Глава 15 Желтые глаза

Сидор

Изба, наполненная ночным сумраком, свистела, подхрапывала, поскрипывала. Семейство спало, а от меня сон сбежал, будто мы разругались в пух и прах. Во взвинченном сознании чередой неслись мысли – понятное дело, о ком.

Вот ведь заноза-то! Перевернулся на другой бок, не в силах уснуть. На губах сама собой расплылась улыбка. Никак не могу прекратить думать об этой новенькой, Веронике. Всегда держался от девчонок подальше, ведь от любви одни беды, как ни крути. Позубоскалить мог, на танцульках пообжиматься, так кто ж того не делает? Но на что-то серьезное раскрутить ни одна не смогла. Глухо в душе было.

А эта… Другая она какая-то Когда еще из воды ее тянул, в лицо глянул – белое совсем, ни кровиночки, но нежное такое, как цветок. Губки бантиком, зубки жемчужинками. Хрупкая, неземная какая-то. Хотелось смотреть и смотреть. Нет, любоваться!

Хотя такой милой она оставалась, лишь пока в себя не пришла. Еще глаза не открыла, а мне тут же прилетело в лоб. Неожиданно, больно, да так, что реально будто искры посыпались! Потом, едва пообвыкся, как моя «утопленница» упала, и опять мне по лицу досталось, ни за что, ни про что! Ну да ладно, глаз не вытек, и хорошо. А расцарапанной рожей не напугать. Разве что Алунита испереживается.

Пока промаргивался, эта егоза уже удирать надумала. В мокром платье, конечно, далеко не ушла. Но упорство показала редкое. Догнал, поуговаривал, результата, конечно, никакого ровным счетом не добился. Думал уж отпустить и присмотреть издалека, чтобы подсобить, когда опять в проблему вляпается. Глядишь, тогда посговорчивее станет. Но не успел – змея помогла, тяпнула ее в ногу.

Барышня, ясное дело, сразу в обморок рухнула и тут же стала снова милой и красивой. Яд я из ранки отсосал, дело нехитрое. Заодно ножкой полюбовался – стройной, тонкокостной, будто у козочки. Но это мельком. Стрекозу на руки схватил и бегом к тете Рине, чтобы подлечила.

«Утопленницу» спасли, а вот меня, похоже, уже не вылечить. Думаю только о ней. Ноги сами несут к дому знахарки. Когда вижу дерзкий взгляд и усмешку Вероники, внутри все тает.

Неужели влюбился? Вот только этого не хватало!

Тяжело вздохнув, перевернулся на другой бок.

- Чего ворочаешься, как дурной медведь в берлоге? – прошипела мать, высунувшись с печки, где спала с больным Степашкой. – Сам не спишь, и малышей сейчас перебудишь. – С укоризной глянула на меня.

- Просто не спится, - буркнул в ответ, встал с лежанки у стены, глотнул из кувшина, стоявшего на подоконнике, и тут же сам себе мысленно напомнил возмущенным голоском Алуниты: «Не дуй из горла! В чашку налей, пакостник, сложно, что ли!»

- И чего же это вдруг бессонница на тебя напала? – мама осторожно, стараясь не шуметь, спустилась с печки и подошла ко мне. – Сид? – рука легла на мое плечо. Глаза пытливо заглянули в лицо.

- Мам, что случилось промеж вас с отцом? – вдруг бухнул я, почувствовав ночную вседозволенность.

В темноте всегда почему-то кажется, что все можно, и своим интимным поделиться, и про чужое запретное выспросить.

Но это иллюзия.

- Тебя родительские дела не касаются, - сухо обронила мать и, взяв чашку, наполнила ее водой.

- Только это и слышу с тех пор, как ты турнула батю из поселения, - внутри взвилась знакомая обида и ярость. – Так и будешь тайны разводить? Не надоело? Я ж не маленький уже!

- А ведешь себя как дите, - она устало вздохнула. – Ложись спать, Сидор. Хватит.

Ушла обратно на печку, я плюхнулся на жесткую лежанку. Скрипнул зубами и долго еще не мог уснуть.

А когда все ж таки забылся сном, тут же проснулся от того, что хлопнула дверь и оттуда повеяло холодом. Просыпаться не хотелось, но подумал, что Степка опять, может, залунатился. У него бывает. Он и простыл после того, как ночью усвистал в поле, по росе босиком пробежался. Мы с матерью ловили. Так шустро драпал к Черному лесу, будто звал его кто туда, не иначе.

Я встал, на печку глянул, брат сладко спал. К счастью, после мази Петрины дыхание его почти наладилось, да и кашля бесконечного не стало. А вот матери рядом с ним не было. В туалет встала? Но нет, в закутке лишь темнота свернулась калачиком. Зато шаль мамкина не висела на крючке у выхода, которую мама обычно накидывала, выходя в сени или спеша заглянуть к скотине.

Куда же она посреди ночи собралась?

Стараясь не шуметь, выскользнул во двор. Холод обнял колючим ознобом, словно хотел обратно в тепло затолкать. Я поежился, вслушиваясь в ночь. Сонно щебетали какие-то птахи. Ветер поигрывал листвой. Где-то вдали лаяли псы, выбешенные ссорой котов, что орали дряниной, деля территорию. Ничего необычного. Где же мать?

Шорох из палисадника стал ответом. Я подошел к приоткрытым воротцам. До слуха долетел шепот. О чем говорили, не разобрал, но понял, что второй голос был мужским.

Открытие отрезвило, как ведро ледяной воды на голову, заставив замереть и будто врасти ногами в землю. Могу понять, что с отцом у матери что-то не срослось, поломалось, разошлись и разошлись, все ж бывает. Но по ночам на свиданки бегать к другому мужику? Это ниже моего понимания!

Я толкнул калитку, кипя злостью и желая начистить рыло ухажеру матери. Отхожу по ребрам так, чтобы уполз отсюда, харкая кровью, и напрочь позабыл дорогу обратно!

- Другую выбери, - долетел до меня голос матери.

- Хочу эту, - возразил низкий, хрипловатый мужской голос.

- Эта непростая девица, зачем она тебе сдалась?

- Я выбрал! – коротко отрезал.

О чем они? Вперил взгляд вперед. В темноте, что еще и яблони усиливали, ничего было не видать. Лишь среди веток глаза желтые мелькнули. Яркие, будто сова на меня пялилась, да со странным зрачком. Но моргнул, и все пропало, будто и не было. Лишь мать одиноко стояла у ствола дерева.

- Ты что тут делаешь? – тут же поинтересовалась строго.

- У тебя могу то же самое спросить! - бросил в ответ.

- Мал еще у матери отчета требовать! – она повысила голос. – Марш спать! – скомандовала, будто Степка перед ней, а не я.

Сжал кулаки от бессилия, сорвал с веревки высохшую рубашку и портки, натянул и пошагал прочь от дома, в ночь. Сам не зная, куда и зачем иду.