем заняться: стоит починить одно, как ломается другое.

Радуясь, что хоть кто-то из нас занимается любимым делом, я оставила Гидеона наедине с молотком и поднялась наверх.

Мне не хотелось осквернять нашу с Коулом спальню, но это было самое подходящее место – тихое, в конце этажа, и освещенное еще накануне Йоля белладонной и морской солью. Круг, вырезанный на деревянном паркете, обещал мне защиту – и пускай сейчас физически мне ничего не угрожало, было бы глупо пренебрегать правилами осторожности. Я задернула шторы, чтобы спальня погрузилась во мрак, передвинула зеркало и заняла место напротив него – в центре круга. Теперь я прекрасно видела свое отражение – расплетенные волосы, мятая мужская рубашка, джинсы в заплатках, которые я откопала на ферме, и серые глаза, полные решимости. Но вот-вот вместо меня появится кое-кто другой…

Привычное «Fehu» зажгло свечные пеньки с закопченными фитилями, и огонь раскрасил тенями стены. Я же, не сводя с зеркала глаз, повторила, крепко сжав правый кулак – так, чтобы розовая жемчужина впилась в кожу:

– Анхель Де’Траст. Тимоти Флетчер. Анхель Де’Траст… Тимоти Флетчер… Анхель Де’Траст… Я знаю, что ты здесь.

– Откуда ты можешь это знать, маленькая ведьма?

Ответ пришел быстро. По ту сторону стекла что-то заскреблось, и мороз пробрал меня до костей. За окном стоял день, но в зеркале скопилась ночь: она, матовая и безукоризненно черная, прожевала мое отражение и выплюнула вместо него безобразное, уродливое существо. Серая кожа с сеточкой трещин, похожая на старческую, туго обтягивала все пять безглазых голов Паука. Рты, казалось, стали шире, а зубы, выглядывающие из них, острее – каждый размером с гвоздь. Тело тоже увеличилось: темнота за зеркалом не позволяла мне рассмотреть его целиком, но было достаточно и маленьких лиц, выпирающих из грудины. Будто проглоченные венецианские маски – все туловище демона было сплетено из съеденных детей. Они двигались внутри, беззвучно кричали, пытались вырваться… Сколько же он убил за это время?! Насколько сильнее стал?

Шеи, переплетенные, извивались, а с высунутых языков тянулись ниточки слюны. Одна голова выгнулась вперед и принюхалась, проходясь плоскими носовыми отверстиями по поверхности зеркала, разделяющего нас.

– Почему ты говоришь с нами? – протянуло существо пустым голосом. – Как?

Я молча подняла руку, демонстрируя ему кольцо, и Паук тоже поднял свою когтистую лапу, повторяя за мной. На тыльной стороне его непропорционально длинной треугольной ладони шелушились чешуйки чего-то красного. Запекшаяся кровь?.. Основания обсидиановых когтей, растущих из длинных костлявых пальцев, тоже были перепачканы. Паук поиграл четырьмя лезвиями, и я удовлетворенно отметила, что пятое у него так и не выросло обратно, отрезанное вместе с пальцем тем кольцом, что связало нас.

– Любопытно, – протянул Паук, и пускай у него не было глаз, но я знала, что он изучает меня. От этого чувства хотелось спрятаться под кроватью. – Чего ты хочешь? Посмотреть, как мы едим сладких детишек? Совсем свеженькие… Ням-ням!

Челюсть у меня свело от злости, но в груди затеплилась надежда. «Свеженькие»?.. Значит, новых жертв он все же не убил?

Я открыла рот, и голос в голове учтиво напомнил:

«Полуправда – это не ложь, но и не правда тоже. Осторожно».

– Если захочешь, чтобы я смотрела, то придется смотреть, – сказала я. – Ведь царица ведьм умерла.

Казалось, даже зеркало задребезжало, грозя расколоться, когда Паук прильнул к нему с той стороны, будто надеясь прорваться в комнату. Я невольно отползла назад, но на всякий случай осталась в круге.

– Мы чувствуем… – прошипел Паук и снова поднял свой палец-обрубок. – Почему мы чувствуем, что ты говоришь правду?

– Я сделала так специально. Все из-за связи. Чтобы поговорить с тобой, ее пришлось усилить, – призналась я прямо. – Теперь я не могу тебе соврать.

– М-м… Значит, царица и впрямь мертва. Твой ковен намерен сдаться?

Я опустила подбородок вниз.

«Молчание не ложь, но тоже ответ».

– Я встречалась с твоим потомком, Хоакином Де’Трастом, – произнесла я медленно, взвешивая каждое слово. – Он Верховный ковена Санта-Муэрте. Мне сказали, что единственный выход – заключить с тобой сделку… Кормить тебя в обмен на покой.

– Д-да! – Паук замурлыкал от счастья почти как Штрудель. Пальцы-лезвия вцепились в раму зеркала. Он так налегал на стекло, что оно запотело от его зловонного дыхания. – Мы уже заключали подобную сделку раньше… В моей прошлой жизни…

– Я слабее тебя, – сказала я, чтобы добить Паука окончательно. – Без Морган нам не победить.

– Это тоже правда. Бедняжка! Такая грустная… Приходи в гости, маленькая ведьма! – проурчали головы, облизнувшись длинными языками. – Мы поиграем с тобой, и ты сразу развеселишься! Только приходи одна…

– Я буду не одна, но никто из тех, с кем я приду, не сможет убить тебя.

– Тоже правда… Хорошо… Главное, возьми сестренку, – оскалился Паук. – Возьми Фернаэль! Ты же приведешь Фернаэль?

Я напряглась:

– Зачем она тебе?

– Личные счеты. Хотим… откусить, как она каждый день откусывала от нас по кусочку, унижая и приказывая. Приведи Фернаэль! – Паук провел языком по стеклу, оставляя на нем скользкие зеленые разводы, и ночь за его спиной вдруг всколыхнулась, приоткрывая вуаль. – И, быть может, сегодня мы не станем пировать.

– Помогите!

Это был не мой голос. И не голос Паука. Он раздавался не в особняке, а там, за зеркалом. Голос был детским, надрывным, а затем закричал еще один:

– Кто-нибудь! На помощь!

Их было несколько – три или больше. Я оцепенела, впилась пальцами в швы между половицами, цепляя занозы, но не позволила себе дать слабину.

– Так и быть, – процедила я, и Паук довольно заурчал. – Но не трогай детей до нашего приезда! Тогда будет тебе Фернаэль.

– Договорились. Мы ждем!

– Жди, – прошептала я, когда зеркало потухло, кольцо перестало вибрировать и жечь, а тьма за толщей стекла рассеялась и снова открыла мне мое собственное отражение. – Скоро мы встретимся.

Меня все еще потряхивало, когда я объявила ковену о первой победе и принялась одеваться. Фермерский наряд уступил место обтягивающей водолазке и эластичным штанам с кроссовками – в одежде должно было быть достаточно удобно, чтобы карабкаться, драться и резать демона на части. По той же причине я затянула волосы в тугую косу. Вплетенные в нее ленты из золотого шелка были необязательны, но придавали мне уверенности – мама всегда вплетала их, когда отправлялась улаживать дела ковена вдали от дома. Застегнув на поясе запасные ножны Коула, я продела в них атам и накинула сверху длинный вязаный кардиган, чтобы оружие не было видно. Золотой браслет вибрировал на запястье, и если прислушаться, можно было уловить подбадривающее кошачье мурлыкание, доносящееся из него.

Приготовления остальных заняли куда больше времени, чем я рассчитывала. Пока Коул дремал после бессонной ночи, Монтаг уплетал на кухне позавчерашний ужин, а Сэм рисовал карту боевых действий. Когда я вошла в чайный зал, все толкались перед схематичной картой с маленькими фишками из настольной игры. Каждому была отведена своя роль, как в американском футболе: Коул, Сэм и Джефферсон – защитники, Исаак и Морган – нападающие, Тюльпана и Диего – сдерживание, а Зои – та цепь, что должна связывать всех воедино и превратить в один отлаженный механизм.

Когда я вошла, она только-только закончила ритуал освящения. Забрав у нее шкатулку, я ощупала пальцами прорези в крышке – те были забиты металлическими пластинами изнутри и образовывали печать Соломона. С помощью этой печати великий еврейский царь пленил семьдесят двух демонов Гоетии в медном кувшине. Эта шкатулка наверняка была способна и не на такое, пусть и занимала всего половину моей ладони. Благодаря этому она отлично вместилась в бархатный мешочек, привязанный к моим ножнам.

– Ферн, – окликнула я, найдя ее в опустевшей кухне. Кружка с мятным чаем дрожала в бледных руках, и, не знай я Ферн, решила бы, что ей страшно. – Ты поедешь со мной и Коулом.

Ее лицо осталось бесстрастным, но руки предательски дрогнули, стиснув чашку покрепче.

– Зачем?

– Поможешь отвлечь Паука, – сказала я всю ту же полуправду, решив умолчать о подробностях уговора. – Это ведь ты его создала. Не думай, что сможешь отсидеться в стороне.

– Ты это серьезно? Он ведь мечтает оторвать мне башку!

– Как и девяносто процентов твоих знакомых. Ничего нового. Но если тебе будет так спокойнее… – Я повела по воздуху ладонью, будто рисовала изгиб волны, и лицо Ферн тут же сделалось острее. Волосы под ее любимым голубым ободком отросли и побелели, будто выжженные супрой, а глаза замерцали, как аметисты. Даже шрам поперек левого века удалось повторить!

– Что ты со мной сделала?!

Ферн посмотрела на отражение в половнике, а затем растерянно поднесла к лицу руки. Те остались нетронуты метаморфозом – все такие же безобразные, со сточенными под корень ногтями и в шрамах до запястий. Однако Ферн все равно скривилась и стала совсем неотличима от оригинала.

– Это что, еще одно наказание?! – прошипела она голосом Тюльпаны.

– Нет, это страховка. Теперь к тебе точно никто подойти не осмелится! Можешь еще одолжить у Джефферсона нож – как-никак идти к Пауку совсем безоружной и впрямь глупо.

– Если ты собираешься подставить меня…

– В отличие от тебя, я всегда держу свои обещания, Ферн. Для этого мне даже не нужна клятва на крови. Ты выживешь и получишь свою магию назад, но сначала тебе придется хорошенько поработать. Мы победим Паука вместе… Или не победим вообще.

Нарочито швырнув чашку в раковину с такой силой, что та раскололась, Ферн фыркнула и вышла из кухни, даже не дослушав мою бравую тираду. Я последовала за ней и наткнулась на Зои, замотанную в шерстяную шаль. После нескольких часов колдовства выглядела она неважно: волосы-пружинки и кожа словно бы истончились, а желтые глаза стали просто светло-карими. Сэм стоял рядом, придерживая ее за плечи и уговаривая немного отдохнуть, но, увидев меня, тут же приосанился и демонстративно перезарядил «Глок», вытащенный из наплечной кобуры.

– Я тоже еду, – сообщил он, и я лишь посмотрела на Зои, молча спрашивая ее одобрения.

Та кивнула и устало махнула рукой. Все прошлые недели я доставала ее СМС с вопросами о будущем, но на все получала один ответ: «Будет так, как должно быть». Иметь в ковене провидицу, но не иметь ее видений было как минимум странно. Мама, впрочем, предупреждала об этом – как и в чужие традиции, в будущее лучше не лезть. Провидцы и сами напоминают пауков: они плетут паутину так, чтобы ты, сам того не ведая, добрался до ее сердцевины. А Зои уже не раз доказывала мне, что плетельщица из нее отменная!.. Пускай иногда она и плела свою судьбу из нитей чужой, не спрашивая разрешения. Каждое маленькое решение, будь оно справедливым или нет, вело нас туда, куда нужно. Я должна была доверять ей, несмотря ни на что… Потому что если ей не доверять, то кому тогда?

– Будьте начеку, – сказала я напоследок Зои, Исааку, Тюльпане и Диего, вышедшим проводить меня. Гидеон выглядывал со второго этажа, прижимая к плечу любимый молоток, и очень подозрительно смотрел на нас с Коулом из-за спин остальных, будто тоже запоминал инструкции. – Держите телефоны и все, что может вам понадобиться, под рукой. У вас есть два часа.

Именно столько было ехать до Нориджа – города на границе с Нью-Гэмпширом в северной части хребта Аппалачи. Паук недаром выбрал такое местечко: пересеки бурную реку Коннектикут – и окажешься в другом штате, за пределами моего ковена и своих охотничьих угодий, а значит, в новой местности, где можно чинить беспредел еще несколько месяцев, пока о нем не прознают ковены-соседи (если таковые найдутся). Эти два часа дороги были бесценным подарком: разделив пассажирские сиденья с Ферн, я открыла гримуар и принялась лихорадочно освежать в памяти все существующие заклятия. В рюкзаке лежала курильница, позвякивающая на ухабах, и нотный листок, переписанный Тюльпаной. За него я взялась сразу после того, как перечитала главу Шепота. Мне хватило двух минут, чтобы выучить мелодию, но я повторяла ноты снова и снова, зазубривала, приложив к плечу невидимую скрипку и повторяя пассы.

Я не должна была подвести свой ковен. Я не должна была подвести свою маму, доверившую его мне.

– Ух, как кулаки чешутся! – Закончив подключать GPS, чтобы нас можно было отследить, Сэм заерзал в переднем кресле. – Зададим трепку этой мрази!

– Эй, сбавь обороты! Мы взяли тебя с собой не для того, чтобы ты сегодня помер героем, – осек его Коул, сворачивая на магистраль. – Твоя задача – вывести похищенных детей, помнишь? Зои сказала…

– Зои мне не мамочка, да и ты тоже не похож на Гвендолин Дрейк, так что заткнись!

Ферн издала раздраженный стон, и я могла ее понять: Сэм и Коул не переставали спорить с той самой минуты, как мы покинули Шамплейн. Я же погрузилась в чтение. Погода за окном стояла удивительно ясная: солнце окрашивало страницы гримуара в жемчужно-желтый, подсвечивая древние сигилы и рисунки, многие из которых я рисовала еще в детстве, помогая маме «облагораживать» фамильную реликвию. Как же давно это было…

Всю дорогу Коул поглядывал на Ферн в зеркало заднего вида, явно недоумевая, зачем она здесь. Чувствуя некоторую вину за это и то, что не успела рассказать ему, я отвернулась, стараясь не замечать, как Ферн притоптывает ногами в беспокойстве. Даже с лицом Тюльпаны она была ничуть не похожа на нее: по привычке поправляла несуществующий ободок и слишком часто кусала губы – Тюльпана никогда не позволяла себе нервничать столь открыто. Обе ее руки лежали на лезвии армейского ножа, подпрыгивающего на коленях от тряски. Видимо, она все же одолжила его у Джеффа (или украла).

– Одри, – позвал меня Коул, и я вздрогнула, поняв, что так и зависла с гримуаром в руках, не прочитав больше ни строчки. – Куда дальше?

Оказывается, мы уже проехали билборд с надписью «Норидж» и теперь стояли на городском перекресте: напротив – почтовое отделение, справа – винный магазин, а слева – книжный, в окнах которого мельтешили студенты из близлежащего колледжа Дартмута. Позади же нас росла белокаменная церквушка имени Барнабаса. Норидж был в два раза меньше, чем Берлингтон, а потому тише и безопаснее – неудивительно, что Паук выбрал пристанищем именно его: сюда было удобно стаскивать детей со всего Вермонта.

Где же ты прячешься, тварь?

Я просунулась между кресел, вглядываясь в пешеходов. Мое жемчужное колечко тут же нагрелось, посылая импульс до самой макушки, и я сказала прежде, чем осознала:

– Вперед. Мимо почты. Километра два или три… Не могу сказать точнее, пока мы не окажемся рядом. Просто поезжай, я укажу, где остановиться.

Коул кивнул и поехал дальше, как только загорелся зеленый свет. Ферн рядом с моим плечом напряглась, внимательно следя за дорогой вместе со мной. Мы ехали медленно: она и Сэм озирались, пытаясь не упустить признаки демонической активности, а я же нервно крутила кольцо все три километра, пока импульс не повторился.

– Налево. Еще миля… Еще чуть-чуть… Вот здесь!

– Заброшенный парк аттракционов? – уточнил Сэм и посмотрел на меня дикими глазами: – Ты издеваешься?! Кто-то однажды сказал, что клише фильмов ужасов не властны над ведьмами!

Я передразнила его и, стоило Коулу остановить машину, выскочила на улицу. Вокруг было так безлюдно, как только могло быть среди заржавевших и сломанных каруселей, – идеальное пристанище для монстра-гурмана. Парк и город разделяли горы и кленовые леса, а дорога, соединяющая их, была скудна на автомобильное движение – местные явно предпочитали пользоваться новеньким шоссе, по которому мы сюда и приехали. Казалось, в воздухе все еще можно уловить аромат сладкой воздушной кукурузы и лакричных конфет… Но все это перебивала тяжесть подвальной сырости, меди и смерти.

В отличие от парка аттракционов в пригороде Нью-Йорка или в Лас-Вегасе, где нам доводилось бывать раньше, здесь было очень скудно: всего-то одна французская карусель с лошадками, башня «свободного падения», вагонетки, пара пустых фургонов и один гигантский красно-белый шатер с остроконечным куполом. Выбравшись из машины следом, Ферн смотрела на него не моргая, а в следующую секунду тот вдруг вспыхнул ярким огнем: зажглась тысяча гирлянд, окутывающих купол до самой верхушки.

Паук не соврал…

– Он действительно ждет нас, – сказала я и вздохнула, успокаивая сердце, подпрыгнувшее к горлу. – Так давайте поспешим. Опаздывать на вечеринку неприлично.

Вчетвером мы миновали французскую карусель, скрипящую от поднявшегося ветра. Пластмассовые пони с отслоившейся краской провожали нас выцветшими глазами, а мусор хрустел под ногами – полиэтиленовые пакеты, окурки, битое стекло и пустые шприцы. Никаких ограждений и никаких живых людей – все серое, темное и грязное. Скрюченные ветви деревьев царапали крыши вагонеток и киосков, а шатер все мигал и мигал, приглашая нас внутрь… Пришлось обойти его, чтобы найти вход, расположенный со стороны леса, – полукруглую арку, залитую неоном. Вместо таблички над ней раскачивалась маска клоуна с красным носом и ртом, изогнутым в улыбке.

Стоило нам войти, как раздался механический щелчок, а следом – шипящая, искаженная эхом музыка, какую часто крутили в рекламе шестидесятых годов. Веселый мотив, напоминающий джаз, и приятный баритон, неестественно растягивающий слова из-за заеданий пластинки: «Дэйзи, Дэйзи, где ты, милая Дэйзи?»

Музыка включилась только что – значит, Паук был где-то рядом. Шаг за шагом мы прошли к сцене, больше похожей на арену, и притихли под сводом полосатого купола. Кругом стояли деревянные скамейки, на которых громоздился забытый всеми цирковой инвентарь: кольца, затупленные шпаги, велосипедные конусы. А со стен на нас смотрели плакаты дрессированных животных и гримированных акробатов, выбеленные временем. Единственным источником света служили гирлянды, намотанные на железные балки и опоры: сам по себе тент совсем не пропускал солнечный свет. В воздухе мерцала пыль и стоял кислый запах гниения – тот шел от стола, стоящего посреди сцены.

Металлический и блестящий, с пятью пластиковыми стульями, он был торжественно накрыт к нашему приходу. Только если на праздниках подавали индейку с тортом, то здесь нас ждало нечто иное – человеческие останки. Конечно, тоже сервированные по всем правилам этикета: внутри раскуроченной грудной клетки, как на подносе, лежали мотки кишок и чья-то печень, а на самом краю – пирамида из языков, нанизанных на шпажки. Отдельное место занимали вырванные сердца, сложенные на блюдцах из раздробленных черепных коробок. И все сердечки, как одно, размером с маленький детский кулачок… Таких «блюд» было по меньшей мере четыре – и возле каждого лежали приборы из обглоданных и сточенных костей.

Я услышала, как Сэм за моей спиной подавил рвотный спазм: даже матерый полицейский оказался не готов к такому зрелищу. Из нас четверых не поморщилась только Ферн – она-то за свою жизнь повидала и не такое.

Карие глаза Коула стали совсем черными, когда несколько гирлянд над нашими головами потухли: остались лишь те, что висели над «праздничным» столом, создавая пятно зернистого света.

– Надо найти, где он держит детей, – прошептал Коул мне на ухо, судорожно озираясь, но в опустившейся темноте почти ничего нельзя было разглядеть.

Понимая, чего Паук добивается, я шагнула в ореол света и взошла на сцену. Коул последовал за мной, держась рядом, а Сэм и Ферн остались между зрительскими рядами проверяя темные закрома. А музыка все продолжала играть… Пока я снова не услышала механический щелчок, и приятный баритон не запел слова наоборот.

Кто-то вручную прокручивал пластинку.

Сглотнув сухость во рту, я медленно повернулась – там, за амфитеатром, стоял барахлящий проигрыватель. Паук осторожно крутил рычажок пальцами-лезвиями, и четыре его головы смотрели на нас в упор, а одна – на пластинку, чтобы не пропустить момент, когда перемотка дойдет до начала.

– Маленькая ведьма, ее атташе, грязный пес и отродье Шепота, – проверещала какая-то из голов. – Добро пожаловать в гости. Присаживайтесь!

– Вот дерьмо, – сказал Сэм.

– Вот дерьмо, – сказала Ферн.

Паук изменился. Больше не было плоского щуплого тельца и тонких пергаментных рук – он стал просто огромен! Размером с фуру или даже ту рыбацкую лачугу, где когда-то жили мы с Рашель. Туловище казалось непропорциональным, будто слепленное из кусков разных людей. Точнее, их лиц – те толкались внутри Паука, образовывая бесформенную подвижную массу. Руки Паука тоже стали крупнее – теперь их было сразу шесть: две обычные, напоминающие человеческие, и четыре ворсистые клешни. Тьма все еще укрывала его, выстилала землю под его шагами, заменяя ноги, благодаря чему даже с таким размером Пауку не составило труда очутиться на потолке. Когти, цепляющиеся за тент, оставляли за собой пробоины. Мы задрали головы, следя за тем, как он обползает по верху свои владения, будто показывает их нам, прежде чем спикировать вниз и устроиться во главе металлического стола, едва не перевернув его.

Сэм отпрыгнул, рефлекторно вскидывая «Глок», и я невольно дернулась тоже.

– Садитесь, друзья, – прошипел Паук, устроившись поудобнее. – Или мы будем пировать без вас, но тогда начнем с десерта!

«Возьми себя в руки, Верховная. Это всего лишь диббук».

– Это всего лишь диббук, – повторила я себе под нос и, поведя плечом, медленно опустилась на пластиковый стул.

– Да ты издеваешься… – пробормотал Сэм уже второй раз за день, но, стиснув челюсти, сел тоже – рядом с Коулом и Ферн, устроившимися по бокам от меня.

Все мы старались не придвигаться к столу слишком близко: внутренности явно были не первой свежести, а потому источали убийственный запашок, легко цепляющийся за нос и одежду. Я старалась смотреть мимо костяных блюд – только на Паука за дальним концом стола, занявшего собою половину арены. Его головы склонились к тарелкам и быстро вылизали их дочиста: рты пожирали, рвали на части и потрошили все, что только можно было выпотрошить. Челюсти Паука перемалывали кости, как печенье.

Сэм, наблюдающий за этим, наклонился под стол и все-таки опорожнил желудок. Коул тоже позеленел, но сдержался, как и Ферн, достаточно неплохо вжившаяся в роль Тюльпаны.

– Почему ты до сих пор не ушел? – решила поинтересоваться я, положив ногу на ногу. Слишком проголодавшийся к нашему приходу, Паук явно не спешил заговаривать первым. – Я имею в виду, почему ты остался в Вермонте и охотишься именно здесь? Ты ведь давно мог сбежать…

Ритуальный атам царапнул бедро под кардиганом, но я старалась вести себя естественно и максимум косилась на Коула, вслепую печатающего сообщение Морган в кармане. Не произнося ни слова, я зажгла наши метки оранжевым и тем самым притормозила его. Связь атташе лучше любых слов.

Если Морган явится до того, как мы найдем детей…

– Хороший вопрос, – промурлыкал Паук, раскрутив одно из детских сердечек на своем обсидианом когте перед тем, как положить его на язык. – Нам здесь нравится. Здесь слабый ковен. Там, в других краях, ковены сильны… А в Вермонте лишь маленькая ведьма. Проще… Безопаснее… И много детишек можно поймать!

– Тогда почему ты согласился на встречу? Мог бы просто убить нас…

Паук застрекотал, как кузнечик – я уже успела выучить, что так звучит его смех. Ферн же пнула меня под столом, ведь я сама подкидывала Пауку дрянные идеи. Но мне хотелось знать.

– Неприкаянные… Другие ковены… – Паук наколол на коготь еще одно сердечко из миски и проглотил его, не жуя. – Анхель Де’Траст был Верховным. Анхель Де’траст забыл себя, но кое-что еще помнит: другие ковены любят занимать территорию. Где свободно, там и новые ведьмы. Нет-нет, мы не идиоты! Нам здесь не нужен ковен Шепота. Сильные… Властные. Маленькая ведьма лучше. Она делает свою работу, а мы просто едим. Все довольны. Все живут.

– Но в Дуате ты пытался убить меня…

– Царица угроза. Не маленькая ведьма. Есть маленькая ведьма – Царица становится сильнее… Больше нет. Больше никаких угроз. Хорошо, маленькая ведьма? Ты же за этим пришла, да? Перемирие. Кормление… И мы уже наелись. – Паук резко отодвинулся от стола, уперев в него когтистые лапы, и зарычал: – Но все еще хотим особенное блюдо! Где оно? Маленькая ведьма обещала!

Коул непонимающе повернулся ко мне, но я боялась смотреть на него, поэтому смотрела лишь на Паука, когда говорила:

– Твое особенное блюдо здесь.

– М-м… Ты не врешь. – Паук поднял к сплетенным головам свой прижжённый палец с отсутствующим когтем и облизнулся. – Мы чувствуем твою правду… И ее запах. Запах боли. Но почему же не видим?

Ферн метнула на меня испуганный взгляд. Она догадалась обо всем даже раньше, чем я шепнула «Retrorsum», заставляя облик Тюльпаны слезть с нее кожурой. Стоило этому случиться, как все пять голов, забыв о прочих угощениях, синхронно повернулись к Ферн, представшей перед ними во всей красе.

– Вот она, – сказала я. – Твоя Фернаэль.

Ферн подорвалась со стула и, опрокинув его, бросилась бежать. Не собираясь давать ей фору, Паук встал на дыбы и, издав душераздирающий вой, сиганул через весь стол следом. Однако я остановила их обоих: одной рукой поймала Ферн в невидимую сеть, заставив запутаться в собственных ногах и завалиться между зрительскими рядами, а другой выставила барьер, отгораживающий ее от Паука. Тот ударился о невидимую стену и, отброшенный назад к столу, вновь зашелся криком.

– Спокойно! – воскликнула я, держа руки вытянутыми, чтобы не позволить чарам соскользнуть. – Мы ведь договаривались. Я привезла тебе Фернаэль, а ты должен вернуть детей!

Паук заскребся об уплотненный воздух, облизываясь от вновь пробужденного голода, наседая на мои чары и силясь добраться до Ферн. Та лежала навзничь, парализованная, и стоило мне скрестить пальцы, как скрестились ее руки и ноги.

– Сучка! – завопила Ферн, найдя силы повернуть голову, чтобы посмотреть мне в лицо. Медовые волосы упали ей на лоб, голубой ободок скатился, а серые глаза, как отражение моих, слезились и пылали. – Я тебе не прикорм, поняла меня?! Не смей!.. Пожалуйста…

Коул и Сэм вскочили следом, но не сдвинулись с места. Оба смотрели на меня, приоткрыв рты, и мне стоило величайших усилий проигнорировать это. Задыхаясь от необходимости концентрироваться сразу на двух заклятиях, я медленно обошла стол и очутилась к Пауку лицом к лицу по другую сторону барьера.

– Дети, – повторила я как можно мягче. – Где они? Скажи нам, и я отпущу Ферн. Ты же знаешь, я не вру.

Казалось, при виде Ферн те зачатки разума, что еще оставались у Паука от Тимоти Флетчера, окончательно атрофировались. Он мог лишь исходить слюнями, мысленно обгладывая ее кости, и рычать, преисполненный затаенной ненавистью. Должно быть, Ферн действительно допекла его своими приказами, раз он так быстро сдался: отпрянул от невидимой стены, переполз к одной из металлических конструкций под куполом и послушно дернул за рычаг.

– Забирай детей. Отдай Фернаэль!

Я запрокинула голову: там, под куполом, было закреплено несколько подъемников с канатными дорожками. Лишь когда рычажок сдвинулся и эти подъемники поехали вниз, я увидела, что это не что иное, как переоборудованные клетки. Из них не доносилось ни звука, но стоило клеткам повиснуть над землей, как я разглядела между прутьями чьи-то всклоченные черные волосы и несколько пар заплаканных глаз.

– Господи, – выдохнул Сэм, пряча «Глок» в кобуру, чтобы открыть клетки и освободить до смерти перепуганных малышей.

Моя метка под рукавом незаметно мигнула оранжевым: пора. Коул сунул руку в карман пальто и одним нажатием отправил сообщение, прежде чем кинуться на помощь Сэму: тот никак не мог сладить с замком. Паук не обращал на них никакого внимания, лишь метался вдоль барьера, перебегая с места на место в нетерпении, дожидаясь, когда он будет снят. Я знала, что не могу удерживать его вечно, но мне нужно было убедиться…

Наконец-то замок на клетках лязгнул, не выдержав напора детективов, и покатился по земле. На свет тут же показалась детская макушка, а затем еще одна и еще. Все как один в мокрых штанишках, расцарапанные и в запекшейся крови. Никто не говорил, даже не плакал: они только дрожали и цеплялись за руки Сэма и Коула, пока те вытаскивали их друг за другом. Одному было на вид лет семь, другому десять, третьему точно не больше пяти… А последний, лет восьми, и вовсе не мог ходить. Только всхлипывал, тихо зовя маму, но успокоился, как только Сэм поднял его и прижал к себе.

– Все хорошо, – попытался успокоить он мальчика, растирая сгорбленную спинку. – Сейчас я выведу вас отсюда. Эй, Коул, там еще один, кажется…

Коул послушно заглянул в соседнюю клетку, но тут же отшатнулся от нее, инстинктивно схватившись за свой навахон. Из клетки что-то выпало и загрохотало… То была куча костей с ошметками свисающего мяса – тоже ребенок, но без рук, без ног и, кажется, даже без головы.

– Простите, не удержались, – застрекотал Паук насмешливо, пожимая тем, что отдаленно напоминало его плечи. – Вы ехали слишком долго. Но четверо детишек ведь у вас, верно?.. Так отдай Фернаэль! Нам надоело ждать!

– Мне тоже надоело, – прошептала я и быстро окинула взглядом арену, ища хотя бы намек на золотое свечение Морган. Сэм уже подталкивал детей к выходу, заставляя их бежать по цепочке на улицу, а сам замыкал ее, держа на руках мальчика, бьющегося в истерике. Коул прикрывал их, обнажив навахон, и, когда дети уже миновали зрительские скамьи, я отпустила барьер.

И Ферн отпустила тоже.

– Беги! – крикнула я ей, а следом закричала еще громче: – Anweledig!

Рты Паука раскрылись так широко, что порвали щеки, а языки вывалились наружу. Он прыгнул, но рассек пальцами лишь пустоту вместо лежащей на земле Ферн. Чары невидимости сделали свое дело, а поднятый Пауком ворох песка с арены скрыл следы ее побега.

– Ты обещала нам! – завопил Паук, развернувшись ко мне и выпрямившись, а оттого почти задев головами потолок шатра. – Ты заключила сделку!

– Боюсь, ты что-то перепутал, – сказала я, шагнув к нему навстречу. – Верховная ведьма не заключает сделок с диббуками!

– Ах… Вот, значит, как. – Его голос, напоминающий жужжание насекомого, исказился. Я затаила дыхание, уловив в нем знакомый акцент, хриплый мужской голос, похожий на тот, что пел из проигрывателя. Этот голос был человеческим в той же мере, что и бесчеловечным – он принадлежал Анхелю. – Ты пожалеешь, маленькая ведьма!

С этими словами Паук перевернул одной клешней стол и, перелетев через меня, бросился к выходу. Но не для того, чтобы сбежать, нет. Коул взмахнул навахоном, пытаясь перехватить его, однако тварь, какой бы гигантской она ни была, оставалась удивительно проворной. Паук даже не заметил, что лезвие рассекло его брюхо – то быстро срослось, а сам Паук прорвался вперед и очутился за спиной Сэма.

– Кости-кости, леденцы!

Детский визг. Брызги крови. Трое ребятишек успели выскочить из шатра в тот момент, когда Сэм развернулся и вскинул «Глок» свободной рукой, защищая их. Но Паук точно знал, куда метит: метровые костлявые руки вцепились в плачущего мальчонку, что висел на шее Сэма, и притянули его к себе. Сэм принялся палить в безобразное многоликое чудище из пистолета, но удержать мальчика не сумел. Паук пронзил ребенка лезвиями, а затем две его центральные головы раскрыли рты широко-широко. Лезвия вновь дернулись, разрезая тельце пополам, и мальчик скрылся в обоих ртах сразу. По кусочкам.

Сэм так и застыл с протянутыми руками. По его лицу бежали кровь и слезы.

– Ням-ням, – проурчал Паук, потирая клешнями брюхо, на котором прибавилось еще одно кричащее лицо.

Тело сделалось ватным, но я действовала по инерции: вскинула руку с криком «Hordos!» и выкрутила мышцы твари в агонии. Но как прежде он уже не визжал. Даже не извивался. Только выл, стоя на месте, пока в конце концов не пересилил мое заклятие и не перестал его ощущать. Паук не просто питался детьми – он насыщался ими.

Одной мне с ним действительно было не справиться… Но, к счастью, одна я уже и не была.

– Tenebrae in Duat! – закричал Диего откуда-то извне, и тент купола порвался.

Тюльпана вошла через проделанную дыру самой первой. В одной ее руке дымился пучок полыни, а в другой коптилась черная свеча, капая воском на окровавленный песок. Золотое свечение выстилало ей путь к арене, но вовсе не она была его источником, а Морган, что шествовала позади. Это свечение согревало воздух и колыхало весь шатер. Диего вошел последним, и песок под нами стал еще краснее от той крови, что бежала по его рукам, собственноручно изрезанных атамом.

Ни Джефферсона, ни Зои с Исааком видно не было, но, чтобы застать Паука врасплох, было достаточно и их троих. Сэм наконец-то очнулся и бросился на улицу за остальными детьми, чтобы спрятать их в машине. Морган же запрыгнула на верхнюю скамью, сбросив с нее цирковое барахло, и окинула взглядом сцену. Стоило ему пересечься с оскалом Паука, как ее янтарный свет померк… И вспыхнул иссиня-рубиновым, как последние всполохи заката.

– Ты!

Паук закрутился, как юла, снося длинными клешнями все на своем пути, а затем резко застыл напротив Морган. Несмотря на свои внушительные размеры, он глядел на нее снизу вверх: та стояла на самом краю амфитеатра и смотрела так, что даже мне хотелось упасть на колени. Тем временем Коул уже оказался возле меня, вытягивая навахон, готовый пресечь любую атаку. Тюльпана двинулась в противоположную сторону, а Диего замер у проигрывателя, разломанного Пауком в приступе ярости. Так демон оказался окружен со всех сторон – буквально в центре невидимого круга. Ферн тоже замыкала его, хоть и пряталась за скамьей с армейским ножом в руках: чары невидимости уже рассеялись.

– Ц-ца-р-рица, – произнес Паук, выдавливая из себя букву за буквой вместе с потоком зловонной черной жижи, фонтан которой выстрелил в сторону Морган, но не долетел – слишком высоко. Зато те скамьи, куда жижа все-таки попала, принялись с шипением таять от кислоты. – Ты умерла! Ведьма не могла соврать мне…

– Одри и не врала, – отозвалась Морган холодным, металлическим голосом. Руки ее свободно висели вдоль тела, но это не мешало магии клубиться между ее пальцами, треща, как электричество. – Я умирала, точнее говоря, меня убили. Не самый приятный опыт, зато хороший урок. Ну и кто теперь сопливая девчонка, а?

Все лица, из которых было склеено туловище Паука, смотрели на нее вместе с безглазыми головами. Это было поистине ужасающее зрелище – тварь из самой преисподней, ворсистая, сплетенная из тьмы, с выпирающими изнутри костями и серой кожей в складках. Паук бросился к Морган, карабкаясь по скамьям вверх и поднимая за собой гору щепок, но все, что ей нужно было сделать, чтобы остановить его, – это захотеть остановить.

Паука отбросило назад, перевернуло на бок посреди арены, как неповоротливого жука, а затем Диего вскинул руку и стиснул изрезанную ладонь, заставляя кровь закапать сильнее.

– Tenebrae in Duat! – повторил он, поднимая в воздух красное москитное облако вместе с песком.

Будто живое, оно налетело на Паука и пригвоздило того к земле, а осев, растеклось вокруг чернильными кляксами. Они оформились, вытянулись, как ростки, и обрели форму осьминожьих щупалец. То был Амат – чудище Дуата. Набросившись на Паука, щупальца скрутили все шесть его рук и длинные шеи. Тюльпана довершила пленение, читая одно из древних заклинаний Шепота, что я видела в главе Авроры – «Колыбельная Барбаса». Оно погружало сон, полный кошмаров, но на Паука, сочащегося силой, действовало лишь обездвиживающе.

«Закончи это! Здесь и сейчас!»

– Здесь и сейчас, – вторила я, вынимая из-за пояса ритуальный атам. – Держите его!

Несмотря на то что туловище и руки диббука были зафиксированы, он все равно сопротивлялся, отрастив еще несколько клешней, на которые сил Амата и Тюльпаны уже не хватило. Клешни молотили по земле, пытаясь сбить нас с ног, но Коул ловко парировал клинком каждый его выпад, не давая дотянуться ни до кого. Эта битва была бессмыслена – Паук непрерывно регенерировал, но как сдерживание вполне годилась.

Сбросив пальто, я вскочила на скамейку и, оттолкнувшись, запрыгнула Пауку на спину. На ощупь серая кожа оказалась липкой и холодной. Мои ладони продавливали выпирающие детские лица, и я зажмурилась, чтобы не видеть, как карабкаюсь вверх прямо по ним и топчу детские души. Позвоночник Паука походил на горный массив: костяные гребни и позвонки торчали, как отвесные скалы, давая мне опору. Приходилось быстро-быстро перебирать руками, чтобы остаться незамеченной и не соприкоснуться с таинственной тьмой, циркулирующей под Пауком точно волны.

– Давай, Морган! – услышала я крик Диего, когда Паук, озверев, вдруг начал подниматься на ноги.

Нет, все-таки он заметил.

Во рту растекся медный привкус: кажется, я прикусила себе язык, когда Паук подпрыгнул, пытаясь сбросить меня, как бык на родео. Я вонзила ритуальный атам ему в спину, нечаянно соскользнув с гребня. Лоскуты из тьмы встрепенулись, поползли вверх, собираясь в панцирь, но затем зашипели и стекли обратно вниз. Что-то мешало Пауку рассыпаться на тени и сбежать, как он делал это прежде, и это «что-то» несло за собой шлейф кленового сиропа, праведного гнева и дикой магии, что звалась Хаосом.

Морган вскинула ладони, и Паук снова рухнул наземь, истошно вереща.

«Приступай!»

Я выдернула атам из плоти, но почему-то та не срослась, как обычно. Тогда я воткнула нож еще раз, уже повыше, и подтянулась вверх, чтобы занять устойчивое положение. Сверху Паук казался даже больше: одна лишь его спина была размером с крыло самолета! Усевшись ровно между костяными гребнями, я сконцентрировалась. Рукоять атама горела в ладони, раскаленная магией, и, глубоко вздохнув, я чиркнула лезвием первую линию на пергаментно-тонкой коже.

– Ты не сможешь убить нас! – крикнул Паук, когда я уже почти вырезала на нем элементаль воздуха – знак первой стихии первого дара.

– Я и не собираюсь убивать тебя – я просто хочу сделать тебе больно, – ответила я и, разделяя треугольник чертой, сказала: – Poen!

Лезвие ножа раскалилось. Вся боль, которую перенесла Ферн на ферме, впиталась в металл за это время. Вся соль, которой мы удобряли клинок по утрам, как делал ее отец, Маркус, чтобы усилить заклятие, снова покрыла его наростом. «Sibstitisyon – ритуал боли, – сказала мне Ферн. – Так заставь его вопить!»

На миг Паук застыл, будто потрясенный тем, что вообще способен испытывать такое – мучения, соизмеримые разве что с теми, которые он причинял невинным детям. Я закончила сигил воздуха и снова вонзила в Паука нож, даже не думая останавливаться. Лишь тогда он закричал – закричал тем самым человеческим голосом, в котором я вновь узнала Анхеля Де’Траста:

– Прекрати! Остановись!

Победно улыбнувшись, я продолжила вколачивать лезвие в уродливую податливую плоть. Та совсем не была похожа на тело Ферн, нежное и упругое, – кожа Паука прорезалась легко, как настоящая бумага, для этого хватило бы и обычной швейной иглы. Кровь лилась вязкая и черная, как чернила, слишком долго простоявшие на морозе, и мешала видеть, куда вести нож. Но я давно отточила все движения до автоматизма.

Еще три треугольника, и дар стихий полностью завершен. А затем…

Метаморфоз, как индейский тотем, сплетенный из множества шумерских глифов. Психокинез, как семиконечная звезда, наложенная на три звезды поменьше. Ментальность, что напоминала Уробороса, символизирующего бесконечное течение мысли.

Ферн была права: без ее обучения у меня бы ничего не вышло. Ведь даже с подготовкой я едва успела начать сигил пятого дара – прорицания, когда все снова пошло наперекосяк.

– Четвертый лепесток! – позвал Паук. Он выгнулся, извернулся, но уже не для того, чтобы сбросить меня, а чтобы расплести пять своих шей и обернуться к девочке, возвышающейся над ним со скамьи. – Ты не сможешь спасти всех, Морриган! После меня будут другие. Хочешь знать, что за Черная Скверна в твоем пророчестве? Ты не защитишь ни смертных, ни своих детей. В конце концов, как можно защитить их от самой себя?

Морган даже не моргнула в ответ – ее магия продолжила прижимать Паука к земле. Поняв это, диббук совсем отчаялся и вгрызся в те теневые щупальца Дуата, что цепями держали несколько его рук. Диего попятился, и ужас выбелил его лицо, когда Паук вдруг промычал с одним из щупалец во рту, удивленный не меньше нашего:

– Это… это так вкусно!

Щупальце с треском порвалось и скрылось в его прожорливой пасти. Тогда Паук принялся за следующее: пять голов одновременно вгрызлись в чернильные путы, и те принялись рваться, как нити.

– Магия, – промурлыкал Паук, сыто улыбаясь. – Вкусная и питательная! Даже лучше детей! Маги-ия!

Я похолодела. Паук просто… пожирал наши заклятия?

Но это было не самым страшным. Куда страшнее оказались последствия: от проглоченных теней Дуата диббук вдруг забурлил, словно кипящий суп. Детские лица, из которых было сплетено его тело, начали выпирать так сильно, что натянули кожу, словно пытаясь вылезти наружу.

А затем эта кожа порвалась.

– Что за хрень?! – услышала я чей-то крик.

Недаром Паук выбрал себе такое имя: как из паука семейства Lycosidae, из него внезапно посыпались жилистые твари размером с крупного мастифа и с теми самыми детскими лицами, натянутыми на костяные черепа, как маски. Вместо ног и рук – четыре пары ворсистых лап, а вместо рта – щелкающие хелицеры. Паук становился меньше по мере того, как исторгал из себя тварей, что рассыпались по арене и атаковали моих друзей. Вскоре все утонуло в звуках борьбы, звоне стали и выстрелах.

– Назад!

Сэм, спрятавший детей и вернувшийся в шатер, принялся отстреливать тварей из «Глока» на пару с Коулом, размахивающим навахоном. Метка горела оранжевым, как никогда прежде, будто могла прожечь руку до мяса. Тюльпана и Диего встали спина к спине, из последних сил сосредотачиваясь на Пауке, чтобы не дать ему подняться.

Где-то сбоку полыхнул огонь. Что-то проворное и маленькое проскочило между ногами дерущегося Коула и принялось наматывать круги по сцене. Чем быстрее это существо бежало, тем больше колец огня образовывалось вокруг. Пламя сдерживало демонических жуков, не давая им расползтись, сбивая в кучу. Я сощурилась, пытаясь разглядеть существо, несущее за собой огонь. Серебряное, как навахон Коула, и с двумя цитринами на месте, где угадывались глаза.

Это была саламандра. Зои?

Выстрелы вдруг затихли, и я невольно обернулась, чтобы проверить, в чем дело. Сэм, прежде вышибающий тварям мозги со снайперской точностью, опустил пистолет. У него точно оставались патроны – он сжимал их в другой руке, – но почему-то Сэм остановился и замер как вкопанный. Глаза, которыми он смотрел на ползущего к нему жука, принадлежали уже не мужчине, а мальчишке – именно им Сэм становился, когда вспоминал свою мать Гвендолин.

А напротив него стояла именно она.

Детское лицо твари подернулось рябью и вдруг превратилось в женское – со светло-зелеными глазами, напоминающими болотные огоньки, и неестественно доброй улыбкой.

– Ты что, не узнаешь меня, Сэмюэл? – произнесла тварь нараспев, перепрыгнув полосу огня и очутившись к Сэму вплотную. – Я приготовлю тебе на завтрак твои любимые бутерброды с жареным сыром!

Сэм не мог пошевелиться, но, к счастью, это заметила не я одна. Морган, все еще возвышающаяся на скамье, испуганно ахнула, и ее золотое свечение озарило шатер так ярко, что почти ослепило меня. «Морган должна сосредотачиваться, – вспомнила я слова Авроры. – Если ее внимание рассеется…» Морган и сама прекрасно знала об этом. Глянув на остальных и убедившись, что никого другого, кто может помочь, рядом нет, Морган сделала выбор и позволила золотому свечению и дикой магии улечься. Вместо нее она призвала магию обычную, из моего гримуара. И, спрыгнув со скамьи, выкрикнула мое любимое:

– Hellish dolor enigma!

Окончание она, однако, придумала на ходу, но заклятие все равно сработало точно: тварь, чья челюсть уже щелкала у Сэма перед носом, резко вывернулась мясом наружу и разлетелась на кровавые ошметки.

– Одри! – воскликнул Коул и одним движением отсек голову еще одному жуку. Весь заляпанный зловонной смоляной жижей, он увернулся от клешней Паука и прокричал снизу так, чтобы я услышала: – Прыгай! Их слишком много!

Но я должна была закончить начатое. Должна…

Однако едва успела вспомнить, как выглядит сигил прорицания, когда Паук окончательно выпутался из чар и выпрямился во весь рост. Я покатилась назад, не успев уцепиться за костяной гребень. Клешня Паука поймала меня за руку в полете и крепко сжала.

Ритуальный атам упал.

– Мы передумали, – проурчал Паук, извернувшись так, чтобы видеть меня, висящую над ареной, как над пропастью. – Мы не выпотрошим тебя. Мы дождемся, когда у тебя появятся собственные дети, и сожрем их, как и учеников «Арлингтона»! Как и всех детей Вермонта! Ребятишки с магией наверняка еще вкуснее… А сейчас отдай-ка нам наше сокровище, раз не отдала Фернаэль. В игре мы все-таки победили.

Я не поняла, что именно произошло, и даже ничего не почувствовала. Паук сместил клешню так, чтобы сдавить ею мой палец, а затем резко дернул меня с себя и швырнул в тент с такой силой, что я едва не проделала в нем дыру.

Голос Коула, звенящий в ушах. Звуки выстрелов и довольный стрекот. Когда я нашла силы поднять голову, то первым делом увидела пустую арену и раскуроченную арку, ведущую на улицу, – через нее явно вырвалось что-то очень, очень большое. Мельком осмотрев шатер и убедившись, что все живы, я лишь затем осмотрела и себя. Взгляд рассредоточивался, и мне пришлось поднести руку к самым глазам, чтобы увидеть – окровавленная, сломанная, она висела, как макаронина, а вместо безымянного пальца торчала бляшка кости. Все, что от него, оторванного, осталось, – это одна фаланга.

– Одри!

Болевой шок сделал свое дело. Я молча села, протянув изувеченную руку Коулу. Оторвав от своей рубашки лоскут, он принялся перевязывать обрубок кости, чтобы остановить кровотечение, уже пропитавшее и мою, и его одежду. Все это будто происходило не со мной: покачиваясь, я отрешенно наблюдала, как мой ковен добивает оставшихся тварей. Зои, вернувшись в человеческий облик, движением руки сбила огонь, уже вовсю коптящий тент. Исаак и Джефферсон, только-только добравшиеся до шатра, растерянно озирались по сторонам. Голова кружилась, боль начинала просачиваться в сознание, но все это можно было стерпеть. Стерпеть я не могла только свое поражение.

– Где Паук? – озадачился Исаак.

– Мы что, все пропустили?! – воскликнул Джефф и харкнул от злости, воткнув в землю тот самый клеймор Ксандрия, от тяжести которого у него на руках вздувались вены.

– Поверьте, это к лучшему, – пробормотал Диего, пытаясь отдышаться. Сквозь его дырячую футболку просвечивал плоский живот с танцующими татуировками, а разбитый где-то в сражении нос булькал и хрипел. – Эти жуки, меняющие лица… Что это было?! Паук сожрал щупальца Амат! Он способен пожирать магию Дуата?!

– Анхель – Верховный… Не обычный диббук, – напомнила Тюльпана, тяжело оседая на окровавленный песок. Белые волосы прилипли к ее щекам, горящим от усталости, а рядом валялась догоревшая свеча с бесполезной полынью. – Где нам теперь его искать? Зои?

Тюльпана повернулась к ней, уже вовсю обрабатывающей ссадины Сэма, который сидел на одной из уцелевших скамеек и, держась за голову, лихорадочно повторял что-то о мальчике, которого не смог спасти.

«Мы дождемся, когда у тебя появятся собственные дети».

– Чего молчишь?! – взъелась Тюльпана, поднимаясь на ноги, когда ответа Зои так и не последовало. Гнев всегда придавал ей сил. – Разве ты не должна была предвидеть все это?!

– Аура Паука похожа на ауру охотников. Она искажает. Чем больше он ест, тем хуже я его вижу, – парировала Зои спокойно. – По той же причине нас и разбросало по всему Нориджу при телепортации…

– Так вот почему вы разделились и пришли так поздно, – догадался Коул, обернувшись вполоборота, пока перевязывал мне руку.

Джефферсон коротко кивнул, все еще красный от злости.

– Я оказался на какой-то свалке вместе с этим чудиком! – буркнул он, кивнув на Исаака.

– Зато сберегли силы. Это ведь еще не конец, – сказала Зои и, наклеив последний пластырь Сэму на щеку, посмотрела на меня: – Верно я говорю, Одри?

Все повернулись ко мне, и это наконец-то привело меня в чувство, как и руки отца, севшего на песок рядом с Коулом.

– Ох, черт, выглядит паршиво… Зато теперь отсутствие конечностей – наша фамильная черта, – попытался пошутить Исаак, подставив свой металлический протез к моей сломанной руке без одного пальца. Лоскут рубашки Коула уже пропитался свежей кровью – та никак не хотела останавливаться. – Ты пыталась, милая. Ритуал Sibstitisyon…

– Еще можно закончить!

Я подняла глаза на Ферн, вышедшую из своего укрытия. На ней единственной не было ни крови, ни даже пыли. Я и не видела, чтобы она участвовала в сражении. Армейский нож в ее руке остался не запятнан, в то время как повсюду валялись внутренние органы, потроха неизвестных тварей и детские кости. Переступив через них, Ферн подошла ко мне вплотную.

– Сколько даров осталось? – спросила она, и я ответила:

– Четыре. Прорицание, некромантия, исцеление, сотворение…

– Так вперед!

– Кольца нет, – процедил Коул, глядя на Ферн исподлобья. Одна его ладонь растирала мои плечи, успокаивая не то меня, не то себя. – И пальца, между прочим, тоже!

– Связь закреплена на Одри, а не на кольце или ее пальце? – раздраженно напомнила Ферн. – По тому же принципу работала клятва Джулиана не приближаться к ней. Он отрубил себе руку, на которую она была нанесена. На какое-то время это подействовало… Но клятва вернулась. И наказание за ее нарушение тоже. Так и с этим Invenire. Возможно, сейчас Одри не чувствует Паука, но почувствует совсем скоро. Нужно подождать час или чуть больше…

«Мы сожрем их, как и учеников “Арлингтона”!»

– Боюсь, у нас нет столько времени.

Я медленно встала, опираясь на плечо Коула. Колени подгибались, и он придержал меня за талию, заметив это. Тряхнув золотым браслетом на запястье, я распустила по земле три чернильные тени, а спустя секунду те собрались в массивного черного кота со светящимися рубиновыми глазами.

– Что ты делаешь, Одри? – прошептал Коул, когда я неуклюже взобралась Монтагу на загривок, любезно подсаженная его хвостом с сочащимся ядом скорпионьим жалом. – Ты же не собираешься…

– Ферн права. Я больше не чувствую Паука, но это и не нужно. Я и так знаю, куда он отправился. И я его убью.

Подняв с земли мой ритуальный атам в чешуйках запекшейся черной крови, Ферн подошла и вложила мне его в ножны в качестве своего одобрения. Я же закрыла глаза и, собравшись с духом, шепнула: «Adennill». Раздался хруст костей – я согнулась и едва сдержала вскрик, когда они вправились на место и срослись. Отрубленный палец это, к сожалению, не вернуло, но по крайней мере кровь остановилась.

Посмотрев сверху вниз на Коула, пораженного моей прытью, я подмигнула ему:

– Ты со мной?

– Одри… Кажется, когда Паук скинул тебя, ты слишком сильно ударилась головой…

– Возможно, но я все равно поеду за ним, Коул. Я хозяйка этих земель, так кто еще защитит их, если не я? Когда Паук доберется до «Арлингтона»…

Коул побледнел:

– Так он отправился в школу?!

Я кивнула – и этого хватило, чтобы Коул, чертыхнувшись, уцепился за шерсть Монтага и взобрался следом. Шеду протяжно мяукнул, явно недовольный тем, что я решила использовать его в качестве ездового животного.

Отстегнув с шеи Вестники даров, я перебросила их в руки обескураженной Морган.

– Помнишь, как мы действовали в «Арлингтоне»? Как ты нашла меня? – спросила я, и Морган угукнула. – Сделай это снова. Используй Вестники. Они – твоя нить ко мне. А ты, Зои… – Я нашла ее взглядом в толпе, разодетую в красно-оранжевые юбки и платки под цвет глаз и того огня, что она могла высечь, как истинная саламандра из древних легенд. – В машине Коула мой рюкзак. Там же курильница. Возьми ее и…

– Я знаю, что надо делать, Одри. Не волнуйся. Я обо всем позабочусь.

Морган и Зои синхронно кивнули мне. Одна играла пальцами с моими Вестниками, уже надев их на шею, чтобы не потерять, а вторая втихаря играла с самим будущим. Я же похлопала Монтага по боку, вспоминая свой единственный урок верховой езды, преподанный Коулом на ферме Гидеона, и направила его к выходу из шатра.

– Держись крепче. Слышала, шеду быстрее машины, – сказала я, немного повеселев – не то от пережитой боли и всплеска адреналина, не то от того, как крепко Коул сжался вокруг моей талии.

– Гораздо быстрее, – мяукнул Монтаг горделиво и, в один прыжок перескочив всю арену, очутился на улице, доказывая это.

Прежде чем мы втроем помчались в сторону школы «Арлингтон», я обернулась и увидела, как Исаак, выругавшись, хватается за свои проклятые часы. Раздался лязг завертевшихся шестеренок. Морган возникла перед его носом, тараторя что-то о командой работе и том, что Одри точно знает, что делает.

Да, я действительно знала – я собиралась убить грязного демона любой ценой!