XV. Да здравствует семья

Несмотря на то что мы все едва волокли ноги, по возвращении в Шамплейн никто не спешил ложиться спать. Дом вдруг наполнился жизнью: повсюду звенели тарелки, пел граммофон и слышались споры да смех. Смеялись, конечно, не все: ни Тюльпаны, ни Морган даже не было видно. Зато Джефферсон опустошил весь барный глобус на пару с Исааком (кажется, после второй стопки они нашли общий язык), а Сэм и Зои что-то бурно обсуждали на кухне, стряпая несколько мясных блюд на скорую руку. Диего играл с Баксом и Баби в оранжерее, в то время как Гидеон и Ферн уединились на веранде. Оттуда не доносилось ни звука: они просто сидели плечом к плечу на садовых качелях и даже не пытались разговаривать. Коулу, однако, это все равно не нравилось, потому он расхаживал взад-вперед перед витражными окнами, как сторожевой пес. Волосы его топорщились, еще влажные после ванны, где мы оттирали друг друга больше часа и где снесли полку с шампунями, слишком увлекшись. Губы ныли, опухшие от поцелуев, и это была моя самая приятная травма за сегодняшний день.

Решив не отрывать Коула от слежки за братом, я помогла Сэму и Зои накрыть на стол. Впервые за много лет он был сервирован на целых одиннадцать человек – одновременно и поминки, и торжество. Каждому было что праздновать и каждому было о чем скорбеть. На солнечно-желтой скатерти лежали блюда со свежими фруктами, тарталетками и острым чоризо, а в кубках плескалось клубничное вино, оставшееся из запасов на Остару. Все снова улыбались и строили планы на будущее, не страшась, что его перечеркнут обсидиановыми когтями. Жизнь наконец-то возвращалась в привычное русло… Но мои мысли возвращались к кое-чему другому.

«Тимоти Флетчер и есть сосуд. Он не должен был выжить».

– Сэм ведь отвез Тимоти в участок? – спросила я Коула, обняв его со спины, когда он снова завис напротив окна в прихожей, пялясь на Ферн и Гидеона. Те выглядели наедине совсем невинно, соприкасаясь только плечами, но от одного этого зрелища Коул уже беспокойно заламывал руки.

– Да, отвез. Ох, сколько же отчетов нам с Сэмом заполнять завтра!.. Тоже до сих пор не веришь, что все закончилось?

Он вслепую развернул меня и прижал лбом к своей груди. Я растаяла, позволяя ему перебирать мои распущенные волосы – даже на его пальцах виднелись свежие шрамы. Несколько нашлось и на лице Коула – например, вдоль скулы, прямо поперек очаровательной ямочки. Залюбовавшись им, наконец-то домашним и умиротворенным, я нехотя отстранилась.

– Тебе не кажется все это подозрительным?

– Ну мне просто стыдно просить тебя снова накладывать на Миллера морок, – забормотал Коул, абсолютно не поняв, к чему я веду. – Да и улики как-то подвязать все равно нужно…

– Я не об этом! А о том, что Флетчер не должен был выжить. Согласно жертвенному ритуалу, он…

– Одри. – Коул вздохнул и, наконец-то оторвавшись от надзора за старшим братом, опустил ко мне голову. Его взгляд был теплым и обволакивающим, как шерстяное одеяло, из которого не хотелось выбираться. – Я всего лишь атташе. Я совсем не разбираюсь в магии, но… Думаю, ты зря переживаешь. В конце концов, что ни делается, все к лучшему. Благодаря тому что Флетчер выжил, родители бедных детей получат свое правосудие. Гораздо больше меня волнуют Морган и Тюльпана… Первая отказалась спускаться на ужин и попросила ее не беспокоить, а ко второй я даже стучаться боюсь.

Я вздохнула, уже представляя себе это безудержное веселье, но послушно кивнула, ластясь к шершавой руке Коула щекой.

– Я с этим разберусь. Заодно поищу обломки от ошейника Анхеля. Ты их, случайно, не видел? Они куда-то запропастились. Если бы мы только сразу знали, что в качестве шкатулки для диббука может сгодиться лишь его личная вещь…

На веранде кто-то закопошился, и Коул вновь утратил к беседе интерес, устремив взор в окно. Там Гидеон уже поднялся с качелей и, сложив руки на груди, встал напротив, у перил, с таким видом, что стало ясно: ему просто надоело чувствовать себя бактерией под микроскопом. Смутившись, Коул помялся еще несколько секунд, но затем набрал в легкие побольше воздуха и наконец-то решился выйти на веранду. Витражи, как и многие красивые вещи, искажают реальность, но, кажется, Гидеон улыбнулся в тот момент, когда открылась дверь.

Что же, пусть каждый снова занимается своим делом.

– Тюльпана, можно мне…

Едва я успела постучать в дверь, как та распахнулась и чуть не пробила мне лоб. Внутри спальни было темно и царил полный кавардак: зашторенные окна, сорванные с петель дверцы шкафа, прожженный балдахин и обломки сломанной мебели. Сама Тюльпана, однако, выглядела безукоризненно: переоделась в чистое платье, натянула каблуки и заколола волосы нефритовой фибулой. Черные стрелки и тени идеально сочетались с фиолетовой помадой и фарфоровой кожей, мерцающей от пудры, как жемчуг.

– Тюльпана, я…

Не дав мне договорить, она шагнула вперед и потрясла у меня перед лицом загадочным белым свертком:

– Ты свой палец вернуть не хочешь?

– А?

– Палец, говорю, будем пришивать?

Тюльпана размотала салфетку, демонстрируя мне плашку кости и короткий ноготь в знакомом розовом лаке… Ах да, это же был мой ноготь! И мой палец.

– Фу, Тюльпана! – отпрыгнула я. – Какая мерзость!

– Что значит «мерзость»?! Это же твой пальчик родненький! – воскликнула она, активно жестикулируя им в воздухе. – Бросила его в цирке прямо в грязи! Скажи спасибо, что я вспомнила и подобрала. Нет, конечно, ты можешь и четырехпалой ходить, мне-то какая разница…

Я тяжко вздохнула, стягивая с руки бинт, заботливо наложенный Коулом по приезде. Затем Тюльпана нетерпеливо взяла меня за запястье и без всяких церемоний прижала оторванный синюшный палец прямо к культе.

– Знаешь, я никогда не слышала, чтобы дар исцеления позволял пришивать отрубленные конечности… Может, не стоит? Он как-то попахивает странно… Вдруг у меня начнется сепсис?

– Не знаю. Посмотрим.

Я хотела возмутиться, но было поздно: Тюльпана произнесла «Adenill» и заставила мою кость и нервные окончания срастись.

– Ай!

И, судя по всему, неправильно.

– Ну как? – спросила Тюльпана, озадаченно оглядывая результат своего труда. – Пошевелить можешь?

Я поджала губы, пытаясь согнуть черно-синий палец, но не вышло. На стыке образовался жирный неаккуратный рубец, будто мне пришили палец ржавой сапожной иглой. Зато, кажется, я начинала чувствовать подушечку и легкое покалывание…

– Уверена, скоро заработает, – отмахнулась Тюльпана и как ни в чем не бывало двинулась к лестнице, захлопнув за собой дверь в разгромленную спальню элегантным ударом каблука.

– Эй, постой!

Тюльпану всегда было сложно понять, но еще сложнее ее было поддержать. Однако я все равно собиралась попробовать. Ведь недаром она вернулась в Шамплейн раньше всех остальных: ей не нужны были свидетели, когда она рвала и метала, выплескивая свою боль на несчастную мебель, прежде чем спрятать эту боль под роскошным платьем и макияжем. В этом была вся Тюльпана – как бамбук, она гнулась, но не ломалась. С каждым днем я восхищалась ею все сильнее… И любила ее все больше, а потому, догнав, спросила:

– Ты вернешься в ковен Шепота?

Тюльпана резко остановилась. Ее ладонь легла на перила, выточенные из цельного кедра, и крепко сжала их.

– Зачем? – спросила она, отчего я вконец растерялась.

– Ну… Аврора была Верховной. – Язык начал предательски заплетаться под свинцовым взглядом аметистовых глаз. – А ты ее единственная наследница и тоже владеешь восемью дарами. Ты законная Верховная ведьма Шепота, Тюльпана, а без тебя ковен…

– Распадется и низвергнется в хаос, как ковен Вуду, который Зои, кстати, тоже бросила, – протянула Тюльпана удивительно веселым тоном, нагнувшись ко мне: в своих любимых лаковых сапожках с шипами она была ростом почти с Коула. – Я решила взять с нее пример и не возвращаться в Шепот.

– Но ты же сильнее меня! – воскликнула я, и, судя по тому, как белоснежные брови Тюльпаны взметнулись вверх, она была удивлена слышать такое от меня. Но я всегда умела признавать свою слабость и чужую силу – именно это и помогало мне выживать все эти годы. – У тебя огромный потенциал! Это ведь ты спасла мой ковен от Ферн, лишив ее магии. Именно ты была готова пожертвовать собой, чтобы завершить сегодняшний ритуал. Ты свергала Аврору, переживала десятки предательств, но все равно сохранила человечность. Ты могла бы стать великой Верховной, Тюльпана, даже могущественнее Авроры…

– Да, могла бы, – согласилась она, ковыряя ногтем спилы на отполированном дереве лестницы. – Но это слишком скучно. Однажды я обещала Авроре, что превзойду ее, – и я ее превзошла. Мне не нужно, чтобы ковен или мир об этом знали – главное, что знаю я. К тому же у меня нет никакого желания снова связываться с безумными ведьмами Шепота… Этот ковен – косяк пираний. Они приносят в жертву мужчин, рвут друг другу глотки за то, чтобы стать фрейлиной Верховной, и убивают собственных сыновей, потому что не приемлют мужскую магию. Можешь не верить, но мне такое не по нраву. Из-за этого я, кстати, всегда жутко завидовала тебе…

– Мне?! – поперхнулась я. – Чему тут можно завидовать?

– Пускай ты и лишилась семьи слишком рано, но ты хотя бы знаешь, что это такое. Поэтому у тебя и получилось сделать семью из нас. Здесь, – Тюльпана снова погладила перила и с нежностью оглядела высокий свод потолка с витражными окнами, выложенными узорами орхидей, – даже я чувствую себя нужной. Старая провидица-наркоманка, неотёсанный алкоголик, школьный учитель, распутный мексиканский некромант, по уши влюбленный кудрявый мальчик с меткой атташе и эта маленькая царица-недоучка, которая боится попадаться мне на глаза, потому что думает, будто я прокляну ее и никогда не прощу… Не уверена, что вы все справитесь без меня.

Тюльпана ухмыльнулась и взяла меня за руку. Кожа у нее была холодной, но сердце – теплым. Решив, что решить загадку с исчезновением ошейника Анхеля и чудесным спасением Флетчера можно и потом, я спустилась вместе с ней вниз и увидела, что все уже собрались за накрытым столом. Даже Ферн была здесь, устроившись на самом краю и молча ковыряясь вилкой в майонезном салате. Рядом с ней жевал брускетту с утиным паштетом Гидеон. Возможно, поэтому никто не осмеливался сказать Ферн, что ее не приглашали, а может, потому, что она действительно заслужила свое место за общим столом. Сэм на пару с Исааком уже разливал всем вино, а Диего рассказывал очередную байку столетней давности, больше похожую на сводку криминальных новостей. Монтаг был единственным, кто внимательно слушал его: еще ослабленный, он не решался принимать облик крупнее домашней кошки, поэтому сидел на подоконнике и с хрюканьем вылизывал миску с паприкашем, перемазавшись в сметане. Я ласково потрепала его по холке, получив в ответ нежное урчание, и подвинулась, пропуская Тюльпану к столу. Стоило ей сесть, как столовая погрузилась в неловкую тишину.

– Ой, сделайте лица попроще! Как будто Штрудель помер, а не Аврора, – пробормотала Тюльпана, и Диего, нервно усмехнувшись, пододвинул к ней кубок с вином, который она тут же залпом осушила.

За столом не хватало только троих: Морган, которую Диего попросил пока не трогать, и Джефферсона с Коулом. Последних я, впрочем, быстро нашла по мигнувшим за окном фарам фургона, осветившим половину Шамплейн.

Ох, неужели…

– Останься хотя бы на ужин! Думаю, это первый случай в истории, когда охотник дрался не против, а вместе с ведьмами. Такое стоит отметить!

– Не думаю, что впишусь в вашу компашку. Да и чего ждать? Утром все равно планировал выдвигаться.

– Даже не попрощаешься с остальными? Мне казалось, вы с Морган и Исааком неплохо поладили…

– Не люблю сантименты. Потому и хочу уехать под шумок.

– Джефферсон…

– Коул?

Я прильнула к косяку парадной двери, выглядывая в приоткрытую щель, чтобы увидеть их двоих, мнущихся на крыльце в сумбурном прощании. За спиной Джеффа уже болтался холщовый мешок, набитый оружием, что выдавало всю серьезность его намерений убраться из Вермонта как можно быстрее. Небритый подбородок рассекало несколько новых шрамов, а костяшки пальцев были чернее, чем небо над нашими головами. Он смотрел на Коула с отеческой нежностью, а тот смотрел на него с… обидой? Я могла это понять: Джефферсон – далекий и близкий одновременно. Тот, кому нет места в жизни Коула, но тот, кто нужен ему, даже если он отказывается это признавать. Общая кровь у слишком разных людей ничего не решает… Но так или иначе связывает.

– Я еще приеду, – пообещал Джефферсон, первым заключив Коула в крепкие объятия, когда понял, что тот так и не решится сделать это сам. – Если позовешь, конечно. Хотя, думаю, Гидеон и то быстрее заговорит, чем…

– Я позову, – выпалил Коул, не дослушав, и вжался Джеффу в плечо. – Обязательно.

– Отлично. Главное, под чары ведьм не слишком подставляйся. Эй, слышишь, Верховная? Береги моего племянника!

Я вздрогнула, понимая, что обращаются ко мне, и открыла дверь до конца, смущенно выходя на крыльцо. Коул отстранился от Джеффа и беззлобно пожурил меня, цокая языком, но затем обнял, пряча от холода и ветра.

– Передай маленькой царице, что Орден ее больше не побеспокоит, – бросил Джефферсон напоследок, уже забравшись за руль фургона. – И вообще… Думаю, пора охотникам найти новую «великую миссию».

– Какую? – громко спросил Коул, подавшись к фургону всем корпусом, но заставив себя стоять на месте. Щеки его раскраснелись от мороза, а желваки ходили туда-сюда. – Что ты планируешь делать дальше?

– То, что умею лучше всего, – убивать, конечно! – ответил Джефферсон с заразительным смехом, высунувшись в окно. – Но не ведьм, не волнуйся! Как мы недавно выяснили, в этом мире живет полно и других мерзких тварей… А у меня как раз кризис среднего возраста. Думаю, пора сменить специализацию!

Коул улыбнулся ему вслед, глотая выхлопной дым и снег, поднятый задними колесами стартовавшего фургона. Вскоре автомобиль скрылся в лесу Шамплейн, и в память о Джефферсоне осталась лишь недоеденная банка злополучной рождественской карамели, которая стояла сейчас на праздничном столе. Символично, что именно с ней Коул предпочел съесть блинчики на десерт, когда мы вернулись в столовую. Несмотря на то что у него щемило сердце (я чувствовала это, даже когда наши метки не светились), он активно принимал участие во всех разговорах, не спуская свободной руки с моей голой коленки под столом.

– Предлагаю выпить. За то, что мы надрали этому гребаному демону зад! – весело воскликнул Диего, подняв свой бокал и расплескав клубничное вино на идеально белую скатерть.

– И за Аврору Эдлер, Королеву Шепота и одну из сильнейших ведьм, которых знал мир, – произнес вдруг Коул, и с лица Диего, как и всех остальных, исчезла улыбка. – Какой бы ужасной она ни была, мы все обязаны ей тем, что сидим здесь все вместе.

– За Аврору Эдлер, – согласился Исаак, и Тюльпана взяла свой бокал дрожащей рукой, делая вид, что вытирает рукой смазанную помаду, а не потекший нос.

– Aeternum vale, – прошептала она, и семь бокалов соединились с мелодичным трезвучием.

«Прости навеки. – перевел голос в моей голове с латыни. – Но навеки ли?..»

Что ты имеешь в виду?

«Annosa vulpes haud capitur laqueo».

Старая лиса не попадает в капкан.

Я запила вином кусок свежеиспеченного хлеба, вставший в горле, и вернула бокал на место, поняв, что на этом мой ужин с друзьями окончен. Нет, мне не будет покоя, пока я не разберусь в происходящем. А глас Башни красноречиво намекал, что разобраться стоит.

– Прошу меня извинить, – откашлялась я, вставая из-за стола, и Коул растерянно уставился на меня с набитым блинчиками ртом. – Пойду все-таки позову Морган. В такой важный вечер ковен должен быть вместе.

Диего украдкой глянул на меня, но тут же уткнулся в свою тарелку. Я же чмокнула Коула в уголок губ, сладкий и липкий от карамели, и поднялась на второй этаж. Но прежде чем отправиться в девчачью спальню, увешанную полароидными фотографиями, я решила заглянуть в библиотеку. Книги, привезенные из Санта-Муэрте, символично стояли между Легеметоном и Библией: одна в обложке из вараньей кожи, а другая – из бархата. Обе книги содержали тайные знания Микаэлла и его предков об Эхоидун, демонологии и диббуках в том числе. Но…

Как же так вышло, что ни в одной из них, досконально изученных Морган и Диего, не оказалось информации о том, что пленить диббука в обычную вещь невозможно? Почему все, что мы нашли об этом в столь древних трактатах, – это жалкий ритуал очищения, который все равно не помог?

Ответом мне стали неровные швы в обеих книгах, режущие книгу изнутри буквально пополам. Я опустилась на пол библиотеки и прошлась по ним пальцами, едва не порезавшись о торчащие нити пергамента. Такие остаются от неаккуратно вырванных страниц. Кто-то вырывал их в такой спешке, что даже не удосужился подрезать края и замести следы… Или просто не знал, как это правильно делается.

Вещь, которая была дорога диббуку при жизни. Исчезнувший ошейник. Тимоти Флетчер, выживший после жертвенного ритуала. Аврора, которая хотела добиться внимания и прощения Тюльпаны любой ценой…

– Ну конечно! – простонала я, зло швырнув испорченные книги в сторону. – У тебя вообще совесть есть, а?!

– Нет. Или это был риторический вопрос?

Я поднялась с абиссинского ковра и обернулась. Аврора сидела в моем любимом кресле из ротанга возле пробковой доски Коула с рабочими заметками и вальяжно потягивала сигарету через мундштук, хотя я сотню раз предупреждала ее, что курить в доме запрещено.

На ней было то самое фиолетовое платье с подкладкой и рукавами-фонариками из шифона, сквозь которые просвечивали многочисленные метки атташе. В этом платье она явилась на поле битвы… И в нем она умерла. Точнее, должна была умереть. Единственное, что изменилось с нашей встречи в лесу, – это перчатки: на руках Авроры были новые, взамен тех, что она оставила Тюльпане в качестве доказательства. Из красного атласа, эти перчатки гораздо лучше подчеркивали ее огненные волосы и безнравственность.

– Sibstitisyon сработал, – сказала я, сложив руки на груди. – Только не в тот момент, когда я поднесла к Пауку шкатулку, а когда к нему подошла ты с украденным ошейником. И заканчивать жертвоприношение не пришлось.

Вместо ответа Аврора выудила из внутреннего кармашка платья обруч из черепашьего дерева и постучала им по подлокотнику кресла. Тот был абсолютно целым, идеально сплавленным в том месте, где раскололся на две части от удара навахона. Стык на моем отрубленном пальце и то был заметнее.

– Заклятие восстановления, – догадалась я, уловив жемчужное мерцание, клубящееся вокруг ошейника, стоило только приглядеться. – А если бы осталась брешь?! Диббук мог снова вырваться на свободу…

– Но ведь не вырвался, – парировала Аврора со своей фирменной ухмылкой на ягодных губах. – Я достаточно искусна, чтобы не оставить ни трещинки даже в хрустальной вазе, упавшей с небоскреба. Хочешь – сама проверь!

Она снова раскрутила ошейник на пальцах, собираясь подбросить его мне в руки, но я протестующе замахала головой:

– Нет-нет! Я даже ногтем к этой мерзости не притронусь! Лучше объясни мне, как можно быть такой бессердечной?!

– А как можно быть такой доверчивой? Ты правда думала, что я пожертвую своей жизнью ради кого-то из вас? – Аврора положила руку на сердце и надула щеки, чтобы не расхохотаться. – Уж не ради того я выживала тысячу лет, чтобы закончить жизнь самоубийством. Это было бы очень глупо с моей стороны.

– Ты в курсе, что внизу пьют в твою честь?! – Лицо горело от ярости, словно к нему приложили раскаленный утюг. – Тюльпана с ума там сходит!

– Правда? – Аврора подобралась в кресле, и, судя по тому, как заблестели ее глаза, я сказала именно то, что она хотела услышать. – Дочурка так сильно скучает по мне?

– Хм, вообще-то нет, не очень, я погорячилась. Когда у нее сломалась блинница, она убивалась гораздо сильнее, – решила добавить ложку дегтя я, и Аврора фыркнула. – Но это все равно жестоко! Я, к сведению, тоже… расстроилась. Совсем немножко. Не то чтобы ты мне нравилась, но это было… грустно. Я даже поверила, что в тебе еще осталось что-то хорошее! Неужели это все ради того, чтобы заслужить прощение Тюльпаны?

– Ну да, поверить в это сложнее, чем в то, что я умерла ради нее. – Как всегда язвительная, Аврора продолжила играть с ошейником, перебирая его в пальцах так, словно это был венок или чокер, а не проклятое вместилище кровожадного чудовища, пожирающего детскую плоть. – Смерть освежает, как мятный лимонад в знойное лето. Она заставляет нас ценить… Переосмысливать. Меняться. Быть может, если Тюльпана поживет пару десятков лет с осознанием, что меня больше нет, то остынет, начнет тосковать, и тогда…

– Пару десятков лет?! – переспросила я, чуть не упав. – Это столько ты предлагаешь мне врать Тюльпане, будто я не знаю, что ты жива? – В ответ Аврора посмотрела на меня так, что мне стало не по себе. В полумраке ее глаза светились, как у Штруделя, подглядывающего за нами из-за шторы со своей подстилки. От этого я нервно хохотнула: – Извини, но нет. Я боюсь Тюльпану гораздо больше, чем тебя.

– А если выбирать между Тюльпаной и войной с ковеном Шепота – что для тебя страшнее?

Она затушила сигарету, спрятала мундштук и поднялась с кресла, но не сделала ни шагу – лишь скрестила руки на животе, глядя на меня свысока на своих каблуках, которыми успела втоптать сегодня в грязь и непобедимого диббука, и мои чувства.

– Ты угрожаешь мне? – на всякий случай уточнила я.

– Да.

– И ты правда нападешь на мой ковен, если я расскажу Тюльпане правду?

– Да.

Мы обе знали, что Аврора не шутит, хоть и говорит с полуулыбкой. Однако после Джулиана, Ферн и диббука не было ничего, что напугало бы меня настолько, чтобы я стала врать своим друзьям. Перспектива нажить себе нового врага меня, конечно, тоже не радовала, но…

– А как же Шепот? – решила сменить тему я, понимая, что к компромиссу мы не придем. – Чтобы Тюльпана поверила в твою смерть, ты должна совсем-совсем залечь на дно… Неужели ты бросила свой ковен на произвол судьбы?

– Почему на произвол? Тюльпана – преемница…

– Она сказала, что не хочет возвращаться.

– Что ж… Не беда. – Нос Авроры сморщился, но она не выглядела застигнутой врасплох. – Не хочет возвращаться сейчас – захочет позже. Мой ковен становится взбалмошным, если Верховная отсутствует слишком долго, но я ведь говорила, что мастерски управляюсь с даром сотворения, не так ли? – Она усмехнулась, поправляя новенькие перчатки, скрывающие чернильные вены. – Шепот несомненно дождется Тюльпану.

Внутри у меня похолодело.

– Что ты сделала с ними?

– Мама наверняка читала тебе «Спящую красавицу» Шарля Перро…

Мой рот безмолвно приоткрылся. Аврора снова говорила серьезно – улыбка на ее лице не значила ровным счетом ничего. Если она действительно погрузила более семидесяти ведьм в сон, это заслуживало восхищения в той же мере, что и осуждения. Надо же иметь такую силу!.. И такую наглость, чтобы столь своевольно распоряжаться жизнью других людей.

– Подожди… Получается, ты больше не Верховная? – уточнила я. То, что Аврора Эдлер добровольно откажется от абсолютной власти, даже в мыслях звучало смешно.

Аврора задумчиво причмокнула губами, будто распробовала собственный ответ на вкус.

– Получается, что не Верховная. Будем считать это отпуском. Мы с Тюльпаной долго воевали за Верховенство, как ты помнишь… Вот я и решила: вдруг она еще больше подобреет, если я временно одолжу ковен ей? Сейчас у меня все равно есть дела поинтереснее… Мне шестнадцать веков, и пятнадцать из них я посвятила Шепоту. Как и время, мир бежал мимо меня… А недавно выяснилось, что на свете так много того, о чем я еще не знаю! Теперь я не успокоюсь, пока не получу ответы на все свои вопросы.

Что-то подсказывало мне, что эти «вопросы» связаны с Эхоидун и ее происхождением, но спрашивать и проверять, так ли это, я не стала – Аврора все равно бы не сказала правду. После дней, проведенных в обществе Морган, она действительно выглядела воодушевленной и задумчивой… Иногда Аврора погружалась в себя настолько глубоко, что даже не замечала, как Диего зовет ее бабушкой. Это желание отправиться на героические поиски истины и вовсе выглядело противоестественным, но такова была Аврора – буря, что разражается в один момент, а уже в следующий затихает.

– Только не вздумай таскать ошейник с диббуком в косметичке! Верни его в Санта-Муэрте, – потребовала я, опасливо косясь на обруч. – Семейство Де’Траст сторожило диббука поколениями. Пусть так оно и останется.

– Ох, ты думаешь, что все закончилось, не так ли? – весело спросила Аврора, и я остановилась на полушаге, уже подойдя к двери и взявшись за круглую бронзовую ручку.

– О чем ты?

– Твой маленький милый праздник там, внизу. – Аврора ощерилась, пряча ошейник в карман платья под лисьим манто и поглаживая огненно-рыжий мех, почти сливающийся с ее волосами. – Это так прелестно, что вы отмечаете даже столь незначительные события!

– Незначительные?..

– Война для Верховной, моя дорогая, – это рутина. Вермонт – небольшой штат, но порядок всегда и везде зиждется на авторитете. Так просто, как при правлении твоей прославленной матери, уже не будет. Это ты еще не в курсе, что в Нью-Йорке творится! Только в прошлом веке я победила демона Ронове, вуивра из Гудзона и нойнтотера, который перезаражал и затопил гноем половину Буффало…

– Нойт… Что? – проблеяла я, испуганно захлопав глазами.

Аврора глумливо щелкнула языком.

– Паук – не последняя катастрофа Шамплейн, Одри. И уж точно не самая большая! То, что ждет тебя впереди, будет гораздо страшнее. Таков уж наш удел. Быть Верховной значит не знать покоя. Поэтому мы, ведьмы, так любим красивые безделушки и шелк – хоть какое-то утешение в нескончаемом кровопролитии!

Я почувствовала, как заныло в подреберье, и проглотила кислую слюну вместе с осознанием того, что Аврора права: все худшее впереди.

Но и лучшее тоже.

– Если это еще одна завуалированная угроза, то нет, я все равно не стану лгать Тюльпане, – отрезала я и, распахнув дверь, вылетела из комнаты раньше, чем Аврора успела сказать что-то еще и окончательно испортить мне вечер.

В голове была полная каша, но стоило мне сделать несколько шагов в сторону лестницы, как на сердце опустилось удивительное спокойствие. Аврора была жива и здорова, мой жертвенный ритуал на самом деле не завершился, а Sibstitisyon, наоборот, сработал без малейшего нарекания… Все случилось так, как должно было случиться, – именно этому своим молчанием всегда учила меня Зои.

Аврора, как оказалось, тоже была тем еще учителем.

– С кем поведешься, от того и наберешься, а?

Я привалилась плечом к дверному косяку, наблюдая за тем, как Морган, сидя на полу своей комнаты в ворохе одеял, играет в PlayStation, подаренную Сэмом в честь Йоля. На экране телевизора мелькали уродливые демоны, которых под эпичную музыку рубил мечом красивый беловолосый парень (как будто в жизни нам было этого мало!). Сама Морган выглядела так, как выглядят все беззаботные подростки, наконец-то дождавшиеся каникул: в пижамных штанах, с чупа-чупсом во рту и абсолютным блаженством на лице. От звука моего голоса она, однако, выронила джойстик и чуть не проглотила чупа-чупс, поперхнувшись.

– По твоей вине Аврора пожертвовала собой, а Тюльпана лишилась матери, пусть и никудышной, – начала я, затачивая свои слова, как лезвия, но по-прежнему не видя в глазах Морган какого-либо намека на слезы – только взгляд, стыдливо бегающий туда-сюда по комнате. – А ты сидишь здесь и просто… рубишься в приставку? Ох, вот это самобичевание, бедняжка!

– Одри, я…

– Цыц! А я-то все гадала, почему Диего не ломится к тебе с горой вафель в кленовом сиропе, а просит, чтобы мы тебя не трогали. Он ведь знает, не так ли?

Морган отодвинула джойстик и посмотрела на меня абсолютно невинными оленьими глазами. Может, сейчас она и выглядела как обычная девочка-подросток, но там, в лесу, она была царицей. Морган щелкала пальцами – и на Землю опускалась ночь. Морган топала ногой – и жизнь у нее в руках расщеплялась на атомы. Теперь я не сомневалась в том, что она вполне могла прикончить Паука сама, несмотря на все предостережения Авроры касательно потери контроля: просто та уговорила Морган подыграть ей. Иначе она уж точно не допустила бы такой ошибки, за которую пришлось расплачиваться жизнью кому-то другому.

И как я сразу не поняла?

– Аврора очень просила… – забормотала Морган. – Она так помогла мне, когда я боялась даже собственного отражения, что я… не смогла ей отказать.

– А перед Тюльпаной тебе не стыдно? Испортила книги Санта-Муэрте, вырвав страницы про связь диббука с памятной вещью. Разыграла весь этот спектакль в лесу, подыграла самой коварной злодейке всех времен…

– Прости, – мяукнула Морган, прижав подбородок к подогнутым коленям. – Поэтому я и не пошла на ужин! Не знаю, как смотреть Тюльпане в глаза.

– Да, я тоже не знаю, поэтому мы будем страдать вместе. Марш вниз!

Сложно было изображать злобу, когда в душе царила весна. Но вот беспокойство мне изображать не пришлось – я действительно испытала его, когда Морган вдруг произнесла, спешно вылезая из пижамы и переодеваясь в более подходящую для ужина одежду:

– Одри, я давно хотела спросить… Я ведь всегда буду ведьмой Шамплейн, да? Что бы ни случилось?

Это была совсем не праздничная тема для разговора, но и сегодняшняя ночь напоминала праздник все меньше и меньше. Нервно покрутив в пальцах брошку, которую собиралась приколоть Морган на белоснежный ажурный воротник, я осторожно спросила:

– Почему ты спрашиваешь? Я вовсе не собираюсь выгонять тебя из Шамплейн за сговор с Авророй…

– Нет-нет, я не об этом…

– Тогда о чем? Морган, что бы ты там себе ни надумала, но Шамплейн – твой дом, а ты – часть моей семьи. Никто никогда не отвернется от тебя, даже если ты сама отвернешься от нас.

– Я не отвернусь! Никогда! – воскликнула Морган в запале. – Просто… Возможно, мне придется уйти однажды.

– Куда?

– Не знаю. – Морган облизала пересохшие губы. – Каждый раз это новые места. Они являются мне во снах, как и люди. Точнее, ведьмы. Самые разные… Зовут меня, просят о помощи, а затем исчезают. Я не хотела рассказывать, пока мы не разберемся с Пауком, чтобы не добавлять вам хлопот. Сны начались после того, как я убила Дария.

Что же… Как и говорила Аврора, все самые крупные проблемы лишь впереди.

– Цветы опадают тогда, когда приходит их время, – ответила я мягко, пригладив беспорядок на голове Морган расческой, поднятой с туалетного столика. Непослушные локоны напоминали пшеничные колоски. У меня ушло почти десять минут на то, чтобы подхватить их и скрепить нефритовыми заколками. – Мы обязательно разберемся и с твоими снами, и с предназначением Эхоидун, и с границами твоей силы. Аврора ушла, но твое обучение только начинается, так что этим ведьмам из твоих снов придется немного подождать. Ничего страшного, справлялись же как-то три тысячи лет до этого. Сейчас ты прежде всего должна думать о себе, цветочек.

Морган хихикнула, но, кажется, успокоилась. Ее действительно ждала удивительная жизнь, и я собиралась сделать все, чтобы эта жизнь не была похожа на мою. Чтобы Морган всегда нашлось где спать и что есть, чтобы она никогда не душила слезы подушкой и чтобы не боялась просить о помощи. В конце концов, быть Верховной означает не только бороться и топить врагов в их собственной крови. Быть Верховной – это значит заботиться о других.

– Давай расскажем Тюльпане правду через… парочку недель, – дернув меня за рукав, попросила Морган перед самым выходом из комнаты. – Умоляю! Я поклялась Авроре!

– На крови?! – ужаснулась я.

Морган покачала головой:

– Нет, на мизинчиках, но это тоже серьезно!

– Ладно, – сдалась я, закатив глаза. – Но расскажешь ей все сама!

Морган часто-часто закивала головой. Из столовой тем временем вовсю доносился звон посуды и смех. Спустившись, я подтолкнула Морган к арке, а сама сказала, что присоединюсь позже, и тихонько закрылась в чайном зале. Мой ковен заслуживал семейного ужина за клубничным вином и шутками. Я тоже заслуживала… Но раз взялась решать насущные проблемы, то надо решить их все до последней.

– Ведьма-ведьма, пой со мной… Сегодня ты… Черт, как там было у Тюльпаны? Хм, может, если изменить ритмику…

Я не заметила, как начала бормотать себе под нос, разложив на кофейном столике нотную тетрадь с нелинованным блокнотом, где еще в ковене Завтра училась рифмовать слова, пытаясь обуздать строптивый дар сотворения. Как и тогда, сейчас у меня выходила полная чепуха – набор слов, лишенный смысла, а порой и художественной красоты. Сосредотачиваясь под треск зажженного камина, я зашторила окна, чтобы спрятаться от рассвета, и погасила все лампы. Нужно было остаться в полной темноте, ведь по какой-то неведомой причине в моей жизни все самое прекрасное всегда рождалось из мрака. Поэтому, раскачиваясь в такт мокрому снегу, барабанящему по окнам, я щекотала перьевой ручкой свой нос и тихонько размышляла.

– Почему ты здесь?

Я ожидала, что первым меня найдет Коул, но нет – это была Тюльпана.

– Сэм налил Коулу два бокала вина, так что он уже в отрубе наверху, – пояснила она, как всегда прочитав мои мысли, и сложила руки на груди, остановившись в дверях. – Так что ты делаешь?

– Хочу закрыть гештальт.

– Ты пытаешься придумать, как вернуть Ферн ее магию?

Я кивнула, кожей чувствуя немой упрек Тюльпаны.

– Я обещала… Ферн ведь сдержала свое слово. Даже вышла против Паука с одним ножиком! Знаю, это риск, но чем я лучше Ферн, если обману ее? К тому же я не думаю, что она все еще представляет для нас угрозу. Все, кому она хотела отомстить на самом деле, уже давно мертвы.

Тюльпана испустила тяжелый вздох – так вздыхают матери, когда их непоседливое чадо все-таки сделало сальто с высокой горки и разбило нос. Обойдя меня по кругу и отодвинув кофейный столик, Тюльпана сковырнула ногтем дощечку в полу и выудила из-под нее маленькую плетеную куколку.

– Вот. – Она буквально кинула в меня куклой. – Скажи Ферн, чтобы сожгла ее, и сила вернется.

– Ты это серьезно?!

Я смахнула локтем все тетради со своими никчемными закорючками и вцепилась пальцами в куклу из обрывков пряжи. Она выглядела просто ужасно: с круглой топорщащейся головой, разметанными руками, больше похожая на бесформенный клубок нитей. Пряжа была жесткой на ощупь и желтой, как солома, и я вспомнила, что точно такой же была и та пряжа, которую мы растягивали с ведьмами Шепота вокруг Ферн, заманив ее в центр колдовской паутины. Мы тянули нить за нитью, передавали пряжу друг другу и вязали на ней заговоренные узелки. Мы резали магию Ферн по кускам, забирали крупица за крупицей, пока не опорожнили ее окончательно…

– Да, но мы не успели затянуть последний узел, – сказала Тюльпана, садясь рядом со мной на диван. – Поэтому кокон, в который мы заточили магию Ферн, еще можно расплести. А чтобы этого не произошло случайно, мне пришлось спрятать остатки пряжи, сделав из них куклу. Сейчас эта кукла – единственное, что стоит между Ферн и ее мечтой снова стать ведьмой.

– Почему ты не рассказывала?

– Привычка. – Тюльпана виновато потупилась, поставив локоть на спинку дивана и играя с фибулой в волосах. – Твоя излишняя доброта все еще пугает меня. Но теперь кукла твоя. Делай с ней что посчитаешь нужным, Верховная.

Тюльпана мимолетно погладила меня по руке и, собрав с пола разбросанные тетради, вышла из чайного зала, оставляя меня наедине с необходимостью принять важнейшее в жизни решение.

Впрочем, я приняла его уже давным-давно, а если бы передумала, то постыдилась бы носить фамилию Дефо.

– Теперь мы в расчете.

Ферн что-то выронила из рук, застигнутая врасплох, – да уж, без магии она действительно стала той еще трусишкой! Весь дом давно погрузился в тишину, и даже Гидеон, не отлипающий от нее весь вечер, уже спал в гостиной в обнимку с Баксом. Лишь Ферн копошилась в коридоре на первом этаже, зачем-то исследуя шкаф со старым тряпьем. Однако она быстро забыла о своем занятии, когда я вручила ей маленькую куколку из пряжи.

– Что это? – Ферн скептично приподняла бровь. Держала она куколку на расстоянии вытянутой руки – видимо, боялась, что я подложу ей порчу.

– Твоя магия, – ответила я, поправляя лямку ночной рубашки, в которую уже успела переодеться: мне хотелось поскорее разобраться с долгами и тоже лечь спать. – Сожги куклу, и все станет как раньше.

– Как раньше?..

Ферн молчала почти минуту, а взгляд ее, недоверчивый, прыгал с куклы на мое сонное лицо и обратно. Дернув за бархатный шнурок, она зажгла угловой торшер и поднесла куклу к лампе, чтобы хорошенько ее рассмотреть. Свет упал на шрамы Ферн, змеящиеся по ее открытым плечам, и на потрепанный рюкзак, спрятанный под вешалкой.

– Хм, надо же, – прошептала Ферн. – Ты и правда сдержала обещание.

– Да, я ведь не ты. До сих пор этого не поняла?

– Поняла. Поэтому и пришла в Шамплейн накануне Йоля.

Ферн шмыгнула носом и стиснула куклу в кулаке. Затем она покачала головой и обошла меня, направившись к лестнице.

– Ты что, не планируешь ее сжигать? – нахмурилась я и ткнула пальцем в открытые настежь двери чайного зала. – Я там специально камин оставила…

– Спасибо, но мне некуда больше спешить. – Ферн остановилась на ступеньках и улыбнулась уголком губ. – Сожгу позже… Как-нибудь потом. Сейчас я просто хочу поспать.

– Хм, ладно. Ты… – Я замялась, пытаясь придумать, что сказать напоследок. Этот момент лучше всего подходил для прощания: только мы вдвоем, друг напротив друга, как в самом начале. Лунный свет, преломленный витражными окнами, расписал лицо Ферн павлиньими красками, но взгляд ее оставался бесцветным. Я не надеялась услышать от нее извинения, но и враждовать больше не видела смысла, поэтому… – Мне жаль, что все так получилось.

– Мне тоже жаль… Очень…

– Уже придумала, чем займешься дальше?

– Не переживай. Я определенно начну с того, что исчезну из твоей жизни. – Ферн отвернулась, задумчиво наблюдая за тем, как снег оседает на витраже окон и тут же тает от тепла, что источал дом, вновь полный умиротворения и жизни. – Клянусь тебе, Одри, ты больше никогда меня не увидишь.

– М-м… – я замычала, смакуя эту мысль. – Звучит просто чудесно!

Ферн усмехнулась и, даже пожелав мне спокойной ночи, поднялась наверх. Мы разошлись по комнатам. Я забралась под руку сопящему Коулу и сладко заснула в его объятиях, наконец-то не страшась завтрашнего дня. А утром, когда все проснулись, в память о Ферн остался лишь голубой ободок, забытый на кухонном столе. Вместе с ней пропал походный рюкзак Исаака, с которым тот путешествовал в Санта-Муэрте, вчерашние салаты, пара моих любимых платьев и тысяча долларов из заначки Сэма под матрасом (из-за чего он так ругался на недавно выученной латыни, что чуть не призвал Баала). Я не винила Ферн – в конце концов, теперь мы поменялись местами. Но ей всяко было лучше, чем мне когда-то: она была свободна, и ей не от кого было бежать, кроме самой себя.

Так дни потянулись своим чередом – обычные колдовские будни, которых полно в жизни каждой ведьмы. Коул снова начал пропадать в полицейском участке, разгребая тот хаос, что создал Тимоти Флетчер не только в жизни простых вермонтских семей, но и в документах с уликами. Зои аккуратно «подметала» их, как хлебные крошки, накладывая морок на то, о чем знать человеческим стражам порядка было необязательно. Морган и Диего каждый день тренировались в оранжерее, а Исаак вечно пропадал на лекциях, вновь устроившись профессором в университет Вермонта. Он окончательно расстался с проклятыми часами, вернув их в мою шкатулку на хранение, а вместе с тем расстался и с призраками прошлого. В последний раз, когда я заходила отнести ему ланч, он мило беседовал с очаровательным деканом мисс Филлипс и очень усердно краснел.

Помимо того что Тюльпана при помощи маятника и доски Уиджи отыскала новый очаг фэйри в лесу Вермонта и пару оборотней, снова поднявших переполох в Саут-Хиро, весь январь прошел спокойно. Этот месяц был наполнен ароматом свежеиспеченного яблочного пирога, мятного чая и полыни, что тлела в вазонах по углам дома, источая защиту. Каждую ночь я заново зажигала ее, а затем садилась за письменный стол и продолжала биться над тем, чтобы сдержать еще одно обещание. Последнее… И самое важное.

– Стой, подожди, Гидеон!

Тот как раз выносил из особняка ящики с рассадой томатов и болгарского перца, которые Коул закупил на берлингтонском рынке для восстановления фермы и привез Тюльпане для ускоренного взращивания. В последнее время Коул только и делал, что осыпал Гидеона подарками и собственным вниманием. Они проводили вместе минимум три дня в неделю: один день Коул помогал Гидеону по дому, второй – закупал ему продукты и ухаживал за парочкой новоприобретенных лошадей, а на третий вывозил брата в город или к нам в гости, чтобы разнообразить его нелюдимый досуг. С «эмоциональностью» Гидеона было сложно сказать, рад он такому сближению с Коулом или нет, но зато точно была рада я, ведь их семья наконец-то соответствовала значению этого слова.

Дождавшись, когда Гидеон поставит ящики с рассадой в багажник, я перехватила в зубы только-только дописанное заклятие и помчалась к нему. Удивительно, но то была не нотная мелодия и даже не песня, а всего несколько строк, до того пронзительных и сильных, что я чувствовала – они сработают даже лучше моей скрипки. По крайней мере, должны сработать, ведь другого исхода я себе не прощу.

– Ветер, вестник и огонь… – прошептала я раньше, чем Гидеон обернулся, и накрыла ладонью его кудрявый затылок. – Крик души и боль времен. Плени тот рок, что изменил судьбу, как пленил он то, что было дорого ему…

Гидеон вдруг перехватил мою руку и сбросил ее с себя, прервав заклятие на полуслове. Вокруг зеленых глаз разошлись грубые морщинки, когда он сказал:

– Не надо.

Мне будто дали оплеуху.

– Ты… разговариваешь! – воскликнула я. – Как давно?!

– То, что я не разговариваю с вами, не значит, что я не могу разговаривать вообще.

Гидеон захлопнул багажник с рассадой и молча забрался в джип, чтобы дождаться Коула. В голове у меня кипело, как в котелке. Все это время Гидеон был здоров? Или выздоровел, потому что время пришло? Он не мог разговаривать, потому что не был готов или просто… не хотел?!

Впрочем, это было не единственное, что меня интересовало. Не меньшее любопытство вызывал шестигранный фиолетовый сталактит, болтающийся на серебряной цепочке на шее Гидеона, который я заметила, когда он наклонялся к багажнику. Кристалл, лежащий в ямочке у него под ключицей, пульсировал мягким зернистым светом в такт его сердцебиению, прикрытый воротником рубашки. Такой же кристалл однажды провел меня через несколько штатов в Лас-Вегас, где ждала Ферн, и такой же кристалл когда-то использовала Тюльпана для связи с ней. Мне бы стоило забеспокоиться… Но почему-то я испытала лишь облегчение и подмигнула Гидеону в боковое зеркало, зная, что он увидит.

– Представляешь, Гидеон нас всех провел!

Я ворвалась в дом, красная от обиды и гнева, но замолчала, увидев Зои. За ее спиной стоял чемодан на колесиках, а сама она застегивала плащ возле зеркала, пропустив несколько пуговиц, когда заметила меня. Из-под кашемировых рукавов выглядывали золотые браслеты, а волосы были забраны под пестрый красный платок, расписанный батиком. В прошлый раз я видела ее в таком полном обмундировании, когда она уезжала в Новый Орлеан…

– Куда это ты?

– Ты и сама знаешь, – ответила Зои. Она была права.

Вчерашний сон уже все мне рассказал. Окна поезда, уносящегося вдаль, и отражающие лучи закатного солнца. Свет обтачивал два силуэта, держащиеся за руки. Этот самый платок выглядывал из-за мужского плеча, а желтые глаза с узкими зрачками медленно возвращали себе истинный карий свет по мере того, как поезд приближался к черте родного города.

Я надеялась, что сон был просто сном, но…

– Твой дар прорицания крепнет, – улыбнулась Зои, подходя ко мне вместе с чемоданом. – Это хорошо.

– Ты не вернешься, – не то спросила, не то констатировала факт я, и та горечь утраты, которую я испытывала в видении, снова обрушилась на меня, только уже по-настоящему. – Ты ведь знаешь, что Морган давно простила тебя! И Сэм тоже. Тебе необязательно уезжать! Мой ковен – это череда ошибок, поэтому мы так сильны. Да я сама состою из них на восемьдесят процентов! То, что ты отомстила Дарию, не повод все бросать…

– Что ты, я уезжаю вовсе не из-за чувства вины! К тому же мы с Сэмом и впрямь давно помирились. Он едет со мной, Коул разве не сказал? – Зои нахмурилась, и я вдруг вспомнила ее с Сэмом ругань, доносящуюся из-за библиотечной двери накануне. Я решила, что вопли Сэма в духе «Я не наступлю на те же грабли дважды!» относятся к обману Мари Лаво, но… – Сэм боится отпускать меня в Новый Орлеан одну, – пояснила Зои, и пазл сложился. – Уж если кого-то из нас снова решат украсть, то в этот раз мы хотя бы будем сидеть в одной камере… Шучу-шучу! Не смотри так! Пора исправлять ошибки, Одри. По крайней мере те, которые еще можно исправить.

Вместе с тем как я подслушала ссору Зои и Сэма, недавно я подслушала и то, как она ворчит, перебирая кипу писем в кресле возле камина. Костяные голубки приносили их в Шамплейн один за другим, и все как одно твердили о хаосе, захлестнувшим Новый Орлеан после смерти Рафаэля. Оставшись без Верховного, ковен Вуду погряз в междоусобицах, а война внутри ковена – это гражданская война во всем городе. Для спокойной жизни обычных людей не может быть ничего хуже, чем ведьмы, делящие власть.

– Они ведь предали тебя, – напомнила я, абсолютно растерянная и не желающая мириться с новой разлукой. – Продали охотникам, как скот на убой…

– И все-таки они мои дети, – вздохнула Зои устало – так сказывался многовековой опыт, что она несла в одной половине своей души. – Рафаэль мертв, и я обязана проследить, чтобы Новый Орлеан оказался в надежных руках. В конце концов, это ведь ты научила меня не убегать от своих проблем, а встречать их с высоко поднятой головой.

– Тогда придется разорвать наш ковенант, – пробормотала я в смятении, понурив голову.

– А кто сказал, что я собираюсь перестать быть ведьмой Шамплейн? – спросила Зои, озорно улыбнувшись.

– Думаешь, можно быть Верховной, но состоять при этом в другом ковене?

– Не знаю. Почему бы нам не проверить?

Я наконец-то узнала в Зои ту безбашенную девочку, что в одиночку управлялась с грозными мафиози, содержала гадальный салон в центре Бурбон-стрит и прятала кокаин в черепушке собственной матери. Она отпустила ручку чемодана и подошла ближе, зашелестев чем-то в кармане своего плаща.

– Я знаю, ты не празднуешь Имболк, ведь в этот день погибла вся твоя семья, но… У меня есть для тебя подарок!

Я бросила невольный взгляд на календарь, прибитый над шкафом, – действительно первое февраля; день, когда Джулиан положил конец моей привычной жизни и начало нескончаемым кошмарам. Удивительно, но я больше не чувствовала вкуса желчи во рту и безмерную тоску, когда думала об этом. Прошлое осталось в прошлом, а в настоящем меня ждали новые битвы и сюрпризы.

Забрав из рук Зои сложенный пополам пергамент, я развернула его и быстро пробежалась по строчкам глазами.

– Что это?

– И это ты тоже знаешь.

– Нет… Так нельзя… Сожги это немедленно!

В груди похолодело. Я попыталась всучить Зои листок обратно, но она протестующе затрясла головой и схватила меня за плечи.

– Это вовсе не искажение магии! Не то же самое, что написала Виктория Дефо для Джулиана, нет, – зашептала Зои. Звон ее золотых браслетов отозвался в моей голове эхом, как и ее голос. – Это заклятие одного полюса. Ты просто не сможешь забеременеть мальчиком – только девочкой. Никакого насилия над природой!

– А что это тогда, если не насилие?!

– Ты что, биологию не проходила? – Зои закатила глаза и вздохнула, принявшись объяснять на пальцах: – Сперматозоиды несут две хромосомы – XX и XY. Так вот, если сперматозоид окажется XY, он просто не пройдет куда следует, а вот если будет XX, то…

– Все! – Я вырвалась, сгорая от жара, что лизнул щеки. – Я поняла, можешь не объяснять!

Зои улыбнулась, невероятно гордая собой, пока я снова и снова перечитывала заклинание. Тот разговор, что мы с Коулом откладывали на потом, не решаясь посмотреть будущему в глаза, довлел надо мной все это время. С тех самых пор, как Коул сжег родовое поместье. С тех пор, как Тюльпана рассказала мне о своем сыне Генри в парке аттракционов Лас-Вегаса. С тех пор, как я познакомилась с Коулом Гастингсом и поняла, что ведьма влюбилась в человека.

Но все проблемы вдруг разрешились в один момент. Только что.

– Ты не будешь смотреть на то, как твои сыновья умирают раньше тебя, – прошептала Зои, нежно взяв мои руки в свои. Пальцы, как и листок в них, дрожали. – Ты не будешь гадать, прервешь ли свой ведьмовской род, если не понесешь девочку. Никаких рисков. Никакой неопределенности. Вы с Коулом без труда возродите род ведьм Дефо, когда для этого придет время. Вместе. А коль захочешь однажды и для рода Гастингсов наследника родить… Что ж, плюс в заклятии всегда можно сменить на минус!

– Как ты это сделала? – спросила я благоговейным шепотом. – Я думала, дар сотворения не предназначен для таких вещей. Как ты…

– Я Мари Лаво, – произнесла она впервые вслух. – Я уже давно не та, что прежде, и былого величия мне не вернуть… Но еще я и Зои Саламандра – моя собственная наследница, чье величие лишь впереди. Может, я и забыла, как владеть восемью дарами, кроме стихий, прорицания и метаморфоза, но твое упорство вдохновляет. Пришлось тоже не спать ночами и осваивать созидание заново, но… Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой, Одри Дефо.

Зои погладила меня по щекам, и я не сразу поняла, что она утирает мои слезы. Затем она ойкнула от того, как сильно я стиснула ее в объятиях, и засмеялась, насильно разворачивая меня к парадной двери.

– Кстати, Коул просил передать, что ждет тебя на пирсе, – сообщила она заговорщическим шепотом. – Поспеши!

Метка на моем запястье была незыблемой и прекрасной, поэтому я и так знала это. Но тем не менее гадала, что он забыл там в такую погоду? Как-никак в Шамплейн в феврале все еще не покупаешься. Зато пирс идеально подходил для уединения со своими мыслями… Или для честного разговора тет-а-тет.

Впрочем, теперь я была к нему готова.

Укутавшись в старое шерстяное пальто Коула, затертое до дыр, я выскочила на улицу. Морган и Диего все еще практиковались в оранжерее – я видела всполохи янтарного свечения, от которого дребезжали стекла, а грушевые деревья начинали плодоносить раньше срока. Видела я и другой силуэт – с оформленными изгибами и белоснежной копной волос, бродящий по третьему этажу и явно готовящий какую-нибудь зубодробительную порчу для родной матушки. Когда Морган рассказала Тюльпане, что та жива, ее счастье длилось всего минуту… А затем Тюльпана схватила Лемегетон, открыла страницу с призывом герцога Валефора и села разрабатывать план мести. Ничего не меняется в семье Эдлер.

Лес вокруг Шамплейн дремал, подсвеченный ласковым солнцем и блуждающими огоньками, за которыми гонялся Монтаг забавы ради. Вернув себе былую стать и размеры мустанга, он подмигивал мне из-за деревьев рубиновыми глазами, проносясь мимо в поисках дичи. На его боках прибавилось шрамов, а одно ухо и вовсе отсутствовало… Но зато с таким защитником я уж точно могла спать спокойно.

Земля, еще мерзлая, хрустела под ногами. Я спустилась с холма и ненадолго задержалась возле стесанного надгробия из шафранового гранита. Могила брата, очищенная от грязи и слякоти, сверкала, как оникс. Я мимолетно прошлась пальцами по трикветру, выбитому в камне, и по имени Джулиан Роберт Дефо прошлась тоже – оно появилось рядом совсем недавно. Но заслуженно.

На берегу мне пришлось выставить ладонь козырьком, чтобы не ослепнуть: в свете полуденного солнца все озеро переливалось, как ожерелье из жемчуга на моей шее. Песок буквально светился, а оттаявшая вода напоминала серебро. Коул стоял на самом краю пирса, починенного Гидеоном за время его пребывания в Шамплейн. Крепкий, из цельного бруса пирс легко выдержал бы любой вес, но висел над водой так низко, что та почти лизала Коулу носки сапог. На нем не было куртки – только свитер. Лопатки и мышцы ходили туда-сюда под тканью, даже когда он стоял неподвижно, а руки лежали в карманах. Сам же Коул смотрел на безмятежное озеро и даже не обернулся, когда услышал скрип мокрого дерева под моими шагами.

Я молча встала рядом – так близко, что почувствовала запах чабреца и жженого сахара, который всегда держался на его коже. Сейчас был лучший момент, чтобы поднять животрепещущую тему, и, сжав в кармане пергамент Зои, я принялась подбирать слова.

«Помнишь ту ночь, когда ты вернулся вместе с Джефферсоном? Когда я подсматривала за вами…» Или, может быть, лучше сказать: «Ты же знаешь, что магия наследуется по гендерному признаку?» А может, просто вытащить листок да и…

– Выходи за меня.

Я повернула голову и посмотрела на Коула, подставляющего лицо озерным брызгам, поднятым ветром. Капли блестели на веснушчатой коже, как алмазная крошка, – драгоценности, рассыпанные вокруг мягких губ и на переносице вместе с родинками и веснушками. Коул был прекрасен в этот миг, как тот океан, мимо которого мы проезжали в Мексике. Я не могла налюбоваться им из окна, а сейчас я не могла налюбоваться Коулом. Оба они были дикими, непредсказуемыми, неугомонными. Океан был невероятным – и Коул Гастинг был невероятным тоже.

Глядя на него, я всегда слышала музыку скрипки. Когда мы только познакомились, струны были порваны, и музыка лилась рваная, болезненная. Но чем больше струн я сшивала, тем ровнее она становилась. Теперь мелодия Коула стала бархатной, медовой, по-прежнему импульсивной, как он сам, но гармоничной. Под эту мелодию мне хотелось петь. Особенно звонкой она становилась, когда Коул улыбался. Он улыбался и сейчас, выжидающе глядя на меня из-под опущенных темных ресниц, наверняка замечая то клокочущее смущение, которое окрасило мое лицо в красный и которое заставило меня сказать:

– Ты с ума сошёл.

– Выходи за меня, Одри, – повторил Коул упрямо.

– Это… слишком неожиданно.

– Да ну? Я же пытаюсь сделать тебе предложение с самого Йоля!

Я ойкнула, но мысли в голове разбегались, как аквариумные рыбки. Все, о чем я могла думать, – это о том, как жарко мне в десятиградусную погоду и как близко подошел Коул, когда подхватил меня под локоть, не дав оступиться с пирса от нагрянувшего головокружения.

– С тех пор я не решался попробовать снова, – признался он, и румянец цвел на его щеках, как и на моих. Несмотря на это, говорил Коул уверенно, даже не запинаясь, как раньше. – А после того, как мы расправились с Пауком, все думал, как выбрать подходящий момент… Столько работы из-за Флетчера свалилось… Хотел пригласить тебя в воскресенье в тот ресторанчик на Роуд-сквер, где мы прошлой весной перед океанариумом были, помнишь?

– Это там, где я объелась блинчиков с клубникой и маскарпоне? – проблеяла я пискляво.

– Да, – вздохнул Коул. – Там.

– Так почему не пригласил?

– Зои сказала не медлить. Она напомнила мне, что идеальных моментов не бывает… Зато бывают идеальные воспоминания. Я люблю тебя, Одри. Я дал клятву, что буду служить тебе до конца жизни. Клятва бракосочетания не идет ни в какое сравнение с этим, но… Я хочу дать и ее. Если хочешь и ты, конечно.

– Пять детей, – выпалила я внезапно, и Коул, держащий меня под поясницу так, что я бы в любом случае не смогла вырваться, растерянно заморгал. – Это как минимум, а в идеале штук десять. Столько мне как Верховной нужно будет родить, чтобы восстановить ковен. Это ответственность. И как бы… Это будет тяжко, знаешь. Шамплейн превратится в детский сад.

– Я люблю детей, – возразил Коул так невозмутимо, будто мы всего-навсего планировали, где провести уик-энд. – Если тебя смущает иное… То, что у нас могут родиться сыновья и они будут лишены магии… Мы ведь придумаем что-нибудь, правда? Я не хочу верить, что Джефферсон был прав! Не хочу признавать, что мы не можем быть вместе так долго, как этого хотим, и что у нас нет будущего только из-за чертовой природы! Пожалуйста… – Его умоляющий шепот порезал мне и губы, и сердце, когда Коул наклонился так низко, что почти опустился передо мной на колени. – Скажи, что ничего не боишься, как не боюсь я. Пусть хоть пятнадцать детей или тридцать! Я на все готов!

Я спрятала пальцы под пояс платья и забралась ими в кармашек со сложенным листком. В тот миг я поняла, что, не будь Зои, этот разговор на пирсе обернулся бы еще одной трагедией в моей жизни.

– Я ничего не боюсь, – сказала я то, что Коул так жаждал услышать, и обхватила ладонями его засиявшее лицо. – Есть один способ, который позволит нам заводить только девочек. На такое ты тоже согласен?

– То есть у нас будет как минимум пять дочерей? – уточнил Коул с полушутливой улыбкой и шагнул вперед. Но между нами и так не оставалось расстояния, поэтому он буквально вжал меня в себя, и мы вместе накренились к краю пирса. – Пять маленьких прелестных ведьм, вокруг которых вечно распускаются цветы и иногда воспламеняется мебель? Тогда тем более выходи за меня!

Я прыснула со смеху и вдруг поняла, что мне больше нечего было сказать Коулу, кроме одной-единственной вещи.

– Ты помнишь, какой сегодня день? – спросила я, и Коул сощурился, мысленно перебирая даты, пока не нашел нужную. Лицо его вытянулось, а ладонь так сильно хлопнула по лбу, что тот налился бордовым.

– О боже… Вот я идиот! Сегодня ведь Имболк. В этот день ты лишилась родных, а я…

– Нет, Коул. – Я нежно улыбнулась ему. – Сегодня день, когда ты сделал мне предложение, а я сказала «да».

Он раздвинул пальцы, прижатые к глазам, чтобы нерешительно взглянуть на меня сквозь просветы в них. Прежде я думала, что уже видела Коула счастливым – например, когда он урывал яблочный пирог по скидке или гладил Штруделя, но нет – его истинное счастье выглядело совершенно иначе. Щеки горели, но куда ярче горели глаза – теплые, как какао, и красивые, как сами звезды. Обветренные губы безмолвно приоткрылись, ресницы задрожали, а под скулами пролегли очаровательные ямочки. Затем Коул крепко взял меня обеими руками, наклонился, рассматривая мое лицо так, будто увидел его впервые. Отчасти так оно и было – мы впервые смотрели друг на друга, будучи абсолютно свободными от всех оков и препятствий. Так выглядело обладание. Привязанность. Долгожданный узел на тех нитях судьбы, что связали нас еще до нашего рождения.

– А где, кстати, мое помолвочное кольцо? – ехидно поинтересовалась я, увернувшись от поцелуя Коула, чтобы немного его подразнить.

Коул усмехнулся и кивнул куда-то вниз:

– На твоем пальце. Вот уже три месяца.

– О…

Это все, что я успела сказать, озадаченно поднеся к глазам собственную руку с пришитым черно-синим пальцем и безупречным розовым жемчугом на нем. А уже в следующий миг Коул все-таки поцеловал меня, да так крепко, что я забыла, как дышать. Колени у нас обоих подкосились, и мы неуклюже завалились на бок, падая с пирса прямиком в озеро.

Вода оказалась ледяной, но в моей жизни не было дня теплее этого.