Глава 9

Подскочил на диване, как от толчка, как будто кто-то треснул ребром ладони по затылку. Вокруг темнота кромешная. Тихо очень. Так, что ему слышно собственное дыхание и где-то вдалеке легкие постукивания. Как будто что-то бьется о стену. Если б не проснулся, не услыхал бы. Поднялся на ноги, тряхнул мутной головой, перед глазами замельтешило, где-то у ног грюкнула пустая бутылка из-под русской водки. Пнул ее босой ногой и, морщась от головной боли, направился к двери. Стук продолжал доноситься откуда-то слева. В коридоре темно, пришлось светить сотовым. Прошел туда и обратно. Прислушался. Внезапно глаза расширились, повернул ручку в комнате Матео, распахнул дверь — мальчик сидел на полу у стены с крепко закрытыми глазами, он сжимал ладошками виски и ударялся лбом о стену. Что-то бормотал. Едва слышно. По щекам текут слезы. Альварес тут же бросился к малышу, схватил на руки и гортанно застонал, когда понял, что пижамные штаны мокрые. Остаток ночи Матео спал на диване, рядом с отцом, а тот смотрел на своем сотовом кадры записи с камеры в комнате мальчика. Видел, как тот вскакивает ночью с кровати, как жмется к стене, как плачет и закрывает лицо руками. Почти каждую долбаную ночь, пока Альварес спал — его маленький сын сидел в темноте у стены и беззвучно плакал. Но ни разу не закричал и не позвал никого. И в ушах звенит голос жены:

«Ты — мальчик! Ты не можешь орать, ссать в штаны и бояться! Понял? Ты вырастешь и станешь футболистом, как твой папа. Нытики и трусы футболистами не становятся. Не зли меня. Не будь как…» Она не договорила, а он и не слушал. Ему казалось, что это верно. Что мальчик должен справляться со своими страхами.

— Ты слишком строга с ним. Он совсем маленький.

— Маленький? Он пацан. Моя мать — педагог, и она знает, как воспитывать детей. Можешь это делать сам, если хочешь. Но тебя вечно ж нет. У тебя тренировки! Так что не лезь. Я сама разберусь, как воспитывать НАШЕГО сына. Я хочу ему добра!

После этого сказала мужу, что проблемы у Мати закончились. У него не было повода не верить. Малыш больше не плакал по ночам и не звал мать. Если задуматься, он вообще никого и никогда не звал. Даже сейчас, смертельно напуганный, одинокий, несчастный он просто бился головой о стену, чтобы отвлечься от своих ужасов болью. Это напомнило Арманду его самого… когда-то он делал точно так же. Когда-то он боялся спать и боялся темноты. Он не знал, как надо с детьми. У него их не было, сам он никогда в жизни не ощущал себя ребенком, скорее, маленьким взрослым, который сидел в детском теле и думал только об одном — где взять еды и денег. Битый бабкой и ее любовниками, с вечно сломанным носом, пальцами, ребрами.

А сейчас перебирал шелковистые волосы собственного сына, гладил по спине и понимал, что его, Арманда, просто никто и никогда не любил. Не любил так, как сам Альварес любит своего сына. Возможно, любит сильнее, чем сама Каролина, потому что и сам мало кого умел любить. Всегда один. Сам по себе.

— Спасибо, что присмотрели за моим сыном. Здесь двойная оплата за то, что остались на ночь. Хотя это было ни к чему. Матео прекрасно засыпает сам и не нуждается в ночниках и сказках.

— Думаете?

— Не думаю. Я знаю своего сына.

— Значит, плохо знаете.

— А вы считаете, что за одну ночь изучили?

— Возможно. Но мы никогда этого не узнаем, верно? Я же вам не подхожу. Я с улицы. До свидания, сеньор Альварес.

Как она все поняла? Всего один день общения. Эта пигалица со взглядом «я все знаю, а ты ничтожество». Взглядом, от которого у Альвареса вдоль позвоночника простреливало током. До утра так и не уснул. Думал. То на сына смотрел, то на свои дрожащие руки. Вышвырнул бутылку в ведро, потом умылся холодной водой. К черту выпивку. Он уже довел себя до такого состояния, когда все в этой жизни начинает терять смысл, и все мысли сводятся к одному — вернуться домой и залиться спиртным.

Запищал сотовый напоминанием о встрече с Пабло Мартинесом. Черт. И Мати не с кем оставить. Позвонил жене, та ответила не сразу. Любит его «поморозить» в ожидании.

— Спасибо, что соизволил позвонить, спустя почти неделю моего отсутствия!

— И тебе доброе утро, Кара.

— Да…доброе. Я еще не встала с постели. Вчера был дождь, и у меня ужасно болела голова. Мама сварила мне чай из трав, и я лежала с компрессом совсем одна…

Черт! Твою ж мать! Как ему все это надоело. Ее голос, ее нытье, ее претензии. Все, что являлось ею. Он не заметил, как прошла неделя. Он бы не заметил, как прошел без нее и целый месяц, и год. Проклятые суды, условия.

— Кара, мне нужно ехать на важную встречу. Побудь с Мати. Приедь и посиди со своим сыном.

— Ты! Ты вообще слышал, что я тебе говорила? У меня мигрень! У меня приступы адской, нечеловеческой боли, я…я блююю желчью и глотаю таблетки. Мама не отходит от меня! Ты…ты бы подумал, кто может посидеть со мной? Ты бы хоть приехал посмотреть, не сдохла ли я…

«Я бы приехал, если бы ты сдохла, всенепременно».

— Понял. Выздоравливай. Я пришлю тебе цветы.

— Я хочу кольцо…

— Хорошо! Выбери себе кольцо!

Попытался договориться с прислугой, но они готовы были, чтоб их уволили, но только не сидеть с Матео. И он хорошо их понимал. Это не просто неприязнь к ребенку. Они знали характер мальчика, знали о вспышках агрессии, о неуправляемости и истериках. Таки придется звонить той… Нине. Одновременно и хотелось, и не хотелось это сделать. Словно….словно он открывал какую-то дверь, за которой его ждала какая-то подстава.

Но выбора не оставалось.

* * *

— Этот гонорар вы получите, когда станете нашим нападающим.

Мартинес подвинул к Альваресу клочок бумаги с написанной от руки суммой.

— Наш клуб — это больше, чем мировая известность, и вы прекрасно об этом знаете.

Конечно, он знал. Прекрасно знал. Но они были конкурентами. И Эспаньол отставал от Мадрида, проигрывал, уступал. Уйти в Мадрид означало харкнуть в лицо Кармону. Смачно, с расстояния. Харкнуть так, чтоб у того залепило даже глаза.

Альварес старался держать себя в руках, чтобы не выдать своего восторга. Своей дикой радости. Если заключит договор с Мадридом, имел он во все щели Эспаньол и их долбаный суд! Но! Оставалось огромное, жирное НО. Договор. Он его нарушил. Несколько раз. Он должен был выплатить неустойки. Огромные. Непомерные.

— Вы должны полюбовно уладить ваши разногласия с сеньором Кармоном. И мы будем рады вам в нашей команде.

Пабло протянул ему смуглую, почти черную руку. Очки так и не снял, и выражение глаз этой хищной и хитрой акулы Альварес так и не увидел.

— Закончатся судебные дела, и вы станете членом нашей сборной.

— С превеликим удовольствием.

— Я надеюсь, ваши проблемы уже окончены… — многозначительно замолчал и постучал по столу короткими пальцами с массивным кольцом на среднем. Фиолетовый Александрит переливался и менял оттенки.

— У меня нет проблем.

— Прекрасный ответ.

Похлопал Альвареса по плечу.

— Я давно ждал этого момента… момента, когда смогу украсть у них лучшего!

Из здания небоскреба, где проходила встреча с Мартинесом, Альварес выскочил с улыбкой на губах. Вот так! Да! Он их сделает! Этих тварей, которые начали ставить ему палки в колеса и втирать, что он давно уже не один из самых…. заменять, дисквалифицировать, затевать судебные тяжбы.

Они решили, что они для него незаменимы, а хрен вам! Он нужен другим, еще более крутым! Ничего. Выиграет суд, и можно показать им средний палец, этим ублюдкам. Выиграть и уйти.

Посмотрел на часы — уже довольно поздно. С Матео эта девчонка, и за вечер ему ни разу не позвонила. Обычно проблемы начинались, едва он выходил из дома. Они звонили спустя пять минут пребывания с Мати наедине. Перепроверил сотовый — нет, не звонила и сообщений не писала.

Позвонил Гонсалесу, и тот ответил, что дом цел, все в порядке.

— Где эта сербка или откуда она там?

— Купает Мати.

— Что делает?

— Купает.

— И…

— Не знаю. Он смеется. Мне слышно.

Брови Альвареса в удивлении поднялись. Матео купал всегда он и еще двое слуг. Они держали — Альварес мыл. Потому что завести его в ванну, усадить в воду было невозможно — он орал и бился в истерике, царапался, как зверек.

— Ты уверен, что он смеется, а не плачет?

— Уверен… вот слушай сам.

Где-то вдалеке послышался звонкий смех мальчика и затем смех его няньки.

— А что она делала днем?

— Играла с Мати…

— Играла?

— Да. В оранжерее.

— И во что они играли?

— В…в прятки.

В прятки… Они играли в прятки. Перед глазами появилось нежное и в то же время строгое лицо девчонки. Пока говорил с ней в кафе, внимательно ее рассматривал. И ему не нравилось, что его отвлекали от разговора то ее длинные ресницы, то ее губы очень пухлые, сочные, поблескивающие после того, как она проводила по ним кончиком языка.

Совершенно асексуальное платье, прическа, макияж и… бл*дь, в то же время она его будоражила. Хотелось заглянуть под ее наглухо застегнутую блузку, под длинную юбку, увидеть полностью ноги.

Когда они подписывали договор, он смотрел на ее тонкие пальцы и какого-то хрена представлял их на своем члене. Эти пальчики без лака, с короткими круглыми ногтями, без единого кольца, с острыми костяшками.

Поднялся по лестнице, вначале направился сразу в кабинет, чтобы просмотреть мейлы от адвоката, но не удержался, когда увидел чуть приоткрытую дверь в спальне и сдавленный шепот. Остановился, и словно током прошибло.

Она стояла на коленях, молитвенно сложив тонкие белоснежные руки, устремив взгляд к потолку. Тяжелые волосы струятся по спине и по полу, ее ночнушка полупрозрачная, и в вырезе рукавов видна тяжелая грудь, когда грудь вздымается при вздохе, виден маленький розовый сосок. Бл******дь! Что она делает? Молится? Серьезно? В этой долбаной розовой, прозрачной ночнушке?

Взгляд опустился вниз, к обтянутым материей бедрам и голым ногам. То, что он представлял, и на четверть не так великолепно, как увидел. Ямочки чуть ниже поясницы, аккуратный копчик и едва видимая полоска между ягодицами. Она голая под этой ночнушкой… без трусов, лифчика. Без ничего.

Судорожно сглотнул, и штаны тут же вздулись в паху. Там расперло с такой силой, что от мгновенной эрекции заболели яйца. Смотрел, как она молится, и тяжело дышал, сжимая кулаки все сильнее. Пожирая взглядом невероятно сексуальное тело, просвечивающееся под белой тканью. Потом резко развернулся и пошел к себе. С яростью распахнул дверь в душевую и стал под воду как есть — в одежде. Такой бешеной эрекции он не ощущал с тех пор, как…как последний раз имел эту сучку…Таню.

Как она его бесит. Три раза на нее наткнулся, как специально. Решил, что не станет особо общаться, все передал через Рамиреса. Указания она знает, расписание дня Матео тоже. Особо им общаться не о чем. Он, по идее, и видеть ее не должен.

А ни хрена. Ни хренаааа. Она везде в этом доме. Утром какого-то черта уже в семь чистила зубы все в той же ночнушке. Наклонилась над раковиной, и ему были видны ее округлые ягодицы, тонкая талия и выпирающие такие наивно по-детски милые позвонки. Что? Милые, бл*дь? Откуда оно взялось это идиотское слово?

Выпрямилась и встретилась с ним взглядом через зеркало. Рот перепачкан зубной пастой, за щекой щетка, и глаза эти такие огромные хлопают совершенно невинно. А у него опять стояк, спортивные штаны оттопырились, бегом сбежал вниз по лестнице и мылся во второй ванной комнате. Несколько раз плеснул в лицо холодной водой.

Снял бы шлюху, но проклятый суд уже на носу. А папарацци, твари, торчат снаружи, прячутся в кустах, под землей, за фонарными столбами и щелкают фотовспышками из каждой щели. Наверняка их наняли, чтоб они выследили косяки Альвареса и оперативно их законспектировали.

На какое-то время мысли о суде, разговор с адвокатом, с партнерами по бизнесу как-то отвлекли его от этой нянечки. Черт, его «вставляет» даже от слова «нянечка». Перед глазами сразу же ее грудь в вырезе рукава, ее аппетитная задница, длинные ноги и волосы черные, волнистые, блестящие. Намотать их на кулак, оттянуть назад, задрать эту ночнушку, обнажить ягодицы и, прихватив пятерней, смачно войти в нее. Сильно, мощно. Одним резким толчком. Так, чтоб зубы свело и глаза закатились.

Спустился по лестнице и от неожиданности дернулся. Нина с Матео играли в зале с огромным конструктором-алфавитом. На ней темно-коричневое платье, белый фартук и белые носки… напоминает костюм горничной, она стоит на четвереньках и складывает кубики в горку, а Матео ей помогает.

Альварес сам не заметил, как его рот приоткрылся и участилось дыхание. Нина потянулась за очередным кубиком, ее платье задралось вверх, обнажая обыкновенные хлопковые трусики с какими-то рисунками, они аккуратно обтянули ее попку. Смачно выругался про себя матом и ощутил, как по спине сползли капли пота. Твою ж мать. Какого хрена с ней не так? Почему его прошибает рядом с этой сучкой таким бешеным разрядом, что кажется он сейчас кончит в штаны.

— Папааа, — Матео сдал его с потрохами, и Альварес потер переносицу, поправил штаны, понимая, что эрекцию скрыть не удастся. Но вряд ли эта скромница и святоша будет смотреть на его торчащий колом член. Она, скорее, опять начнет молиться.

— Матиии, — подхватил малыша на руки, осыпал щечки поцелуями, потерся носом о маленький нос сына. Повернулся к Нине. Она стыдливо одернула платье и опустила глаза.

— Вам идет этот наряд.

— Так положено одеваться горничным в моей стране.

Да насрать, где положено. Ему нравилось. Его трясло от этого фартучка и носков, и еще он хотел рассмотреть узор на ее трусиках поближе, а еще лучше подлезть под них пальцами и потрогать, какая она там, внизу. Мягкая, шелковая, мокрая?

— Вы уезжаете?

Потрепал Мати по волосам, поставил на пол.

— Да, у меня сегодня тренировка. Буду вечером. Если что-то случится, звони Рамиресу.

Хотел уйти, но она его окликнула по имени:

— Арманд!

Стоя к ней спиной, он дернулся всем телом, и в голове картинка… вот так же сзади стоит Таня. С распущенными по плечам волосами, в одних трусиках. Не важно, что она скажет потом, но это ее голос… она точно так же произносила его имя, с таким же придыханием, с таким же бархатом в голосе. Резко обернулся и чуть не закричал от разочарования, увидев совсем другое лицо… но взгляд впился в ее глаза, и разочарование сменилось сильной болью в груди, каким-то невыносимым трепетом. Эти глаза… эти сапфировые бездны сумасшествия.

— А Мати уже выучил несколько букв. Покажи папе, что ты уже умеешь. Принеси букву А.

Мальчик безошибочно нашел ее и положил на ковер.

— А теперь букву Р.

Они складывали его имя, и Арманд улыбался, не в силах сдержать свои эмоции. Он не верил, что это происходит на самом деле. Врач заверял его, что Матео бесполезно чему-то учить. Он ничего не запоминает, у него сильное отставание в развитии. И на тестах мальчик лишь подтверждал заключения врачей, но… сейчас он реально складывал из букв его имя. Он их запомнил и от стараний прикусил кончик языка, а челка падала ему на лоб.

— Какой же ты молодец! — глаза ребёнка сияют счастьем, он смотрит с гордостью то на няню, то на своего отца. — Ты самый умный мальчик на свете, Матвейка!

— Как ты его назвала?

Улыбка пропала с ее лица, и она судорожно сглотнула.

— Простите.

Его подбросило от злости. На себя. Сотни раз на себя. Как будто эта девочка тыкает Альвареса, как паршивого, тупого пса мордой в его ошибки, в его упущения. И еще смеет… смеет давать сыну Арманда Альвареса другое имя!

— Что за кличку ты придумала моему сыну? У него есть уже имя! Матео! Не сбивай его с толку! Он и так не отзывается иногда! Чтоб я больше не слышал никаких других имен!

Она кивала и сильно сцепила руки впереди себя. В этот момент Матео со всех сил бросил в Арманда деревянный кубик и попал прямо в лицо.

— Мати! — яростно заорал Альварес, пытаясь схватить малыша и отобрать у него кубики, тот извивался, кричал и продолжал бить Альвареса со всех сил. Арманд выдрал кубик из рук ребенка, и тот с ненавистью зашипел на него, как звереныш, сдавливая другой с такой силой, что маленькие пальцы посинели.

И вдруг Альварес услышал тихий голос Нины.

— Не надо. Давай лучше соберем мое имя. Помнишь, как я тебя учила? Напишем Ни-на, а потом пойдем кататься на качелях. Дай мне этот кубик!

Отрицательно качнул головой.

— Дай, пожалуйста. Ты же любишь Нину? Дай Нине кубик.

Протянула руку. Альварес был уверен, что мальчик ударит и ее, но вместо этого он вложил в ее ладонь игрушку.

— И Нина тебя любит. Иди, она тебе покажет, как сильно любит маленького мальчика с глазами, как кусочки неба. У кого глаза, как кусочки неба? Покажи! У кого? Нина забыла!

Мальчик показал на себя и улыбнулся.

— Ну же, иди ко мне! Быстрее!

Раскрыла объятия.

— Давай. Покажи, кто сильнее умеет обниматься Мати или Нина? Кто самый сильный?

Еще несколько секунд, и малыш бросился к ней, силой обнял за шею, она его закружила.

— Даааа, Мати самый, самый сильный мальчик на свете. Маленький рыцарь.

Рыцарь? Альварес потрогал саднящую щеку, глядя, как молодая женщина берет за руку его сына, и вдруг словно острым лезвием пронзило пониманием — а ведь это была не просто агрессия. Матео защищал Нину. Он разозлился за то, что Альварес ее обидел.

— Идемте на кухню, я приложу лед. Да, Мати? Вылечим папу?

Кивнул и сжал ее руку. С опаской оглядываясь на отца, как будто становясь между ним и Ниной.

Пока Нина доставала лед из морозилки, Альварес сел на край стола и смотрел то на сына, который что-то опять складывал из нескольких кубиков, а потом на Нину, которая потянулась за льдом и встала на носочки так, что ее платье опять высоко поднялось, открывая ноги.

Она вернулась со стаканом, неспеша выложила льдинки на полотенце, завернула их, а он, как заворожённый, наблюдал за ее пальцами. Тонкие, длинные, красивые. И эти короткие ноготки… он привык видеть огромные, острые, нарощенные ногти своей жены и других женщин. Эти естественные, розовые пластины его взбудоражили. Перед самым носом пуговки платья и лямка фартука.

Она вдруг неловко подвернула ногу, и Альварес невольно подхватил девушку за талию. Прикоснуться к ней было сродни удару тока. До судороги, до непроизвольной дрожи во всем теле. От неожиданности Альварес прижал ее к себе с такой силой, что его недремлющая возле нее ни секунды эрекция вжалась в ее живот.

Синие глаза в удивлении распахнулись, и он увидел свое отражение в них. Глубокое, где-то на самом дне этой дикой заводи. Сердце сильно ударилось о ребра, потом еще и еще. Быстрее и быстрее. Пока не понеслось с такой бешеной скоростью, что у него свело скулы от напряжения. Какой горячий у нее взгляд, жаркий, знойный, плавящий все вокруг. Если прямо сейчас напасть на ее рот и впиться в него поцелуем. Вонзиться глубоко языком, лизнуть небо, сплестись с ее языком. Сдавил тонкую талию сильнее и ощутил, как руки молодой женщины вцепились в его плечи.

— Отпустите…, — тихо попросила, и он тут же отпрянул назад. Черт знает что с ним творится. Никогда такого не было… или было. Но только один раз в жизни, и он был уверен — первый и последний.

Нина подошла почти вплотную и приложила к его скуле полотенце. Черт… от нее пахнет апельсинами или лимоном. Пахнет так приятно, что ему хочется потянуть носом, принюхаться. И волна раздражения прокатилась по всему телу. Какого хрена!

— Мати не любит, когда кричат и ссорятся. Он сильно нервничает. Он не хотел вас ударить.

Подлила масла в огонь, и раздражение выплеснулось наружу, а едва сдерживаемая похоть трансформировалась в ярость. Это она ему объясняет насчет его же сына? Думает, что он идиот и не знает своего мальчика?

Убрал ее руку и сам прижал лед к щеке.

— Но ударил. Послушай, не бери на себя слишком много. Ты — всего лишь няня. Не забывай. Завтра тебя может здесь не быть. Не вбивай себе в голову нечто большее и сыну моему не вбивай. Ясно?

Сдавил ее запястье.

— Люблю и так далее. Это ни к чему. Просто сиди с моим сыном и выполняй свою работу.

— Я выполняю! На отлично! Вашему сыну нужно слышать эти слова и понимать их значение. Потому что у него с этим явные проблемы. Потому что, я уверена, ему никто этих слов не говорит!

Выдернула руку.

— Мати, пошли во двор на качели. Покатаешь Нину.

* * *

Подошел к окну. Нина сидит на качелях, а его сын, как истинный джентльмен, толкает сиденье. Хотел крикнуть, что это опасно, но не успел — Нина подхватила мальчика и усадила к себе на колени. Теперь они раскачивались вместе.

Как бы она его не раздражала — она благоприятно влияла на Матео. Он ее слушался и привязался к ней. Сам Альварес никогда не видел такого отношения к ребенку и понимал, что разлучить Мати с его няней будет очень проблематично.

Надо держаться от нее подальше. Никаких интрижек. Особенно в собственном доме. Думал, а сам смотрел на ее ноги, на то, как развевается платье.