Глава 19

Это была неделя рая. Он продлил это безумие на целую неделю. Если бы мог, заперся бы там на месяц, а то и на полгода. Она порывалась уйти. Дня через два, говорила, что ей надо… что надо хотя бы поговорить с Джонни, который вот-вот должен был уехать.

— Нет. Я не пущу тебя к нему. Говори по телефону. При мне.

— Так не делается! — глаза сверкают, а ему хочется сейчас же поставить ее на четвереньки и взять сзади, чтоб замолчала. Чтоб больше не говорила о своем Джонни. Вообще не говорила при нем о других мужиках. Чтобы стонала для него и под ним. У нее это получается очень хорошо и пронзительно. Так хорошо, что самый надрывный стон срывает его самого в бездну.

— Как не делается? Хочешь трахаться с ним перед отъездом? Соскучилась?

Больно сдавил ее руки, притягивая к себе, но девчонка уперлась руками ему в плечи.

— Это ты можешь лгать своей жене или прятаться от нее, ты можешь вот так со мной закрыться от всего мира, а потом вернуться к привычной жизни. У меня все не так. Понятно?

— Я развожусь с ней.

Замерла, глядя ему в глаза.

— Что?

— Что слышишь — я развожусь с Каролиной. Она уже получила документы от моего адвоката. Пару дней, и я стану свободным.

— Разводишься? — как-то с недоверием спросила и попыталась снова освободиться. — Зачем разводишься?

— Чтобы быть с тобой, Нина. Быть столько, сколько хочу! Такой ответ тебя устраивает?

Сколько недоверия в ее глазах, отрицательно качает головой.

— Не устраивает.

— Почему, черт тебя раздери?

— Потому что мне нужно, чтобы ты был со мной столько, сколько хочу я…

И невинно взмахнула ресницами. Сучкааа. Довела его до белого каления, до дрожи своим отказом и разговорами о Джоннике сраном. Арманд застонал и набросился на ее рот, прижимая к себе, в дикой лихорадке сдавливая ее тело, плечи, спину. Ему надо было ощущать это настоящее. Трогать, сдавливать, вдыхать, чтобы поверить — у него есть счастье. Не голый секс, не выгода, не пользование, а именно счастье. Такое, о котором говорят в сопливых книгах и показывают в мыльных мелодрамах.

И он хотел Нину. Всю. Хотел ее тело, мысли, ее прошлое и настоящее. Хотел ее ресницы, волосы, короткие ногти. Хотел утром голую с нечищеными зубами, хотел даже тогда, когда она смущенно прикрывала дверь в туалете и открывала кран, чтобы он ничего из естественных потребностей не услышал… Дурочка маленькая. Его это умиляло. Все в ней умиляло и заставляло глупо улыбаться.

И то, как маленькие пальчики задирают его футболку, гладят его грудь, живот, тянутся к ремню на штанах, а он терзает ее губы, не отрываясь ни на секунду.

— Я и так с тобой, Ниниии…

Задирает ее лифчик наверх, к шее, высвобождая грудь, чтобы сжать двумя ладонями, натирая ими соски. Его вело от прикосновения к ее телу. От ощущения кожи, от запаха волос. Арманд разрешил себе чувствовать. Выпустил все то, что никогда не позволял себе выпускать… только с Мати.

Прихватил ее за тонкую талию и придавил к стене. Без ласк, без подготовки. Она была нужна ему. Он испытывал горячечную потребность оказаться внутри ее тела. Жадно сдвигая трусики в сторону, засовывая пальцы себе в рот, чтобы намочить их слюной и облегчить себе первый толчок в ее лоно.

Нетерпеливо, жадно, рвано. Член рывком раздвинул стенки влагалища и врезался глубоко в ее тело. Они вскрикнули оба, глядя друг другу в глаза и сплетая пальцы.

— Ты моя, Нина… слышишь? Ты моя. Я не отдам тебя никому.

Выдохнул ей в рот и сделал первый толчок, вдавливая ее в стену, подхватывая под ягодицы и приподнимая выше.

— Поняла? Не отдам…

Кивнула и сама нашла его губы, сплела язык с его языком. А он вонзился еще глубже, доставая до самой матки. Сатанея от того, насколько она там внутри маленькая.

— Хочешь быть моей…Нина? Хочешь?

Спрашивал, лихорадочно целуя ее лицо, делая толчок за толчком.

— Пожалуйста…, — закатывает глаза и не отвечает, а ему нужен этот ответ. Необходим, как воздух.

— Отвечай! — прихватывая ее за волосы и оттягивая голову назад, заставляя открыть глаза.

— Хочешь?

— Нет!

Остановился, всматриваясь в раскрасневшееся лицо с пьяными глазами и опухшими губами.

— Лжешь? Ты ведь лжешь?

— Даааа, — на выдохе, приподнимается, удерживаясь за его плечи, и опускается на член до упора.

— Сучка….маленькая сучка, — кусая ее за губы и начиная долбиться так быстро, что она бьется головой о стену и выгибается от глубины и силы проникновений. — Скажи, что хочешь…говориии.

Безжалостно пронзая, вдавливая в стену, кусая так, что оба стонут — он от болезненного удовольствия, а она… черт, он хочет знать, от чего стонет она.

— Говори! — добивая сильными толчками, всматриваясь в закатывающиеся глаза, чувствуя, как впивается ему в шею, в плечи, как начинает содрогаться, и он тут же замирает, не давая ей сорваться, притягивая к себе.

— Говориии.

— Дааа…хочу….хочу быть твоей!

И сорвать ее в пропасть, увидеть, как открылся рот в мучительном крике оргазма, ощутить, как сокращаются мышцы ее лона, вытягивая из него феерическое наслаждение.

— Вот так. Дааа. Вот так. Твою маааать…

И полетел следом за ней, сотрясаясь от судорог невыносимого удовольствия, кончая и зарываясь лицом в ее грудь, впиваясь ртом в сосок, втягивая его с силой в себя.

Перевел дух и посмотрел в ее лицо.

— Теперь поезжай к своему Джонни. Скажи ему, что между вами все кончено, и возвращайся обратно.

— А потом? Что будет потом?

— Потом…потом мы заживем все вместе. Ты, я и Мати.

— Так просто?

— Что в этом сложного?

Опустил ее на ноги и посмотрел, как она поправляет юбку, собирает волосы в хвост. Ему действительно казалось, что это просто. Он хочет быть с ней, она хочет быть с ним. Что может мешать? Закончится суд, и они уедут куда-нибудь вместе.

— Не знаю… Все так быстро.

Прошла по коридору в ванную, а он за ней, не дал закрыться внутри, придержал дверь, глядя, как она плеснула холодной воды в лицо.

— Должно быть долго? Хочешь месяцы ухаживаний, цветы и подарки?

— Нет.

Он шутит, а она отвечает серьёзно. Видно, как нервничает, и он тоже начинает нервничать. Эти пространственные ответы сводят с ума.

— А чего ты хочешь? Мы взрослые люди. Ты не замужем, я развожусь…

— Вначале разведись.

Шагнул к ней в ванну, но она увернулась от объятий.

— Боже… дай мне помыться. Должно же быть что-то интимное, что я сделаю сама без твоего присутствия.

Щеки вспыхивают пламенем, и ему хочется их зацеловать.

— Не должно.

Наклонился, втягивая запах у ее ушка. Там под мочкой сильнее всего пахнет ею.

— Хочешь, это сделаю я? Вымою тебя после нас?

— Нет, — но уже улыбается. Он чувствует, как она улыбается. Ему даже не надо это видеть.

— С мылом… натирая все твои местечки и сладкую дырочку. Или твой изнывающий клитор. Ты же любишь, когда я его…

— Арманд… — щеки стали пунцовыми, и она спрятала взгляд. Пытаясь отвернуться.

— Когда я его вылизываю. Тебе понравится, и ты кончишь для меня снова… и снова. Я буду пытать тебя оргазмами.

— О Божеее….молчи…

Отстранилась, и он обхватил ее лицо руками.

— Чего ты боишься? Ты ведь боишься!

Он чувствовал этот страх. Интуитивно. Видел где-то в глубине ее глаз.

— Тебя…

— Меня?

— Да.

— Чего ты боишься?

— Любить…тебя.

Ответила тихо и посмотрела ему в глаза, выкручивая душу наизнанку.

— Поверь, я тоже боюсь… но со мной, — убрал влажные волосы с ее лица, — это уже случилось.

Сказал и сам понял, что так и есть. Он ее любит. Безумно, дико, до боли в костях. Любит и никому не отдаст. Она его. Его маленькая Нина.

* * *

И стало легко. Стало все по-другому. Его закрутило, его просто утопило в ней. Это было первое признание за всю жизнь. Альварес никогда и никому не говорил ничего подобного. Ему казалось, что он мог полюбить Таню… Но то была не любовь, а наваждение. Сплошные боль, ложь и горечь. Всего этого больше нет. Будет новая жизнь.

Сменил номер сотового, чтобы не получать смски с проклятиями, запретил впускать жену в офисы и потребовал общаться с ним только через адвоката. Дело по убийству продвигалось, и скоро было назначено очередное слушание. Но Арманд забыл даже об этом. Все отошло на второй план и перестало иметь значение, кроме Нины и Мати. Мати, который смеялся за эти дни чаще, чем за всю свою жизнь, во всю болтал и делал то, что вменяли ему в отсталость в развитии долгие годы. Он догнал своих сверстников и показал ошеломительные результаты на тестах у психолога. Та была в шоке и сказала, что они понизят дозу успокоительного. И тут шок настиг самого Альвареса.

— Мати не принимает успокоительное, — вдруг сказала Нина, и Альварес с удивлением на нее посмотрел. В обязанности няни входило ежедневно давать ребенку лекарство.

— Как это? — Кассандра Луиджи округлила глаза.

— Вот так. Матео не принимает успокоительное уже несколько месяцев.

— И…вот эти вот результаты не на препаратах?

— Да…не на препаратах.

— Очень рискованно было вот так отбирать у него лекарства, вы должны были посоветоваться со мной и…

— Я посоветовалась. С другим психологом. Вы некомпетентны и ставили мальчику неправильный диагноз. У Матео нет биполярного расстройства, нет признаков аутизма. Он не агрессивен! У него совсем другие диагнозы… и они далеко не столь ужасны.

Вспышка недоумения переросла в восхищение. Он им захлебнулся, когда Нина начала загонять квалифицированного, известного детского психолога в угол своими вопросами и фактами из поведения Мати.

— Вы должны снять его с учета и дать справку, что мой сын совершенно здоров.

Альварес резко повернулся к ней, но она не заметила… как сказала это. «Мой сын».

Конечно, Мати ей как сын. Она столько времени проводит с ним, столько сил на него тратит. Просто Нина очень сильно любит Матео. Это случайно вырвалось, и это даже не неприятно.

* * *

Их неделя была незабываемой, оглушительно сумасшедшей. Его раздирало от любви, от похоти, нежности. От всего, что не испытывал никогда раньше… и ему больше не надо было видеть форму горничной, чтобы возбудиться… ему достаточно было того, как Нина облизывает губы или наклоняется.

Он ощущал себя последним идиотом. И ему было мало. Чудовищно мало двадцати четырех часов в сутках. Арманду хотелось стать другим… беззаботным, что ли. Таким, каким никогда не был. Никогда не жил в спокойствии, никогда не ощущал, что он кому-то нужен… а с ней ощущал. Менялся где-то под кожей, позволял какому-то неизвестному себе показаться из-за каменных стен. Выйти из темноты. И его раздирало от страсти и похоти, а также от нежности. Он мог одновременно хотеть ее жестко оттрахать и в ту же секунду думал о том, что пол слишком жесткий, и на сливочной коже останутся синяки. И это вожделение. Он хотел ее. Постоянно, ежечасно и ежесекундно. Столько секса у Альвареса не было ни с одной женщиной. По нескольку раз в сутки.

И эта ее обезоруживающая невинность. Будто и не Нина инициатор, а на самом деле именно она. То лифчик не надела, то наклонилась слишком низко, то пальчиком провела по его запястью, а у него в голове эти пальцы уже ласкают его член.

Он хотел ее даже на детской площадке, хотел в кафе, на заправке в туалете, в кинотеатре на позднем сеансе. Да, они занимались сексом в кинотеатре. Как подростки. Вначале трогали друг друга, а потом трахались, как бешеные кролики. Оба не высыпались, Альварес ехал истрепанный в офис и на встречу с Мануэлем. А она оставалась с Мати.

Потом все же отпросилась поехать к Джонни. Попрощаться. Он отпустил. Точнее, сделал вид, что отпустил. Потому что от одной мысли, что она будет на слишком большом расстоянии от него, у Альвареса сводило скулы. И любопытство. Жгучее, дикое любопытство не давало покоя. Жажда знать о ней… и постоянное натыкание на холодную стену тишины. Она не рассказывала о себе. Обрывала любые попытки поговорить о детстве, о семье. Он не лез… знал, что иногда воспоминания могут причинять много боли…. Но ведь была и просто жизнь. Какая-то жизнь, в которой у Нины мог быть ребенок. Этот шрам на животе… он часто покрывал его поцелуями, видел его, когда жадно вылизывал ее плоть… и молчал. Ждал, что она расскажет. Напрасно ждал. Было желание нанять еще одного сыщика и узнать все о Нине… но он не хотел так. Хотел услышать правду. Хотел, чтоб она сама рассказала. С ней ему нужно было доверие. Он жаждало его заслужить.

Но все же не удержался. Последовал за ней. Вначале спокойно, включив музыку, потом настораживался все сильнее, пока не вырубил на хрен приемник.

Нина не поехала в гостиницу, где по идее жил Джон, она поехала в какой-то спальный район с новенькими шикарными виллами.

Альваресу ужасно хотелось догнать ее, стать поперек дороги и не просто допросить. Потребовать сказать, куда ездила и зачем. Вытрясти из нее правду, причинить ей боль. Таксист затормозил возле высокого двухэтажного дома в одном из самых дорогих районов Мадрида, и Нина вышла из машины. Она быстро открыла калитку своим ключом. Уверенно, без какого-либо замешательства. Внутри послышалось сумасшедшее повизгивание собаки. Судя по всему, та ее знала и обрадовалась приезду.

Арманд стоял в нескольких метрах от здания и ощущал себя законченным кретином, которого водили за нос и продолжают водить до сих пор. Потом искал ей оправдания, придумывал самые разные варианты, зачем она сюда приехала. Арманд просто накручивает себя… просто боится узнать, что Нина ему лжет.

Прошло несколько часов, прежде чем она вышла. Несколько тягучих, невыносимо длинных часов ожидания, в течение которых ему казалось, что он сходит с ума, представляя, что там ее любовник, и они в это время трахаются, или там еще кто-то… кого она прячет от Арманда… У Нины есть секреты, и она явно не собирается их раскрывать сама.

Вечером, когда она уложила Матео и вышла к Арманду на веранду, он тихо спросил.

— Ну как встреча с Джоном?

Все еще надеясь, что скажет правду. Вот сейчас все расскажет.

— Поговорили. Он сегодня улетает.

Надежда разбилась вдребезги и разлетелась на осколки.

— Поговорили?

— Да.

— И где говорили?

— В гостинице, конечно.

— Ясно.

Как быстро может погаснуть огонь внутри. Как быстро может превратиться в ледяное дыхание яда недоверия. Как красиво и красочно просто она лжет. И глазом не моргнет. Невинный взгляд, легкая улыбка, гладит его по щеке и тянется губами.

До боли в суставах хочется схватить ее за горло и вытрясти правду. Но внутри просыпается то самое чёрное, что жило всегда. Правда от нее уже не интересна. Арманд хочет найти свою правду. Ту, что от него скрыли. Выдрать ее наружу, выковырять с кровью.

Восторг исчез, по венам разливается разочарование. И нет ничего настоящего… Все картонное, бумажное, песочное. Хорошо не может быть долго. Всему хорошему приходит конец.

А плохое множится в геометрической прогрессии. Какие-то мелкие настораживающие штрихи, неуловимые детали, вдруг складывающиеся в половинчатый пазл и начинающие сводить с ума.

Нина ушла с Мати гулять, а он вошел в ее комнату… Обыскал ящики, сумку, шкафчики. Ничего подозрительного. Все эти вещи они купили с ней вместе. Он купил ей, чтобы видеть ее красоту в достойном обрамлении.

Зашел в ванну… Долго смотрел в зеркало на свое отражение. У женщин есть много причин лгать. И они не обязательно ужасны.

У нее ведь была личная жизнь и до него. Были другие мужчины. Она тоже знает о нем далеко не все.

Опустил взгляд на раковину и отвернулся, чтобы выйти, но вдруг остановился. Пока еще не понял, что именно его остановило. Потом сделал шаг к раковине и взял в руку расческу. Снял один волос, затем другой, посмотрел на свету — корешок на одну фалангу мизинца имеет совсем другой цвет. Не черный. Каштановый с рыжеватым оттенком. Протянул руку к очкам… и зачем-то надел их на переносицу и тут же вздрогнул. Снял и снова надел. И снова снял. Какого хрена?! Что за… Он не понимал, что сейчас происходит, но ничего не изменилось, что в очках, что без них Альварес видел одинаково. Обычные стекла. Не увеличивают и не уменьшают. Тогда зачем они ей? Эти сраные очки? Волосы, хрен с ними. Все женщины красят волосы… но очки, которые ничего не меняют, уже нонсенс. Бутафория. Как декорации на спектакле. Что еще в ней является костюмом?

Вернулся к сумочке и достал ее паспорт. Долго и внимательно изучал. Положил обратно. Какое-то время сидел на ее кровати, обхватив голову и смотрел перед собой.

Как интересно… обычно женщины хотят выглядеть лучше, красивее, соблазнительней, но не она… Такое впечатление, что Нина стремится выглядеть хуже. Как будто что-то прячет. И Альваресу нужно знать, что именно она прячет под поддельной внешностью или даже личностью.

Сделать дубликат ключа не составило труда.

Какие-то полчаса, и ключ уже лежал у Альвареса в кармане. Обжигал через ткань, словно горящий уголь.