Глава 10

Тренировка на износ. Вот что хорошо вправляет мозги. Ставит их на место. Ему нужна была такая вправка, и он мчался в спортзал. Нет, со своими он сейчас тренироваться не мог. До суда никак. Приходилось играть с салагами, которые пищали от восторга, что такой знаменитый футболист, как Альварес, тренируется с ними.

Играть и сатанеть от злости, вспоминая лица бывших друзей, которые единогласно настаивали, чтобы Арманд покинул сборную. Все из-за французишки Поля. Хитрая, подлая тварь, которая поставила ему подножку, «расплатилась» своей карьерой. Ему сломали хребет. Да, это было дело рук Альвареса. А эти твари не поддержали его. Даже Сантос, лучший друг на все времена, отвернулся.

— Он толкнул тебя нечаянно. Я видел запись… а ты лишил человека жизни!

Выпалил в лицо Арманду, сжимая кулаки.

— Он живой. И какого хрена ты решил, что это сделал я?

— Потому что знаю тебя, Арманд. Потому что даже сейчас по глазам вижу, что это ты отправил Поля в инвалидное кресло! Ты на это способен!

— Сколько ты его знаешь? Пару месяцев? Полгода? Мы с тобой тренировались всю жизнь!

— С тобой что-то произошло. Это больше не ты. Это животное. Вечно после попойки, бездушное, циничное животное. Съездил в свою Россию, и как подменили тебя. Все нутро наружу полезло.

— Бл*дь, да пошел ты! Какое на хер нутро? Которое тебя устраивало все эти годы? И вдруг что-то стало не так. Чувствую себя, как брошенная жена! Ты не такой, ты изменился! Какое отношение это имеет к нам, Сантос?

— Никакое! К нам теперь нет никаких отношений! У тебя своя дорога — у меня своя!

— Ну и пошел на хер!

— И пойду!

— Давай! Вали! К своему французишке! Подотри ему сопли! Или зад!

Сантос замахнулся, чтобы ударить, но получил незамедлительный хук справа и, согнувшись пополам, упал на пол.

— Сукаааа, Альварес. Никто не хочет тебя в сборной! Ты — вчерашний день. Ты — отстой! Тебе здесь не место!

— Почему не место? Потому что, если я уйду, нападающим станешь ты? Поэтому?

— Да пошел ты!

— Сам пошел! Жополиз сраный! Давай иди вылижи дырку Хуану. Засунь язык поглубже и сожри все его дерьмо, того и глядишь станешь новой звездой! Только не забудь, что в этой дырке побывал член Поля. Ху*сосы хреновы.

В тот день он напился вусмерть. Напился так, что не помнил, как Рамирес привез его домой. Это было больно. Сознавать, что те, кого ты считал друзьями, на самом деле роют тебе яму. Сантос, с которым начинали, и который всегда был в тени Альвареса, а теперь метил на его место. Юный Поль. Желторотый пи**рас, который вечно скулил и лил слезы о том, что его выгнали из дома из-за отсутствия толерантности. Поль, который уже пару месяцев согревал постель главного тренера. Поль, который «случайно» подставил ногу, и Альварес растянулся в середине матча, ушиб колено и не смог дальше играть. И судя по всему, все было не просто так… Не смог, потому что Сантосу очень захотелось на его место.

Твари. Все твари. Люди преданны тебе ровно до того момента, пока эта преданность не начинает мешать их собственным интересам. Но стоит им понять, что ты и есть препятствие на их пути к цели, как они проедутся танком и по тебе, и по своей преданности, а твои сломанные кости утрамбуют так, чтоб от них и порошка не осталось.

Нет преданности, верности. Ни хера в этом мире нет. Только деньги и власть. Ничего больше.

Да, Альваресу пришлось засунуть свое эго в глубокий карман и пойти тренироваться в обычный местный клуб. Потому что больше не с кем и негде. И об этом орет каждая вонючая газетёнка, как о его провале. Альварес вернулся в ту дыру, с которой начинал. Нападающий Эспаньол теперь никто и звать его никак. Суки. Ублюдки. Из каждого утюга поносят его имя, перебирают грязные подробности его восхождения на олимп славы. Пару бл*дей дали интервью о том, как он их наряжал в одежду горничной и сношал привязанными к кровати. Конченые сучки, которые получали оргазм за оргазмом, обозвали его чудовищем и садистом. Лишь бы хайпануть на его падении. Неизвестно еще, кого Хуан притащит в суд давать показания. Завалить Альвареса — все способы хороши.

Ничего. Арманд не гордый. Он может и на улице тренироваться. Если надо.

Навыки нужны, и так слишком долго время тратил зря. То на поиски, то на жену свою, то на адвокатов или на выпивку. Нужно быть в форме. Когда «Мадрид» раскроет ему объятия, он должен сделать всех. Своих же поставить раком. Это будет его личный триумф. Смеется тот, кто смеется последним. Любимая поговорка его бабушки.

Вся концентрация только на собственном теле. Отрицая боль в колене, кашу в мозгах. Концентрация на победе везде. В суде и на поле.

— Давааай! Альварееес! Мочи их!

Крик сзади от Педро, быстрый взгляд на трибуны. Зачем? Черт его знает, и онемение на какие-то доли секунд. Сам себе не верит, что видит это.

Огромные глаза своего сына и чертовую нянечку. Сидят в пустом зале, смотрят на тренировку. Мати улыбается и машет ему руками. Порыв ветра из распахнутых окон, и ее юбку дернуло вверх, сверкнул белый шелк трусиков. Тут же стыдливо придержала ткань рукой, другой прижимая к себе Мати.

— Альварес! Давай!

Мяч улетел куда-то в сторону, с губ сорвался отборный мат. Какого хера? Что они здесь делают? Черт! Единственное место, где он отвлёкся, где все мысли потекли в нужное русло. Так нет, ее принесло и сюда.

Злой, отшвырнул мяч, оттолкнул одного из парней, прошел мимо тренера в раздевалку. Все. Тренировка похерилась. Улетела в трубу. Вымылся под душем, переоделся в чистую одежду.

Они стояли на выходе, внизу, ждали его. В руках Матео конфета на палочке и в руках нянечки тоже. Оба стоят, облизывают свои конфеты и смотрят на него.

— Папаааа! — как всегда с радостным криком. — Папа… Нини… а папа… а Нини.

Матео разнервничался. Явно обрадовался, разволновался. Он никогда раньше не видел тренировки отца, не выезжал из дома. Врач не рекомендовал ему. Говорил, что приступ агрессии может начаться прилюдно, и это повредит репутации Альвареса и самого Матео.

После шести лет мальчику можно будет давать психотропные препараты, и тогда его состояние будет более или менее взято под контроль.

И вот сейчас какая-то нянечка взяла на себя наглость и вывезла ребенка из дома.

— Нини… папа…

Малыш показывал пальчиком на поле, поднимая ручки вверх.

— Бум бум! Улааааа! Мячииик!

— Тебе понравилось смотреть, как я играю?

Быстро закивал и радостно обхватил отца за шею.

— Иди, поиграй с мячом.

Спустил сына с рук и кивнул на несколько мячей, лежащих возле длинной лавки. Матео с радостью побежал к ним, схватил то один, то другой, а Альварес обернулся к Нине. Стоит с этой конфетой за щекой и смотрит на Альвареса.

— Какого черта здесь происходит?

Вытащила конфету и облизала свои чертовые губы.

— А что происходит? Мальчик хотел увидеть папу, и мы приехали к вам. Или это запрещено? В нашем договоре такого прописано не было.

Альварес схватил девушку под локоть и затащил в раздевалку, обернувшись на сына, который пинал мяч и усиленно загонял его под скамейку. Его кроссовки с огоньками на подошвах очень ярко сверкали и сразу же привлекали внимание.

Обернулся к Нине и сильнее сжал ее локоть, выдернул конфету и отшвырнул к чертовой матери. Чтоб не облизывала ее своим розовым язычком и не отвлекала внимание.

— Послушай меня внимательно, Нииина. Все, что ты делаешь с моим сыном, должно прежде всего быть согласовано со мной! Даже если ты решила просто вытереть ему нос, я должен знать об этом! Ни одного решения ты не можешь принимать сама!

— Вы запретили мне вам звонить.

То ли зло, то ли обиженно. Да, он запретил. Он не хотел слышать ее голос. Ему вообще хотелось от нее куда-то деться. И не видеть. Эта женщина заставляла его испытывать очень противоречивые эмоции. И ни одна из них Арманду не нравилась.

— Правильно. Обращайся к Рамиресу.

— Его не было на месте, а сотовый отключен.

Где носит придурка. Договаривались же, что всегда будет на связи.

— И как ты сюда приехала?

Пожала плечами.

— На такси.

— Чтооо?! — взревел и аж затрясло всего. — Такси? Слушай, девочка!

Схватил ее за шиворот, дергая к себе так, что ей пришлось встать на носочки.

— Я не дядя из провинции, а Мати не сын булочника. Ты должна была дождаться Рамиреса и приехать с водителем и охраной!

— Вы ничего не слышите и не видите, да? Вы настолько заняты собой, своей жизнью, своей карьерой, что вы совершенно не там…не о том. Ваш сын просто хотел к папе. Он с восторгом смотрел, как вы играете. Он хлопал в ладоши и кричал вам. Он принимал живое участие в вашей игре и… и он выучил три новых слова. Вот что должно вас радовать… а вы, вы ничему не рады. Только ваши правила. Только ваш апломб, ваше эго. Там нет места маленькому мальчику, которого вы якобы любите!

— Ты охренела? Ты учишь меня, как быть отцом и как относиться к МОЕМУ сыну?

Он так разозлился, что невольно тряхнул ее. Ему казалось, она только что наподдала ему под дых. Со всей силы. И он пропустил все удары, а теперь задыхается от боли. Потому что права. Потому что каждое слово — точное попадание. Гол. Мать ее!

— Можете меня уволить, но хоть кто-то скажет вам правду!

Ее сочные губы так близко, они такие пухлые, мягкие на вид, такие нежно-розовые, и он ощущает ее горячее дыхание на своей шее и подбородке.

— Правду? Какую правду?

— Которую вы не хотите видеть…

Всем телом оттеснил ее к шкафчикам, продолжая смотреть на ее рот. Как зачарованный, как оглушенный на хрен. Как будто сейчас весь смысл жизни заключался в этих губах, и у него выделялась слюна от мысли, что, если наклониться чуть ниже, можно накрыть их своим ртом и жадно втянуть в себя ее дыхание. О, да, он не хотел видеть правду. Он хотел ее чувствовать и ни черта не мог с собой сделать. Чувствовать правду — он хочет эту проклятую няню из Югославии, или откуда она там приехала. Он хочет ее до такой степени, что его всего подбрасывает рядом с ней. И он просто обязан попробовать ее на вкус. Слюну, язык, запах вздохов и выдохов.

Набросился на ее губы. Неожиданно и для себя, и для нее. Впился жестко, сильно. Настолько бешено, что его язык буквально заполнил весь ее рот, толкнулся в ее небо. Сильный удар о зубы зубами, так, что в глазах потемнело и ладонь сдавила мягкий затылок, чтоб не увернулась, чтоб жрать ее выдохи. Такие сладкие, такие трепетно испуганные. Сминал их голодно, быстро, прикусывая, всасывая, с нажимом, с сильным давлением. До боли, так, что из глаз искры сыпались. Охренеть, как же это вкусно — целовать. Последний раз он целовал много лет назад. И больше не хотелось. Ни с кем. Никогда. А сейчас разорвало от адского желания сожрать ее рот.

Ногти Нины впились ему в шею, раздирая до крови, заставляя отпрянуть назад. Смотрел на нее диким, потемневшим от похоти взглядом, с трудом понимая, что только что вытворил. И совершенно не жалея об этом.

Она ударила его наотмашь. Сильно хлестнула сначала по одной щеке, потом по другой. Со всхлипом с каким-то отчаянием в глазах.

Схватил ее за руки и выгнул их назад за спину, тяжело дыша, сходя с ума от ее синих глаз, таких испуганных и в то же время горящих, дерзких, вызывающих проклятое дежавю и невыносимый голод.

— Не смейте… я вам не подстилка! Слышите? Я. Не. Подстилка! Отпустите!

А он не может. Руки не разжимаются. Взгляд в ее взгляде запутался. Так сильно там увяз, что кажется сейчас отстранится и от физической боли заорет. Это же… те же глаза. Они точно такие же. Как такое возможно? Как у совершенно разных женщин могут быть такие невыносимо одинаковые глаза? Как от них может одинаково пахнуть? Что это за проклятие, наваждение? Какого черта с ним происходит? Он же сумасшедший, неадекватный рядом с ней. С самой первой встречи вот так.

— Сестра… у… тебя есть сестра? Скажи… должна быть. Таких глаз больше ни у кого нет! Где ты взяла эти глаза?

Шепчет, как заведенный, и отрицательно головой качает.

— Нет! — выдохнула в лицо, все еще пытаясь вырваться. — Нет у меня сестры! И не было никогда! А глаза… родилась с ними! Отпустите! Матео увидит!

Руки разжались, и он сдавил переносицу, отступая назад, поднимая руку вверх. Сдаваясь. Не понимая, как сорвался. Как допустил это помутнение рассудка.

— Забирай моего сына и уезжай. Чтоб больше никогда ничего не делала без моего разрешения.

А она вдруг развернула его к себе за плечо.

— Больше никогда не смейте лезть ко мне без моего разрешения. Никогда? Слышите? Никогда не прикасайтесь ко мне!

И ему самому захотелось ее ударить. Чтоб заткнулась. На хрен она ему не сдалась. Дура деревенская. Должна была пищать от счастья, что он вообще на нее посмотрел.

— Да кому ты на хер нужна? Займись моим сыном и не шляйся в юбке, из-под которой трусы видно.

Его бомбило, у него так подгорало, что хотелось кому-то набить морду. Выскочил на улицу, тяжело дыша, и тут же услышал, как заскрипели покрышки и его отбросило на метр на дороге. Машина тут же сорвалась с места и скрылась. Нет, это было сделано не намеренно. Он сам выскочил под колеса. Затуманенный этим поцелуем и онемением во всем теле. От кайфа. Как будто не девку какую-то поцеловал, а словно сделал глоток живительной влаги.

Удар был несильный, но нос об асфальт расквасил. И теперь сидел, сжимая рукой переносицу и капая себе на колени кровью.

— Папа…паппочкааа…папочкааа…бона? Бона? Мати…бона.

Причитал Мати, удерживая его голову, пока нянечка промывала ему нос, налив воду из детской бутылочки и вытирая ему физиономию. А ведь малыш, и правда, столько слов говорит, как никогда раньше.

— Надо было номера запомнить. Носятся здесь. Уроды!

А сама нежно промокает ему губы и нос. У нее мягкие и теплые пальчики. И в ее глазах, которые только секунду назад светились ненавистью, читается волнение, беспокойство. За него. Она склонилась к его лицу, и вблизи ее кожа бархатная, как персик. И этот ее умопомрачительный запах. Он бы коснулся языком ее запястья и вел им в самый верх, до плеча.

— Болит? — потрогала его скулу.

— Болит. — сказал честно, не отрывая взгляд от ее взгляда.

— А так? — и подула на ссадину. Ее губы сложились трубочкой, а у него все внутри подпрыгнуло. — Мати, давай подуем, чтоб папе не было больно.

Они сидят втроем на асфальте. Оба дуют ему на щеку, а он… ему вдруг стало хорошо. До чертей хорошо. Он бы сидел тут и сидел. Почему-то эта девушка рядом с его сыном казалась чем-то удивительно правильным.

— А давайте поедем в парк. — тихо сказала и прикусила нижнюю губу.

— Парк? — брови Альвареса удивленно поползли вверх.

— Да. Купим Мати шарики, покатаемся на качелях.

Неожиданно для себя самого он кивнул.

— А давайте!

И она улыбнулась. Впервые за все время он увидел ее улыбку. Идеально ровные зубы, ямочки на обеих щеках и радость в глазах. Бл****дь, какая же она красивая. Или ему кажется?