XIV. Ритуал

Полосы заката на персиковом небе напоминали царапины от кошачьих когтей. Монтаг оставлял на земле точно такие же борозды. Он не бежал, а летел через лес Нориджа, преодолевая километр за километром. Вермонт как самый зеленый штат США иногда становился просто непроходимым: кленовые деревья толкались с елями, и меня успело порядком укачать, пока Монтаг лавировал между ними. Солнце уже садилось, и в лесу сгущались сумерки, но шеду легко ориентировался в темноте, играючи преодолевая поваленные деревья и ямы. Рубиновые глаза горели ярче факелов, а звериный инстинкт упрямо вел его вперед. Кажется, погоня за демоном-убийцей даже доставляла Монтагу извращенное удовольствие: как и я, он чувствовал себя хищником на охоте.

– Паучок-паучок… Оторву тебе все восемь ног, – мурлыкал Монтаг веселую песенку, водя носом по воздуху. – Я его чую!

Он ускорился, и меня резко качнуло вбок. Пригнувшись к холке, чтобы голые ветви деревьев не выкололи мне глаза, я оглянулась через плечо на Коула.

– Что именно ты планируешь делать? – громко спросил он, перекрикивая свист ветра в ушах. Его руки стискивали мою талию, а на поясе подпрыгивал сложенный навахон, когда подпрыгивал Монтаг. На лезвии еще красовались ошметки серой плоти и тошнотворная гниль.

– Перехватим Паука раньше, чем он доберется до «Арлингтона», – ответила я, сосредоточив взгляд на ночи, собирающейся вокруг, надеясь вот-вот высмотреть в ней пять уродливых голов или костяные гребни спины, сплетенной из детских лиц. Даже выплюнув из себя с дюжину «детенышей», Паук оставался достаточно большим, чтобы его нельзя было не заметить.

Коул прижался грудью к моей спине, делясь теплом, – в спешке мы даже забыли прихватить верхнюю одежду.

– А дальше что?

– А дальше мы задержим его, пока Морган не приведет остальных. Они снова схватят гребаного демона, и я закончу этот чертов ритуал!

Коул над моим ухом задумчиво хмыкнул:

– Сойдет. По крайней мере, тот твой план с Ферн на Самайн был гораздо хуже.

Я криво улыбнулась, жалея, что не могу поцеловать Коула или стукнуть его по темечку, при этом не свалившись на полном ходу. Сместив одну руку с талии мне на запястье, Коул аккуратно поправил лоскут окровавленной ткани, обвязанный вокруг ладони, и я поморщилась. Дар исцеления смягчил боль, но не убрал до конца, поэтому при малейшем движении она посылала электрические разряды через все тело. Радуясь тому, что игра на скрипке сделала из меня амбидекстра, я поправила на поясе ритуальный атам и прислушалась к хрусту веток под кошачьими лапами. Пока спустя пять минут к этому звуку не присоединился еще один…

– Одри, смотри!

Впереди нас скользила бесформенная тень. Это был уже не просто хруст веток, а хруст целых стволов – Паук буквально косил лес, и клены ломались, как зубочистки, падая друг за другом. Монтаг едва успевал отскакивать и уворачиваться. Когда мы подобрались достаточно близко, я сумела разглядеть четыре сигила на спине диббука. К моему великому облегчению, они все еще кровоточили и не заживали: последствия Sibstitisyon оказались демону не по зубам.

Паук, кажется, не замечал нас, севших ему на хвост. Он мчался напролом в сторону «Арлингтона», как я и предполагала – настолько одержимый голодом, что был готов сокрушить целые города, встреться они ему на пути. Больше никакой осторожности. И никаких забав. Паук точно знал, кто его цель – невинные дети, которые уже наверняка готовились к отходу ко сну, даже не подозревая о том, что грядет к ним. Он двигался так быстро…

Но Монтаг был быстрее.

Издав низкое утробное рычание, Монтаг оттолкнулся от земли и буквально перескочил последние сто метров, разделявших нас с Пауком. Теперь мы бежали бок о бок, и угольная шерсть Монтага на боках почти щекотала кокон из тьмы, что нес Паука вперед, растекаясь по земле все дальше и дальше, как река. Лишь тогда пять безглазых голов повернулись к нам, и Коул немедленно вскинул навахон одной рукой.

Чирк!

Разложенный в движении, навахон отрезал одну из голов, и та покатилась по земле. Паук зашелся ревом, подняв в небо стаи птиц, дремлющих на верхушках деревьев, но не остановился. Вместо этого он резко подался вправо и столкнулся с Монтагом.

– Коул! – вскрикнула я, цепляясь пальцами за холку шеду, чтобы удержаться.

Монтаг вильнул в сторону, пытаясь уйти из-под удара, и Коул сорвался. Его рука, скрутившая в кулак край моего свитера, разжалась, а сам он улетел в колючие заросли, ударившись о дерево спиной.

Монтаг ловко проскочил под вынырнувшими клешнями верещащего Паука и, затормозив, перегородил ему путь, предупреждающе скалясь. По моим подсчетам, мы остановились в самом сердце леса под Честером – маленьким городком на полпути к «Арлингтону». Деревья выстраивались вокруг забором, но Паук за считаные секунды расчистил местность, пока метался вправо и влево в агонии, пытаясь отрастить новую голову. Черная кровь хлестала фонтаном, заливая грязно-коричневый снег, а клены продолжали скрипеть и падать. Уже спустя пару минут непроходимая чаща превратилась в опушку – вокруг лежали раскуроченные деревья, и лишь чудом Коула не придавило одним из них. С бешено колотящимся сердцем я смотрела на то, как он выползает из снега и, отряхиваясь, судорожно ищет выпавший навахон: тот затерялся где-то в сухих гниющих листьях.

Вскинув руку, чтобы в случае чего защитить Коула, я сосредоточилась на Пауке. Он наконец-то успокоился, вновь начав регенерировать, и замер напротив меня с тяжело вздымающейся грудной клеткой и четырьмя парами рук. Те из них, на которых виднелись человеческие пальцы и обсидиановые когти, уже тянулись ко мне, пока Паук медленно подползал, окутав своей тьмой весь участок леса.

– Маленькая ведьма, – прошипел он, и я вдруг заметила свое жемчужное колечко, вращающееся на одном из его когтей, поддразнивая. – Шустрая. Как ты нашла нас без него?

– Люди предсказуемы. Даже ты, Анхель Де’Траст.

Паук склонил головы вбок. Лица на них пошли складками и морщинами, рты изогнулись, а змеиные языки заскользили между зубов, облизываясь. Вдруг в его другой руке что-то сверкнуло…

Мой ритуальный атам! Черт!

Шарить руками по собственному поясу, ища его в ножнах, было бессмысленно: наверняка он выскочил, когда Коул упал, потянув меня за пояс. Все, что мне оставалось, – это беспомощно взирать на то, как Паук плавит атам в своих ладонях, извергнув на него кислотную рвоту.

– Я все равно не отпущу тебя, – произнесла я. – Все закончится здесь и сейчас.

– М-м… Это тоже правда, – промурлыкал Паук в ответ, подняв коготь, на основании которого сидело мое жемчужное кольцо. – Кости-кости. Леденцы. Попробуйте убить меня, глупцы!

Паук оказался рядом быстрее, чем я успела моргнуть. Монтаг был моим шеду – пускай и непутевым, но ему не нужны были слова, чтобы чувствовать меня и защищать так, как не мог защитить ни один человек. Поднявшись на задние лапы, он сбросил меня в невысокий сугроб, а сам вцепился в Паука всеми зубами и когтями. Хвост с ядовитым скорпионьим жалом метнулся вперед, тараня диббука снова и снова, но тот словно ничего не чувствовал. Четыре его головы (пятая только начинала прорастать и округляться) тоже принялись вгрызаться во взъерошенную черную шкуру.

Монтаг рычал, но в какой-то момент рык этот оборвался, и вместо него я услышала протяжное мяуканье, преисполненное боли.

– Нет! Не трогай его! – воскликнула я.

Кусочки, оторванные от Монтага, напоминали живые тени: они извивались, но затем исчезали у диббука во рту. Паук пожирал его точно так же, как чудище Дуата, и оттого начинал бурлить изнутри, снова набирая силу.

– Вку-усно! – простонал Паук, обездвижив Монтага в четырех клешнях до хруста его ребер и вывалившегося из пасти языка.

Я почувствовала, что задыхаюсь, но заставила себя вспоминать заклятие Шепота:

– Реки иссохнут… Мрамор и гранит вместо крови…

– Одри! – закричал Коул с другой стороны опушки, не дав мне закончить. Уже придя в себя, он пытался безопасно обойти Монтага и Паука, старающихся перегрызть друг другу шеи. – Назад! Осторожно!

Я услышала вой, похожий на волчий, и лес затрещал, будто складывался пополам. Те деревья, что надломил Паук, окончательно сломались под натиском Исаака, влетевшего на опушку черным облаком. Коул чудом проскочил под ним и, повалив меня наземь, закрыл собой от летящих щепок.

Значит, мне все-таки не показалось – тогда в шатре Исаак действительно призвал часы и бросился за нами с Коулом в погоню. Очевидно, он передвигался почти так же быстро, как мы, раз успел прийти на помощь раньше остальных. Тьма укутывала его плащом, нарядив в белую шаманскую маску с черным мехом и змеиной кожей, которой были затянуты прорези для глаз. Это было поистине удивительное зрелище – сражение двух диббуков, когда Исаак, оттолкнув Монтага, занял его место.

Паук внезапно попятился, а множество ртов сложились в форму серпов, выражая недоумение. На его фоне Исаак выглядел почти жалко – в три раза меньше и с более человеческим силуэтом, словно простой человек, покрытый мороком. Но зато он был шустрым, приспособившись к образу демона за то время, что учился держать его в узде. Поднырнув под цепкими костлявыми руками и парой клешней, Исаак полоснул Паука по груди, заставляя черную, как деготь, кровь затопить подстилку из хвороста.

Тем временем где-то в снегу мяукало искромсанное существо.

– Монтаг! – опомнилась я, отодвигая Коула, чтобы доползти до промятого сугроба.

Паук оторвал от Монтага так много, что тот съежился до размеров щуплого дворового кота. С проплешинами и слипшейся шерстью, он утыкался окровавленной мордой в снег и почти не двигался. Я села рядом и осторожно подтянула его к себе.

– Он же восстановится? – спросил Коул дрогнувшим голосом, прижавшись к нам обоим.

Я не смогла выдавить ни слова – только покачала головой.

– Прости, – прохрипел Монтаг, ластясь к моим рукам. Кровь быстро пропитала пальцы, стоило мне погладить его по тощему боку. Удивительно, какой теплой и красной она была… Точно обычная, человеческая. – Все-таки из нас вышел плохой защитник.

– Вовсе нет, – всхлипнула я. Горячий нос Монтага утешительно терся о мою раскрытую ладонь. – Ты прекрасный защитник! Жрешь, правда, много… Но я все равно люблю тебя!

Он замурчал, как маленький моторчик, но звук этот был влажным и догорающим, как свеча… Нутро мое сжалось, однако я давно разучилась испытывать печаль. Любая потеря все еще разбивала мне сердце, но больше не вызывала слез – у Верховной ведьмы потери могли вызывать лишь ярость.

Мои пальцы сжались в кулаки.

– Одри… Исаак… Что это с ним?

Я посмотрела на Коула: превозмогая боль в спине, тот поднялся на ноги и, вновь разложив меч, закрыл меня и Монтага собой. Лишь проследив за его испуганным взглядом, я поняла, в чем дело – Исаак проигрывал Пауку, но вовсе не физически.

О нет…

– Да-а, – промурлыкал Паук, вытянув свои головы к выбеленной шаманской маске. – Ты же хочешь этого – утолить голод. Мы все хотим… Так давай получим желаемое вместе!

Вот почему Паук не нападал на моего отца все это время – с той самой секунды, как Исаак появился здесь, в лесу, защищая свою дочь и ее атташе, Паук лишь пятился и оборонялся. Он выжидал, когда же Исаак замедлится, когда станет полосовать его так редко и неохотно, что в конце концов замрет на месте… Теперь же Паук стоял к Исааку вплотную, так близко, что тот с легкостью мог бы вырвать ему сердце. Но Исаак больше не пытался драться. Он не хотел.

«Аура Паука искажает все, до чего добирается», – сказала Зои, и в этом не было ничего удивительного. Запах детской крови… Рядом с тем, кто источает его, не устоит ни одна проклятая душа.

Коул стиснул зубы и принял боевую стойку. Воротник его джемпера, порванный, разошелся почти до груди, обнажая острые ключицы с созвездиями родинок. В волосах запутались сухие листья и древесная кора, а щеки алели от усталости и царапин. Несмотря на все это и пережитое падение, Коул не собирался сдаваться. Через горящую метку моя магия перетекала в него, а вместе с ней текла и моя любовь, моя вера. Раньше нам действительно было достаточно быть рядом, чтобы победить любого врага… Но достаточно ли этого теперь?

Звон дамасской стали и обсидиана. Два диббука, объединившись, синхронно напали на прирожденного охотника на ведьм. Не прошло и минуты, как лицо Коула затопила кровь.

Я обещала Джефферсону, что с ним ничего не случится… Я обещала себе!

«Пришло время самой стать защитником».

Взгляд упал на золотой браслет, пока дрожащие пальцы нервно расчесывали шерсть Монтага между ушами. Демоны, что вселяются в человеческие тела… Демоны, что питаются ими…

– Монтаг, – тихо позвала я, наклонившись к нему, почти бездыханному. Рубиновые глаза с трудом приоткрылись, фокусируя взгляд на моем лице. – Ты когда-нибудь сливался с ведьмой?

Оказывается, Сэм не приукрашивал, когда говорил, что одержимость шеду похожа на худшее в мире похмелье: тебя колотит, знобит и тщетно пытается вытошнить. То, как Монтаг просачивался внутрь через рот и нос, вызывало кровавый кашель, а то, как он обживался внутри, подчиняя себе мои конечности, провоцировало судороги. Руки и ноги будто тянули за лески в разные стороны, и я чувствовала себя куклой, которую набивали чем-то колючим и… демоническим. Оно росло внутри, защищенное моей плотью, питающееся ею и моей энергией, а потому получившее шанс на спасение. Я же в обмен получила силу.

С губ закапала моя собственная кровь. Она же застила мне глаза, залив все красным цветом. Сквозь него я видела каждую травинку, каждую каплю снега на своей обуви; чувствовала аромат хвои, запах стали, любимый мужской парфюм и вонь диббука; слышала то, как колотится у Коула сердце, гоня по венам адреналин, заставляя уворачиваться и сражаться, как в последний раз. Это было похоже на мое перевоплощение в норку – рефлексы оголялись, как нервы, а зубы заострялись. Буквально.

Я встала с земли, и ноги больше не дрожали. В груди змеился жар – живой, трепещущий, он менял мою кожу и мои черты.

– Только… только не все органы сразу! И не целиком, – процедила я сквозь резкий приступ боли, заставивший меня согнуться пополам. Мои внутренности будто взбивали миксером! Впрочем, почти так и было: Монтаг принялся пожирать их, дабы поскорее восстановиться, но послушно замедлил темп после предупреждения, чтобы ненароком меня не убить. Дар исцеления должен был успевать залечивать раны до того, как они станут смертельными. – Да, вот так… Хорошо. Тебе уже лучше, Монтаг?

«Гораздо! У тебя такая вкусная печень… Не то что у этого рыжего алкоголика!»

– Отлично. Значит, теперь мы…

«Раздавим жука, Верховная!»

Я улыбнулась, глядя на свои пальцы. Зачем нужен ритуальный атам, когда есть кошачьи когти?

В моем теле было слишком много магии, чтобы демоническая сущность смогла трансформировать его, как трансформировала Сэма. Зато оно окрепло, стало гибче и проворнее. Я тронула кончиком языка свои новые клыки и, сузив глаза-рубины, бросилась вперед.

Оказывается, наличие когтей существенно упрощает жизнь: вонзив их Пауку в спину, я легко оттолкнулась и взлетела вверх, запрыгивая между гребней. Прежде атакующий Коула на пару с Исааком, он отвлекся. Его разъяренный рев стал усладой для моих ушей, как и проклятья с угрозами вырвать мне желудок, если я сейчас же не слезу. Когти резали куда легче атама – то же самое, что писать пальцами, только вместо красок под ними лилась черная кровь. Когти, серповидные, были острее титана и вдобавок сочились скорпионьим ядом. То, что нужно, чтобы причинить истинную боль!

Прорицание. Око всеведения, созерцающее и таящее в себе столько же тайн, сколько было разгадано с его помощью. Всего несколько штрихов, и я закончила пятый сигил.

Осталось три.

– Шлюха Сатаны! – вскричал Паук, завертевшись волчком. – Я вырву тебе позвоночник!

– Ты только обещаешь, – усмехнулась я и ойкнула, поразившись своему голосу – не человеческая речь, а мяуканье! Неудивительно, что Коул так ошарашенно косился на меня снизу, пускай у него и не было времени разглядывать меня особенно тщательно. Я отвлекла Паука на себя, но Исаак все нападал и нападал без устали. Коулу, залитому кровью, чьи раны я чувствовала через метку атташе как свои собственные, танцевал между деревьями с навахоном наперевес, отчаянно парируя каждый удар.

Я хотела ему помочь, но сейчас моя лучшая помощь – это довести дело до конца.

– Не отвлекайся, Одри! – выкрикнул Коул вдобавок, уводя Исаака на другой конец опушки, чтобы разделить его с Пауком. – Я справлюсь. Добей эту тварь!

Меня не нужно было просить дважды.

Сигил некромантии напоминал череп, проеденный двумя змеями, – круг с распускающимися внутри узорами. Он лучше всего олицетворял быстротечность человеческой жизни, искусство смерти и умение балансировать на границе между тем и другим. Я уже закончила шестой дар, даже не замечая попытки Паука сбросить меня, кидаясь на деревья, когда из леса вдруг раздалось:

– О, золотая империя! Чуме отвори свои двери. Обещаю, она излечит – не тело, но душу, которую власть и богатства калечат.

То было пение сразу двух голосов – монотонное, как молитва, на древнем германском языке, который я понимала лишь благодаря тому, что давно выучила эту песнь наизусть. Она была написана на пятнадцатой странице главы Шепота.

– Богов здесь нет и не растет зерно. Империя из золота сгинула давно!

Я обернулась, не в силах поверить: это пришла Тюльпана, но не одна – плечом к плечу с ней шествовала Аврора. Голоса их, слитые в унисон, иссушали, как жажда в пустыне, и покрывали каменным обездвиживающим налетом, как хворью. Самое красивое проклятье, что мне доводилось слышать. Я не знала, почему Аврора поменяла свое мнение и пришла нам на помощь, но мысленно призналась ей в любви, когда она стукнула своей тростью-зонтом о землю и подкосила Паука, заставив упасть и наконец-то дать мне передышку от его кувырков.

Диего шел следом, как всегда, что-то бормоча на латыни. В это время черные знаки жили на его теле собственной жизнью, меняя формы. С той же стороны светили фары его мотоцикла (неужели он ехал через весь Вермонт на нем?!). Морган, впрочем, озаряла лес гораздо ярче: она будто несла вместе с собою рассвет, и при одном лишь взгляде на нее Пауку стало больно – он заскулил и пригнулся к земле, но не для прыжка, а в вымученном поклоне.

– Исаак, приди в себя! – донесся крик Коула откуда-то из-за деревьев.

Морган вздрогнула и, обернувшись на Исаака, продолжавшего упрямо бросаться на Коула, кинулась к ним.

Зои тоже была здесь: она держалась в тенях надломленных кленов рядом с Сэмом. Желтые глаза затянуло бельмом, а губы беззвучно двигались, предсказывая и координируя, как она делала это раньше, когда самой нашей большой проблемой была парочка родственников-психопатов. Сэм страховал ее, стреляя из «Глока». Несколько метких пуль прошли через головы Паука навылет, отвлекая и не давая сосредоточиться.

– Вы… Пожалеете… – выдавил он, пытаясь подняться.

– Tenebrae in Duat!

Голос Диего прорвался сквозь рокот боя и треск деревьев. Тени ожили под его ногами, отделились от кленов и заскользили к Пауку ожившими змеями.

– Нет! – воскликнула я испуганно, едва не потеряв равновесие на спине диббука. – Нельзя! Вы что, забыли?! Он же…

«Питается магией Дуата, – произнес голос Зои в моей голове. – Да, все верно. Он должен есть, чтобы делиться, а когда он делится, то становится слабее».

Я успокоилась, пускай и не понимала до конца, что именно они задумали. Песня Авроры с Тюльпаной сделала Паука медлительным и неповоротливым, а Дуат, призванный Диего, вновь обездвижил его, как тогда в цирке. Как и ожидалось, Паук принялся рвать оплетающие его тени зубами и пожирать их, чтобы вырваться. В этот раз результат никого не застал врасплох: снова бурление под кожей, снова вытягивающиеся лица детей, прорывающиеся наружу и обретающие форму демонических насекомых. Снова бой. Правда, в этот раз насекомых было еще больше… Но зато Паук стал значительно меньше.

Меня вдруг озарило.

Силу Пауку давали человеческие жертвы – дети, но лишь поглощенная магия Дуата позволяла ему преобразовать эту силу в прислужников. Значит, даже тонна съеденной магии ничего не даст ему, если он выплюнет из себя все детские души без остатка. Следовательно, наша цель…

«Извести и опустошить».

– Продолжайте! – крикнула Зои.

Диего повторил заклятие громче, призывая все больше и больше теней взамен новых. Кровь бежала у него из носа, огибая рот и капая на подбородок, а волосы стремительно белели – вся магия уходила в Дуат и не возвращалась. Но, как и остальные, Диего не был намерен останавливаться.

– Muerte te está matando! – прозвучало откуда-то издалека на испанском, и только тогда я заметила, что на поясе юбки Зои висит слабо дымящаяся бронзовая курильница.

В черной рубашке с косой смоляных волос, украшенных медными бусинами, Хоакин перелетел ворох поваленных деревьев и, подняв трость с вороньим набалдашником, очертил в воздухе круг. В тот же момент Коул, бодающийся с дюжиной ползучих тварей вместо Исаака, которого Морган уже заточила в прозрачную клетку, наконец-то смог присесть на землю и передохнуть: твари начали тлеть и загораться друг за другом, обращаясь в пепел.

– Спасибо, – выдавил Коул, держась за ноющий бок.

Хоакин фыркнул, отворачиваясь, но Эмиральда укоризненно цокнула языком. Белокурые волосы с клубничным отливом лежали у нее за спиной, распущенные. В легком хлопковом платье не по погоде и костяных украшениях, она неестественно выделялась среди зимы Вермонта – живое воплощение мексиканского лета. Внимательно оглядев поляну, Эмиральда ахнула, увидев Паука и то, что он представлял собой. Глаза-изумруды по-прежнему блестели, но в них больше не было безумия.

– Помоги им, – сказала она Хоакину, отпуская его руку. – Я прикрою Луну.

Луну?..

Росчерк хлыста разрезал воздух и едва не задел меня, обрушившись на Паука откуда-то сверху. Я закрылась одной рукой и оттого покатилась назад, но успела вовремя вонзить когти в основание гребня и удержаться. В ночной темноте, что уже залила весь лес, как чернила, можно было разглядеть лишь сияние жемчужных волос и раскачивающиеся ветви. Я отлично помнила Луну – гибкую, воинственную, предпочитающую лазать по деревьям, как пантера, и охотиться вместо того, чтобы колдовать. Сейчас это было как никогда кстати: тело Паука быстро закровоточило тут и там. Покатились отсеченные хлыстом руки и даже пара голов.

Со щелкающими челюстями и перекошенными лицами мертвых детей, извергнутые им демоны-жуки начали бросаться на всех подряд. Их обличья тоже менялись, как тогда в цирке, – стоило твари очутиться с тобой лицом к лицу, и она заглядывала в темноту твоей души, примеряя на себя все твои сокровенные страхи. Я заметила на одной из тварей лицо белокурого мальчика с голубыми глазами, а затем увидела, как ахнула и попятилась Тюльпана, едва не прервав песнь Авроры. Та вовремя дернула ее за локоть, приводя в чувство, и разрубила тварь своим зонтом – ее певучий голос при этом даже не дрогнул.

Где-то там же мелькнуло лицо мальчика, которого Сэм не смог спасти в цирке, и даже лица моих сестер и братьев…

«Сосредоточься, Одри!»

В последнее время в моей голове жило слишком много чужих голосов, но этот голос, кому бы он ни принадлежал, был прав. Выпустив когти, я заставила себя не обращать внимание на происходящее вокруг и взялась за седьмой дар.

Геометрические фигуры образовывали раскрытый цветок орхидеи. Шипы расходились по стволу, как солнечные лучи, а из острых ромбов складывались листья. Таким был сигил исцеления, и я закончила его.

– О да! Вот это я понимаю, вечеринка! – услышала я задорный клич Джефферсона, наслаждающегося схваткой. – Ого… А толк от этой штуковины все же есть!

Джефф крепко держал клеймор двумя руками и, вскинув его, загородился широким лезвием от подступающих тварей. Пять золотых звезд, нанизанных на терновую ветвь, зажглись, и свет их, янтарный, был таким же, как свет, источаемый Морган. Несмотря на то что меч выглядел древним, он и впрямь оказался острее бритвы – резал демонов, как масло… А еще отпугивал их. При виде клеймора твари пятились, приседали, и даже клешни Паука не могли дотянуться до клинка, безвольно обвисая вдоль тела при приближении клеймора. Какой бы силой меч ни обладал против ведьм, но против диббука и его порождений он явно действовал тоже.

Крайне довольный этим, Джефферсон выставил клеймор так, что твари отразились в лезвии, как в зеркале, и, тем самым прижав их к земле, разрубил пополам.

Однако жуки множились гораздо быстрее, чем он, Коул, Хоакин или Эмиральда с Луной успевали избавляться от них. Вскоре земля стала черной, затопленная демонической кровью. Как и обещал, Джефф держался от колдующих ведьм подальше и наворачивал круги вокруг Морган, по-прежнему удерживающей Исаака в клетке и пытающейся вернуть ему контроль. А еще он следил за Коулом… И, заметив, что тот не справляется, слишком измотанный, Джефферсон всадил клеймор в одну из тварей, а затем выдернул из-за пояса фалькату, с которой никогда не расставался. Замахнувшись, Джефф буквально швырнул ее через всю опушку, и та снесла демонических жуков, подбирающихся к Коулу, но все, чего Джефферсон удостоился в ответ, – это закаченных глаз.

Сигил сотворения был самым сложным в нанесении, ведь брал от всех предыдущих даров понемногу: треугольные формы от стихий, пропорции от метаморфоза, вплетение рун футарка от психокинеза и ментальности, черты ока от прорицания, витиеватый орнамент от некромантии, цветочные символы от исцеления… И, конечно, сигил для защиты новорожденных по центру. Последний дар был самым объемным, точно полноценная картина, сложным и изящным в хитросплетении мелких деталей, а потому он требовал особой внимательности. Отвлекаться было нельзя, но…

Сбоку что-то настойчиво мельтешило. Пять, а то и шесть тварей окружили тонкую фигуру в порванной одежде… Окружили Ферн.

Я даже не заметила, что она здесь, – она потерялась в месиве дерущихся тел. Держа в руках меховой бурдюк, Ферн что-то расплескивала вокруг себя, кружась на одном месте, – нечто бурое и тягучее, как смола. Стоило каплям попасть на ползучих тварей, как они тут же замедлялись, начинали раскачиваться и пробивали лапами собственные грудные клетки, мгновенно кончая с собой. Я догадывалась, что в бурдюке Ферн плещется нэкрос – «нектар мертвецов» из трупного яда и белладонны, которым в Средние века ведьмы смазывали седла и фляги крестоносцев, чтобы отправить их на тот свет без лишнего шума. Должно быть, Тюльпана приготовила его перед выходом из дома – некрос был ее любимым рецептом после блинчиков.

А теперь он служил Ферн единственной защитой от демонов. Тюльпане, Диего и Авроре, заставляющим Паука лежать подо мной смирно, было не до нее, как и остальным, зачищающим лес. Ферн оказалась предоставлена сама себе… А оттого – беспомощна и уязвима. Ведь содержимое курдюка все-таки закончилось.

Я прервала сигил сотворения, убрав коготь, и ахнула:

– Коул!

Зажженная, метка передавала не только мои чувства, но и мысли. «Помоги ей, Коул!» Разрубив очередную тварь на две части, он бросился к Ферн, замызганный черно-бурой слизью… Но не успел.

Вместо его меча на тварь, что уже повалила Ферн наземь и взобралась на нее сверху, опустилось острие копья, увитого виноградными лозами. Оно пронзило тварь со спины, а потом вспороло ей брюхо, когда Гидеон вытащил копье рассекающим взмахом. Затем он проделал то же самое и с другими жуками, весь взмыленный и взъерошенный, в одном зеленом свитере без куртки и с еловыми иголками, застрявшими в волосах. Его лицо, как всегда, ничего не выражало, но в глазах плескалось пламя – такое же изумрудное, как лето.

Оглянувшись и убедившись, что тварей вокруг не осталось, Гидеон молча поставил шокированную Ферн на ноги и толкнул к дереву, безмолвно веля спрятаться. Затем он снова оглянулся и, заметив Коула, принялся прорубаться к нему. Они встали спиной к спине, прижались друг к другу, и я увидела, как Коул с облегчением улыбнулся. Наконец-то он дрался не против брата, а вместе с ним. Как и положено семье.

Ритуал Sibstitisyon словно искажал само время: по моим ощущениям, оно застыло, но бой вокруг шел, и события с космической скоростью сменяли друг друга.

– Исаак! Да что же это! – причитала Морган, прыгая вокруг прозрачной клетки, в которой Исаак скребся и выл, впервые не подчиняясь ее контролю.

Близость к Пауку словно сводила его с ума, утаскивала обратно за край, едва он возвращался к своей человечности. Морган металась между ним и своими друзьями, отбивающимися от мелких порождений Паука, не зная, куда податься. От этого она стала похожа на раскаленную звезду: свет собрался у нее под кожей, окрасив ту в золото, и даже Аврора, занятая песней, занервничала, озираясь. Морган оказалась на грани.

– Довольно! – воскликнула она, не стерпев, и голос ее разнесся по лесу так же далеко, как и золотое сияние. Я едва не свалилась с Паука, ослепленная, а сам он забился в конвульсиях, как и все остальные. Раздался звон стали – кажется, Коул, Джефферсон и Гидеон даже выронили оружие. Морган напоминала вспышку… Нет, это был взрыв! – Любовь… Только любовь… Спокойно, Морган… – Она бормотала себе под нос одни и те же слова, как мантру, и Исаак в клетке наконец-то присмирел, склонив голову вбок. – Все получится. Главное, помнить… Я есть любовь.

Уже спустя минуту в клетке сидел не диббук, а обычный мужчина, прижимающий к груди металлический протез и выташнивающий желудочный сок от неудачного приступа одержимости. Закончив с Исааком, Морган повернулась лицом к битве и сосредоточилась, чтобы покончить с ней. Но не так, как тогда в Шамплейн, когда казнила Дария, – в этот раз она оставалась собой. Вот чему учила ее Аврора: действительно не Шепоту и не презрению к людям – она учила ее любви. А любить Морган всегда умела лучше, чем кто-либо из нас.

Хоакин, пронзающий одну из тварей своей заостренной тростью, вскинул голову, изумленный. Все демонические насекомые, что были на поляне, обернулись к Морган и, забыв про других врагов, ринулись к ней, как светлячки на свет. Но, как и предупреждала Аврора, их было слишком много для той, чей контроль над дикой магией зависел от концентрации внимания. Потому я стиснула зубы, готовясь к худшему…

– Мне жаль… – произнесла Морган, не двигаясь, пока между ней и целой сворой демонов не осталась жалкая пара метров. – Мне безумно жаль!

Морган шагнула к ним навстречу, и несколько существ надели на себя лица Дария, воплощая ее кошмары. Тогда она закрыла глаза, но все равно сделала еще шаг – и все твари, которых породил Паук, растаяли, как дурные сны, даже не успев дотронуться до нее. Никаких заклятий и новых вспышек – только Морган, простившая саму себя. Это ее прощение и было великим девятым даром.

Когда глаза Морган вновь открылись, поляна опустела, а на теле Паука не осталось ни одного детского лица – он стал такого же вида и размера, каким я впервые увидела его в заснеженном лесу «Арлингтона». Только лежал неподвижно, словно смирился с поражением, и пять его голов бессильно скалились.

– Это… интересно, – протянул Хоакин, вытирая трость о жухлую траву.

Издалека он, как и все остальные, разглядывал Морган, изнуренно опустившуюся на землю. Диего фыркнул, плюхнувшись рядом с ней. Это все, на что он был способен в таком состоянии – магии в нем осталось столько же, сколько бирюзовой краски на кончиках вороных волос.

– Одри? – позвал меня Коул. Со вспоротой щекой и кровавым пятном на боку, он опирался о плечо Гидеона, но все еще держал навахон разложенным.

Ах да, точно…

Сигил сотворения как сосредоточение всей магии, которым являлась каждая Верховная ведьма. Я провела последнюю черту кошачьим когтем на указательном пальце и завершила ритуал.

– Что бы ты ни делала, у тебя не получится. – Средняя голова Паука повернулась ко мне. Тени Дуата облепили его, и даже пение Тюльпаны с Авророй замолкло – оно стало ни к чему. Паук, распластанный на земле и поросший многослойными чарами, был побежден, но продолжал твердить: – Не получится…

Я молча распахнула кардиган и, просунув когтистые пальцы в бархатный мешочек на ножнах, достала резную шкатулку. Все взгляды устремились к ней – даже Ферн рискнула подойти ближе, кусая губы от нетерпения. Она судорожно вздохнула, когда открылся замочек шкатулки. Я же, наоборот, затаила дыхание и, прошептав: «Sibstitisyon!», прижала раскрытую шкатулку к сигилу сотворения на спине диббука.

Но ничего не произошло.

– Глупая маленькая ведьма, – прошипел Паук, и стрекот, что был его смехом, оглушил меня. – Мы ведь предупреждали! Неужели ты не знала, что тюрьмой для диббука может стать лишь та вещь, что была дорога ему при жизни?

Пальцы разжались, роняя шкатулку на землю. Я даже не пыталась удержать ее, как не пыталась удержаться и сама: позволила когтям втянуться обратно в пальцы, а себе – упасть, скатившись с гребня в траву, мокрую от чужой крови и снега. Коул подхватил меня, очутившись рядом, и оттащил от Паука подальше, усадив на выворочененное дерево. Монтаг принялся выходить из меня черными сгустками, как мокрота. В конце концов я выкашляла его, вновь целого и невредимого, юркнувшего в мой золотой браслет, а затем оглядела свой ковен.

На опушке воцарилась тишина, удивительная для поля боя. Вокруг валялись оторванные конечности и раздавленные туши демонических жуков. Тем временем Морган уже залечивала раны Исаака, рассыпающегося в бессвязных извинениях, а все остальные молча переглядывались, обступив Паука полукругом. Единственным звуком оставался его стрекочущий смех.

– Глупая маленькая ведьма! – повторял он снова и снова.

– Неужели все было зря? – прошептала я, уставившись на собственные ладони, перепачканные и разодранные.

– Не зря. Вставай!

Эмиральда возникла рядом словно из ниоткуда и нагло подвинула Коула. Несмотря на то что рассудок вернулся к ней, руки ее оставались черны – тьма прочно впиталась и в кожу, и в душу, обуглив пальцы. Но я все равно приняла их, протянутые, а Эмиральда помогла мне подняться, прежде чем прошептать:

– Ты пишешь такие удивительные мелодии! Грех было бы не сыграть Анхелю одну из них. Да и разве ты позвала нас не для того, чтобы мы послушали?

Я даже не удивилась, откуда она все знает. Коул, придерживающий меня под локоть, испустил тяжелый вздох. Я посмотрела сначала на него, но, увидев в тигриных глазах непоколебимую уверенность (уверенность во мне), наполнилась ею тоже. Наши израненные руки переплелись вместе, как и судьбы. Затем я взглянула на Зои: пускай глаза ее были белы, я знала, что она тоже смотрит. Это стало понятно по ее успокаивающей улыбке и легкому кивку. Там, в цирке, она сказала, что аура Паука слишком сильна и искажает ее видения будущего… Кажется, Зои снова соврала мне, но в этот раз хотя бы во благо. Как же она любит дергать за ниточки, чтобы течение будущего привело нас туда, куда нужно!

«Все воды текут в море».

– Нас восемь, – сказала я, оглянувшись на Хоакина и Луну, свесившуюся с ветки в раздражающем любопытстве. – Зои, расскажи им, что нужно делать.

– Уже, – довольно сказала она.

Паук лежал почти неподвижно, изможденный вьющимися вокруг тенями и песней Авроры, что покрыла его каменной чешуей. Пять голов могли только извиваться и сыпать обещаниями освежевать нас вместе со всеми детьми мира. Закатив глаза, я подошла к своему ковену, собравшемуся под ветвями клена, и медленно очертила пальцем круг в воздухе.

Мы со скрипкой всегда были связаны – я поняла это еще там, в проклятой башне на окраине Завтра, когда она сама нашла меня в минуту нужды. Мне было достаточно представить ее, чтобы она сама легла мне в руки. Одно из лучших творений Страдивари – подарок Барона Субботы. Из черной ольхи, с золотыми звездами на грифе, скрипка была продолжением меня.

Я повернулась лицом к Пауку и, перехватив смычок, прислонила инструмент к плечу.

– Диего, – сказала я. – Ферн. Зои. Хоакин. Эмиральда. Луна. Тюльпана. Морган. Таков порядок. Запомнили?

Эмиральда, наблюдающая за мной из-за плеча заслоняющего ее Хоакина, кивнула. Оглянувшись на остальных и убедившись, что все всё поняли, я набрала в легкие побольше воздуха и начала играть.

– Что это за музыка? – прошипел Паук, почуяв неладное.

Но он не мог знать… Не мог же, правда? И все-таки начал елозить, снова пытаясь выбраться из пут, отчего Авроре, стоящий поодаль ото всех, пришлось вновь завести свою песнь. Та походила на кошачье мурлыканье, до того тихая, что сливалась с моими нотами. Удивительно, как красиво ее голос накладывался на мелодию скрипки… В конце концов, и я, и Аврора несли разрушение.

– Интересно, – произнес Хоакин вновь, задумчиво потирая подбородок кожаной перчаткой, когда Диего вынул из-за пояса ритуальный кирпан с опалом в рукояти и двинулся на Паука.

При виде него диббук забарабанил по земле вновь растущими руками, но Коул на пару с Джефферсоном продолжил отсекать их точными выпадами. Мой смычок же непрерывно порхал по струнам вслед за пальцами, рождая музыку, ни на что не похожую. Ноты то звенели, то срывались. От этой мелодии в воздухе распускался сладкий запах гниения, как от испорченных карамельных яблок на Самайн, и поднимался порывистый ветер. Мелодия должна была длиться до тех пор, пока не будет воткнут последний клинок. Никаких пауз. Никаких передышек. Только от начала и до конца.

Волосы Диего стали черными как ночь, и глаза в темноте леса казались точно такими же.

– Vete al infierno! – выругался он, занося кирпан.

Изогнутое лезвие воткнулось Пауку в грудь. Тот заревел и дернулся, но кирпан не выскочил, застряв внутри и пустив танцевать черную кровь по серой коже. Диего чудом успел увернуться от обсидиановых когтей, прежде чем те располосовали бы ему лицо.

Следующей вышла Ферн. Даже измазанная в грязи и вынужденная прятаться за спинами своих врагов, она сохраняла аристократическую осанку и высокомерное спокойствие. В ее руке лежал тот самый армейский нож, при виде которого Джефферсон растерянно зашарил по карманам. Этот же нож идеально смотрелся в боку Паука, куда Ферн всадила его, не жалея силы. Кажется, она даже улыбалась при этом, пока Гидеон не оттащил ее обратно.

Сэм вложил в ладонь Зои один из атамов, переданных Диего, и тоже подвел ее к Пауку. Погруженная в транс, Зои двигалась заторможенно, но с задачей справилась. Атам врос в плоть Паука так же, как предыдущие ножи, и вот уже три клинка торчали из него.

Хоакин и Эмиральда все сделали быстро, друг за другом. Он держал ее за запястье и не сводил глаз с твари, в которую не забыл плюнуть, прошипев что-то об унижении для предков и уроке для потомков. У них в руках красовались парные квилоны – кинжалы со строгим прямым лезвием и латинскими глифами. Спустя минуту те тоже выглядывали у Паука из живота, а Эмиральда с волнением смотрела на Луну, чья очередь была следующей.

Она решила не спускаться с деревьев – лишь намотала свой хлыст на рукоять маленького киридаши и метнула его так, что тот вонзился Пауку аккурат между ребрами. От этого диббук издал булькающий звук и обмяк… А затем вдруг хитро ощерился, вскинул головы и, перехватив недостаточно проворный хлыст, дернул его на себя.

Луне повезло, что она надела кожаный доспех с металлическими пластинами, в котором любила щеголять, еще когда я жила в Завтра. Именно он защитил ее от падения с пяти метров, когда она с криком потеряла равновесие и покатилась по камням. Эмиральда тут же кинулась к ней, но Хоакин схватил ее за талию и жестко вернул на место. Тогда вперед бросилась Морган. Она в два шага перескочила поваленные деревья и, очутившись под когтями Паука, собирающегося пронзить Луну насквозь, рефлекторно вскинула свободную руку.

Но Паук схватился за ту, в которой Морган сжимала приготовленный кинжал, и буквально насадился на его острие.

Снова стрекот – снова смех. Я повела смычком слишком резко и едва не порвала струны.

– Мы знаем, что вы задумали, – прошипел Паук, пока Морган пятилась, глядя на торчащий седьмой клинок, вросший в омерзительную плоть демона. – Ритуал измененный… Но знакомый! Хотите убить нас? Тогда кому-то из вас придется умереть вместе с нами! Нас придется добить тому, кто не умеет воскресать!

Все вокруг затихло уже во второй раз. Луна, подобрав хлыст и прильнув к плечу Эмиральды, ошарашенно, но благодарно смотрела на Морган, которую поспешно уводил подальше от Паука Диего. Она шумно и прерывисто дышала, обхватив голову руками, и золотой свет снова собирался у нее под кожей: еще чуть-чуть – и Морган бы загорелась, как новорожденная звезда, точно потеряв над собой контроль.

– Кто остался? – спросил Исаак едва слышно, первым придя в себя и бегло осматривая всех присутствующих. – Кто еще не воткнул клинок?

Та, что должна была стать предпоследней, но по злому року поменялась с Морган местами. Она, как всегда, стояла дальше всех остальных и не демонстрировала ни страха, ни сожаления.

– Получается, мне нужно нанести последний удар и умереть вместе с чертовым диббуком? – озвучила наши мысли Тюльпана, приподняв правую бровь, и равнодушно пожала плечами, отстегивая от пояса свой атам. – Расступитесь.

– Тюльпана! – ахнула я, оборачиваясь, но Коул остановил меня и покачал головой. Его глаза блестели, как и мои, но, крепко сжав мое плечо, он прошептал:

– Продолжай играть, Одри. Прошу тебя…

Смычок и пальцы дрожали, но Тюльпана, как и Коул, осекла меня одним хлестким строгим взглядом. Я сглотнула сухость во рту и собранно кивнула, не позволяя себе впасть в отчаяние.

Все это время Аврора даже не напоминала о себе, поддерживая, но остерегаясь прямого участия. В конце концов, ее вообще не должно было быть здесь. Аврора – зритель, купивший место в партере, а не актер. Но и любовь к своему дитя – не сорняк, который можно так просто выдрать с корнем. Как бы Аврора ни пыталась доказать и себе, и всему миру обратное, она все еще была матерью.

– Ты не сделаешь этого! – воскликнула она, перегородив Тюльпане путь. – Не смей жертвовать собой ради этих никчемных болванов! Вся их возня с демонами – не наши проблемы. Кто виноват в том, что царица родилась этой пустоголовой, криворукой девчонкой?! Ты не обязана расплачиваться за чужие ошибки!

От услышанного Морган очнулась и закричала сквозь слезы, душащие нас всех:

– И не надо! Мы придумаем что-то другое! Я могу попробовать…

Тюльпана отмахнулась от нее, не сводя с Авроры глаз, и сказала:

– Этого Паук и добивается – хочет, чтобы у нас не осталось выбора, чтобы мы отпустили его… А пока мы будем придумывать что-то другое, он сожрет половину Вермонта! Нет, так не пойдет. Все мы знаем, чем это должно закончиться. Слушай меня, Морган: я не виню тебя. Я прожила достаточно и не боюсь смерти. Тем более что эта смерть спасет сотни невинных жизней… И мою семью.

– Твоя единственная семья – это я! – Аврора схватила Тюльпану за руку, пытаясь выбить из нее атам, но Тюльпана держала крепко. – Я и только я!

– Ха! И как давно ты поняла это? – Тюльпана толкнула Аврору в грудь, и та качнулась назад, едва удержав равновесие на шпильках. – После того как оказалась на грани смерти из-за Вестников даров? Или после того, как Морган поделилась с тобой своей церковной мудростью? Очнись, Аврора! Мы никогда не были семьей. Ты – женщина, подарившая мне жизнь, но ты не мать. Настоящие матери не лишают своих детей счастья, а Киллиан и Генри были моим счастьем! Так что слишком поздно играть со мной в дочки-матери. Аврора, просто уйди с дороги. Уверена, ты быстро обо всем забудешь – как только прошвырнешься по Таймс-сквер и прикупишь себе новое платье.

Тюльпана расставила пальцы веером, демонстрируя Авроре готовность обороняться, если та попробует ей помешать, на что Аврора прижала свой зонт к груди. Ветер взъерошил ее вишневые волосы и манто из лисьего меха. Когда они с Тюльпаной пели, их голоса сливались в унисон, звуча как один. Одинаково гордый стан, одинаковые глаза, напоминающие фиалковые лепестки, и одинаковые замашки с претензией на аристократичность… А еще одинаковая непредсказуемость.

– Упрямая, несговорчивая девчонка, – пробормотала Аврора устало. – Возможно, ты права, и мы действительно не созданы для того, чтобы быть семьей. Иначе как объяснить тот факт, что ты знаешь меня настолько плохо? Я всегда получаю то, что хочу. Любой ценой. А сейчас я хочу, чтобы ты осталась жива! И еще, чтобы ты меня…

Последние слова Авроры заглушила моя музыка, заигравшая уже по третьему кругу, как заевшая пластинка. Затем она развернулась на шпильках и, опередив Тюльпану, побежала к Пауку, раскрыв на ходу зонт с острыми металлическими спицами.

Одна из них выгнулась и заменила Авроре ритуальный атам, воткнувшись Пауку в шею между головами. Из маленького отверстия ударила струйка черной крови, но вскоре она превратилась в реку, в которой утонуло все живое, превращая мой давний сон в кошмарную явь.

– Мама!

Тюльпана закричала так громко, что у меня заложило уши, но еще громче закричал Паук. Коул воткнул в землю меч и схватил меня, заставляя уронить скрипку, чтобы я спряталась в его объятиях от взрыва. Солнце давно село, но даже ночь казалась светлой и ясной по сравнению с той первобытной тьмой, из которой был соткан Паук. Эта же тьма выстрелила во все стороны брызгами, шипя и плюясь, и захлестнула лес. Я держала глаза открытыми, но все равно ничего не видела – только чувствовала руки Коула, стискивающие меня до боли в ребрах, и прислушивалась к своему ковену. Диего звал Морган, веля ей крепко держаться за него, а Сэм окликал Зои, до которой не успел дотянуться – она упала где-то за деревьями вместе с Исааком. Тюльпана же по-прежнему кричала… Имя Авроры снова и снова срывалось с ее губ, но та сгинула в черноте самой первой. И, в отличие от нас, безвозвратно.

Спустя несколько минут темнота рассеялась – осталась только выжженная трава, растаявший по всей площади снег и небольшая воронка, словно поблизости действительно взорвалась бомба. В центре этой воронки что-то скреблось – нечто тощее, голое и покрытое багряной слизью. Лишь приблизившись, я смотрела узнать в этом «нечто» мужчину лет сорока с длинными, слипшимися волосами, острым крючковым носом и желтушным лицом.

– Это… Тимоти Флетчер? – растерянно произнес Коул.

Сэм, уже отряхнувший напуганную Зои и поставивший ее на ноги, осторожно подступился к воронке, выставив перед собой «Глок». Незнакомый мне мужчина дергался, как выброшенная на берег рыба, и таращил глаза так сильно, что они, казалось, вот-вот выскочат из глазниц.

– Не понимаю… – прохрипел он скрипучим, полым голосом. – Я… Кто вы? Что я здесь делаю?..

– Как удобно быть психом. Раз – и амнезия! – усмехнулся Джефферсон, бросая надоевший клеймор на землю и вытирая запачканное лезвие фалькаты о штанину. Ему тоже досталось: висок был разбит, но лицо сияло, даже залитое кровью. Пройдя к воронке мимо остальных, Джефф мимоходом похлопал Морган по плечу: та прижималась к боку Диего, вся бледная и осунувшаяся не то от истощения, не то от шока.

– Ему должно быть сейчас очень плохо, – хмыкнул Исаак без доли сожаления, нависая над дрожащим Флетчером с выступа. Уж он-то, вновь побежденный собственным ручным диббуком, прекрасно знал, о чем говорит.

– Переживет. В участке этому говнюку придется куда хуже!

Сэм спрыгнул в воронку и одним быстрым движением застегнул за спиной Флетчера наручники, как всегда пристегнутые к поясу. Нечто темное и длинное, напоминающее дождевых червей, еще извивалось у Флетчера в ногах. Маленькие лоскуты тьмы истлевали, превращаясь в ничто, и я не могла отвести от них глаз. Мерзкое существо, прозвавшее себя Пауком, непременно войдет в историю моего ковена. Я никогда не забуду его предсмертный крик, сотрясший землю, и кошмарные деяния, которые пропитали эту землю невинной кровью. Нашу победу я не забуду тоже.

Как не забуду и жертву, принесенную во имя нее.

Тюльпана опустилась подле кратера на колени. Перед ней лежали перчатки из лиловой замши – единственное, что осталось от легендарной Авроры Эдлер, как от могущественного диббука остался всего-навсего несчастный сумасшедший.

– Тюльпана…

Я села рядом с ней и, не колеблясь, обняла за плечи. Тюльпана терпеть не могла прикосновения, особенно те, что сквозили непрошеной жалостью. Но впервые она не оттолкнула меня и даже не отругала за эту вольность; кажется, наоборот, прижалась теснее, подтягивая к коленям смятые перчатки.

– Аврора считала, что помогать другим – проявление слабости, – выдавила Тюльпана, растирая в пальцах мягкую замшу. Глаза ее были сухими и стеклянными, но голос дрожал и гремел, как первые звуки шторма. – Она даже идти с нами не хотела, передумала в самый последний момент… Я все гадала почему…

– Потому что здесь была ты, ее дочь, – прошептала я, пытаясь подобрать правильные слова, которых у меня не было. – Пути матери порой так же неисповедимы, как и Господни, но любовь их обоих безусловна, даже если незрима. Я не так уж хорошо знала Аврору, но… Она всегда умела удивлять.

– Удивлять, да… И добиваться своего. Напоследок Аврора сказала, что ищет моего прощения, – прошептала Тюльпана, поднося замшевые перчатки к лицу, будто хотела уткнуться в них носом. На замше еще держался парфюм Авроры – розы, гранатовое вино и жасмин. – Однажды я сама сказала ей, что единственный способ заслужить мое прощение – это умереть. Боже мой… Она ведь и правда сделала это! Ради прощения?! Ради меня! Как же ковен Шепота?.. Как же наша вражда? Аврора всю жизнь преследовала меня, как стая чумных птиц. Она была моей тенью и моим проклятием… Именно поэтому она всегда была рядом.

– Тюльпана… – снова попыталась я, но та лишь покачала головой и вскочила с земли с перчатками в руках.

– Мне нужно это обдумать. Я буду ждать вас дома.

Она ринулась в лес и растворилась в нем, прежде чем я успела придумать, как еще могу ее утешить. Возможно, это даже к лучшему, ведь кому, как не мне, знать – даже время не лечит. А слова не лечат тем более.

Я перебрала пальцами жухлую траву, вглядываясь в черноту, разъевшую ее до основания. Здесь стояла Аврора – здесь же она умерла. Мама рассказывала о ней с самого моего детства… Предостерегала. Пугала ею и заставляла восхищаться одновременно. Хведрунг, Королева Шепота, Страсбургская Лисица и еще дюжина имен, которыми Аврора успела обзавестись за шестнадцать веков, – я знала их все наизусть. Знала ее походы против Инквизиции, ее преступления, подвиги и даже ее ритуалы. Она столько раз предавала мой ковен… И столько же раз его выручала. Возможно, без нее все бы закончилось для меня еще в Кливленде. Сложно было найти столь неоднозначную фигуру, как Аврора Эдлер, и столь же неоспоримо великую ведьму. Я никогда не понимала, как мне следует относиться к ней, но одно знала точно – без нее мир станет гораздо скучнее.

– Спасибо тебе, Аврора, – прошептала я, ласково погладив выжженную землю. – По какой бы причине ты ни сделала это на самом деле… Спасибо.

Все начали разбредаться кто куда. Не переставая сыпать отборными ругательствами, Сэм потащил голого и воющего Флетчера через лес (очевидно, в сторону машины, на которой они добрались сюда от цирка). Зои привычным хвостиком увязалась за ним – вероятно, чтобы избежать моих расспросов и новых ссор из-за ее привычки умалчивать обо всем, что вообще-то нам всем стоило бы знать. Джефферсон забинтовывал руки, искусанные тварями, а Исаак исследовал опушку, наконец-то оклемавшись. Опираясь на копье, Гидеон держался за спиной Ферн, пока та выбирала из своих волос ошметки грязи и сломанные ветки. Смотрел он на нее абсолютно безразлично, но тем не менее все-таки смотрел – внимательно и почти не моргая. Коул наблюдал за ними обоими издалека, да так увлеченно, что даже не замечал, как я, пользуясь моментом, залечиваю его раны. Над каждой из них, будь то синяк или порез, я шептала: «Adenill», а затем оставляла бережный поцелуй, чтобы укрепить чары. Сломанная скула, разбитые губы и брови, лиловые синяки вдоль позвоночника… В конце концов Коул сдался: сгорбился под моими прикосновениями, опустив голову мне на плечо, и замурлыкал на ухо какие-то сладкие пустяки, обещая, что на выходных мы непременно сходим на полноценное свидание. Кофейные кудри щекотали мне щеку, пока мои пальцы ласково щекотали его сломанные ребра, залечивая. Увы, несмотря на все мои старания, завтра на теле Коула все равно проступят свежие шрамы, но каждый из них я буду любить так же сильно, как его самого.

– Ты не упоминал, что повстречал царицу ведьм… – произнес Хоакин приглушенно, когда осторожно подкрался к Диего и Морган, которую тот держал за плечи и тщетно пытался убедить, что никто не виноват в случившимся с Авророй, кроме Паука.

– А с какой стати я должен сообщать об этом тебе? – фыркнул Диего, не оборачиваясь, на что Хоакин только пожал плечами и вдруг склонился перед Морган в поклоне:

– Это все равно большая честь. Мой отец свято верил, что однажды кому-то из его потомков доведется повстречать царицу. Ваше появление – поворотный момент в истории ведьм…

– Да-да, потомки, история, поворотные моменты, – перебил его Диего, закатывая глаза, и по-хозяйски загородил собой всхлипывающую Морган, отодвинув ее подальше от Хоакина. – Вали уже в свою Мексику, пока я все-таки не надрал тебе зад!

Проходя мимо меня, Хоакин тоже остановился. Сначала я подумала, что он просто ждет, пока Луна и Эмиральда распрощаются под сенью кленов, наконец-то уладив свои разногласия, но затем вдруг обнаружила, что Хоакин внимательно рассматривает воронку, оставшуюся от Паука. Наклонившись и сняв ногтем слой грязи с рыхлого дна, Хоакин задумчиво растер ее между пальцами и произнес:

– Странно.

– Что странно? – спросила я, подойдя ближе, пока Коул разбирался с травмами Джефферсона и несанкционированным появлением Гидеона.

– Твое заклятие… Оно великолепно. – И прежде чем я успела смутиться от такой искренней похвалы, Хоакин продолжил: – Ты придумала его на основе моей истории о восьми жертвах, принесенных ради свержения Анхеля, я прав? Твой дар сотворения кроется в музыке… Ты изменила заклятие, но, как и сказал Паук, не изменила суть. Это заклятие тотального уничтожения – и души, и ее сосуда…

– К чему ты ведешь? – напряглась я.

– К тому, что Тимоти Флетчер и есть сосуд. Он не должен был выжить, однако твой друг сейчас везет его в полицейский участок. Так почему жертвенный ритуал не убил его?

В отличие от меня, Хоакин не собирался слишком долго размышлять над этим. Он выпрямился и, отряхнув руки, пожал плечами:

– Видимо, даже в магии случаются осечки. Не бери в голову. Лучше постарайся сделать так, чтобы у нас больше не было поводов встречаться, Одри Дефо.

Он вернулся к Луне и Эмиральде, обняв последнюю за талию. Та улыбнулась мне и даже помахала рукой, прежде чем скрыться в червоточине, что открылась прямо в корнях клена, – из нее веяло ароматом чили и жаром раскаленного песка. Проводив сестру, Луна повернулась ко мне, хромая на одну ногу, и щелкнула хлыстом, открывая рядом точно такой же портал.

– Как и сказал Верховный кретин, это в первый и последний раз. Больше не зови на помощь. Все равно не приду, – хмыкнула Луна, и это было единственное, что она сказала мне за всю нашу встречу. Впрочем, ничего удивительного.

– Ну-ну, тише. Есть вещи, которые не дано знать никому, даже царицам и провидицам. Ты ведь еще ребенок, – хлопотал тем временем вокруг Морган Исаак, пока та сидела в прострации на поваленном дереве. Когда наши глаза встретились, Морган тут же отвернулась, будто не хотела, чтобы я подходила к ней. Пшеничные волосы спрятали от меня выражение ее лица, блестящего от слез, но я все равно увидела, что щеки у нее неестественно красные.

– Ну что, возвращаемся домой? – спросил Коул, очутившись рядом и выдернув меня из мыслей. Весь в крови и черной запекшейся жиже, но живой и более-менее здоровый, он улыбался так тепло, что я не сдержалась и улыбнулась ему в ответ:

– Да. Возвращаемся домой.

Но прежде я заметила, как что-то поблескивает в жухлой траве рядом с кратером. Жемчужное колечко, подобранное следом за скрипкой, оказалось целым. Оно больше не жглось и не вибрировало, но выглядело все так же прекрасно.

Коул внимательно смотрел, как я надеваю его на палец, а затем взял меня за руку, и вместе мы вернулись в Шамплейн.