Глава 13

Пока шляхи глядели им вослед, Влас шел с прямой спиной, словно кочергу проглотил. Только припадал на правую ногу да все сильнее зажимал бок. Когда же стало ясно, что дожидаться их охотники не станут, княжич упал недвижим.

То был вопрос времени, когда силы покинут его, и лекарка даже не удивилась. Она сразу села возле:

– Помоги перевернуть. Шатай?

Шлях был как сонный, но указание выполнил.

Брови Власа сошлись у переносицы, глаза были плотно зажмурены. Все его существо сосредоточилось на том, чтобы сделать еще один вдох, а каждый последующий давался тяжелее. Воздух со свистом вырывался сквозь сжатые зубы.

– Он ядовит, – безразлично проговорил Шатай.

– Кто?

– Подзэмный жор. Он ядовит.

– С-с-сын горной козы… – выругалась травознайка.

Она поила Власа снадобьями, меняла повязки на свежие, пережевывала целебные травы в кашицу и накладывала их на рубцы, чтобы те скорее затянулись… А вышло, что не лечила она княжича, а лишь мешала руде вместе с отравой излиться. Не хлебай больной волшебные зелья, что мигом сращивают мышцы, лекарка заметила бы, как травит его яд. Но раны за считаные дни превращались в шрамы, и та, что оставил подземный жор, не отличалась от прочих.

Девка взвыла от досады:

– Почему ты не сказал сразу?!

– Я говорил, что он все равно сдохнэт.

И верно, говорил. Да Крапива над тем не задумалась. Шатай продолжил:

– Стрэпэт так или иначе казнил бы его. Смэрть от яда стала бы милостью.

– А потом? Почему ты не сказал потом?

Стоило надавить вокруг нарыва, и Влас со стоном выгнулся дугой, вены вздулись на его висках. Шатай поглядел на него безучастно:

– Потом? Это когда ты сказала, что сэла ко мнэ в сэдло лишь ради нэго?

– Да! Да, тогда! Зачем иначе было спасать нас?

– Я спасал тэбя. Нэ его.

Покой и добрая еда. Обильное питье, тишина и прохлада… Быть может, так Влас дотянул бы до Тяпенок, а то и до возвращения в столицу, где настоящий, опытный лекарь помог бы ему. А может, не будь он избит и измучен, Влас победил бы отраву и без врачеваний. Молодой, здоровый, сильный… Но что теперь гадать?

– Дай меч.

– Давай я убью его, аэрдын. Так будэт… быстрэе.

Влас вот-вот готовился испустить дух, но смолчать и тут не сумел.

– Брешешь, шлях, – едва слышно прохрипел он, – ты просто давно хотел меня зарезать…

– Я хотэл убить тэбя, а нэ избавить от страданий. Но тэпэрь это одно и то же.

Сызмальства мать учила Крапиву вести себя потребно. Не кричать, не плакать, не смеяться слишком громко, тем паче на людях. О том, чтобы браниться, и речи не шло. Но мать нынче была далеко, а Мертвые земли научили травознайку многому, что не одобрила бы Дола.

– Молчать! – рыкнула девка. – Шатай, меч! Живо! Влас, закуси! – Она сунула ему меж зубов край своей рубахи, походя подумав, что стоило сделать так в начале пути, и тогда многих бед не стряслось бы.

Мужчины повиновались.

– Держи ему руки.

– М-м-м!

– А тебя вообще не спрашивают! Крепче закуси!

Шатай всем сердцем ненавидел Власа, и не сказать, что вид острого лезвия у живота княжича не доставлял ему удовольствия. Но с тех пор, как он ушел из племени, все краски померкли, а радость помаленьку усыхала, как хилый родник. Поэтому, когда клинок надавил на вспухшую кожу, шлях лишь сильнее стиснул запястья Власа.

– Р-р-р-р!

Не зажимай больной тряпку, точно откусил бы себе язык. Лекарка осторожно держала меч одной рукой за рукоять, другой у самого острия. Клинок был остер, но отчего-то никак не мог вспороть язву.

– А-а-а! Больно! – Влас все же выплюнул кляп. – Хватит!

Но лишь плохой лекарь пойдет на попятный, когда больной жалуется. Крапива причиняла боль во спасение не впервой. Взять хоть Шатая, которого она обманула, чтобы защитить свой дом…

– Держи!

Княжич метался как обезумевший. Не придави шлях его коленом, уполз бы, под землю зарылся, лишь бы избежать поцелуя стали. Еще малость – и околел бы от одного ожидания. Тогда Крапива бросила осторожничать. Она трижды коротко выдохнула, чтобы самой не струсить, перехватила поудобнее оружие и… ударила.

Вопль разнесся по степи. Не человечий, звериный вопль. Так кричала коза, когда волк задрал ее на глазах у маленькой Крапивы.

Нарыв вскрылся, из него потекла смрадная желтая жижа. А из пореза высунулся червь. Многое повидала травознайка, многих лечила. Случалось иметь дело с таким, что только крепкий желудок выдержит. Но подобное встретила впервые. Отшатнуться бы да сделать защитный знак… Но вместо того она запустила пальцы прямо в порез, не давая червю скрыться.

Влас слабо дернулся, но силы покинули его, а Шатай продолжал держать.

Червь сидел внутри, питаясь жизнью княжича. Он вошел под кожу вместе с когтем подземного жора, да так и остался, когда рана запеклась. Он кормился и набирал вес, чтобы вскоре прогрызть себе путь на волю. Что же, на волю его лекарка и вытянет, да только не так, как шашень того желал. Скользкий и извивающийся, он все норовил вырваться, но Крапива ногтями впилась в лысые бока. Она представила, что вновь тянет росток из земли, что сама Рожаница держит ее руку, и рванула.

– Сын горной козы! Что это?!

Крапива могла бы ответить, но для этого требовалось рассмотреть червя и хорошенько подумать. Она же предпочла швырнуть его на землю и припечатать каблуком, а после для верности еще и разрубила мечом на несколько частей и раскидала в разные стороны.

Рана выглядела немногим лучше, хоть и не извергала больше гноя. А уж без капли воды, чтобы хоть промыть ее, было совсем тяжко.

– Я могу помочиться, – серьезно предложил Шатай.

– Себе на голову помочись, – выдавил княжич в ответ.

Шлях удовлетворенно кивнул:

– Тэпэрь жить будэт.

Повсюду в степи земля была все больше желтая и глинистая. На тонком слое песчаника мало что росло, а там, где все же имелся не выжженный солнцем плодородный слой, давно не осталось влаги. Лето взаправду выдалось жарче некуда, даже в Тяпенках нет-нет, а поговаривали, что Рожаница гневается. Однако срединная почва была сытая да удобренная, так что о неурожае волноваться было рано. Куда как бо́льшую беду сулили шляхи, что ежегодно от этого урожая откусывали здоровенную часть. Теперь же, пожив малость в Мертвых землях, Крапива знала, что выбор у степняков был невелик. Засеивать поля в эдаком месте – пустая затея, а переселиться на запад не пустят соседи.

Но в сравнении с Мертвыми землями Пустые оказались куда как страшнее. Все мертвое некогда было живым, остатки низкорослых кустарников, засохший ковыль, птицы и звери встречались по пути. Чем дальше на восток, тем меньше, но все же…

В Пустых землях не было ничего. Казалось, Тень коснулась этих мест босой ступней, отчего почва потемнела, но не как жирный чернозем, а как пепелище. Сперва различия были слабы, Крапива и не замечала их. Лишь Шатай становился мрачнее с каждым шагом. Но еще до того, как свалился княжич, лекарка догадалась, отчего шляхи не решались соваться в эти края.

Тишина дребезжала в ушах, и, кабы не хриплое дыхание Власа, Крапива решила бы, что оглохла. Шатай стоял запрокинув голову и глядел в белое от жара низкое небо.

– Они высосут нас, – негромко сказал он.

– Кто?

– Пустые зэмли.

Лекарка оторвала кусок ткани от рубахи и взялась вычищать им рану Власа. Тот наблюдал сквозь опущенные ресницы. Когда девичья ладонь оглаживала края шрама, проверяя, не осталось ли гноя, княжич сильно выдыхал через нос. Крапива на все это обращала не больше внимания, чем на хныканье ребенка, когда вынимаешь у него из-под ногтя занозу: попыхтит и перестанет. Она говорила с Шатаем:

– Мы немного прошли, а погони уже не видать. Можем вернуться. Вдруг отыщем коней?

Шлях покачал головой:

– Даже если их нэ нашли и нэ забрали… Пустые зэмли нэ выпустят добычу.

Черная земля и впрямь манила прильнуть к ней да заснуть спокойным сном. Крапива сбросила наваждение и буркнула:

– Придумывай…

– Так провэрь.

– Вот и проверю!

Лекарка взвилась на ноги и бегом отбежала на десяток шагов. Злость придавала ей сил. Остановившись, развернулась и…

– Это как так?

Шатай стоял рядом. Кабы не Влас, лежащий в той же позе, что оставила его лекарка, показалось бы, что шлях неслышно двигался с Крапивой вместе – пошутил. Но Шатай был серьезен, Влас недвижим, а Пустые земли и правда не выпускали тех, кто ступил на них.

– Беда-а-а-а… – только и протянула Крапива.

– Бэда был отряд, что гнал нас сюда. Пустые жэ зэмли – смэрть.

– Рано хоронишь…

– У нас нэт конэй, воды и еды.

– Есть я! Я разбудила душницу и сделаю это снова! Влас, скажи!

Влас и Шатай переглянулись. И без слов ясно – чтобы разбудить травы, надобно, чтобы они имелись. А Пустые земли не зря зовутся пустыми.

– Так и что же? Сядем тут да помрем?

Шатай пожал плечами и… сел, завернув под себя ноги.

– Шатай?

Он и не взглянул на нее. Тогда Крапива приблизилась и опустилась на колени перед шляхом:

– Тяжко тебе?

Серые глаза источали холод – две льдины посреди жаркой степи. Пропала задорная добродушная улыбка, залегли глубокие морщины, разом состарившие юношеское лицо. Все это ответило заместо Шатая.

Крапива вдавила в колени стиснутые кулаки. Отчего так больно бывает, когда делаешь благое дело? Отчего, чтобы спасти одного, приходится мучить другого?

– Прости меня…

– Дочэри Рожаницы нэ к лицу просить прощэния.

– Да что ты заладил! Рожанице до меня дела нет! – бросила Крапива и тут же пожалела о сказанном: щедрую богиню оскорбить! Но куда тут остановить рвущуюся обиду! – Знала бы, что сдеется, то проклятое поле за версту обходила бы! А теперь… Теперь… Что мне оставалось, Шатай? Если не верну Власа живым, Посадник Тур от Тяпенок камня на камне не оставит! Всего меньше я хотела еще и тебе беды принести, да деваться некуда…

Влас глядел на них напряженно и в кои-то веки молчал. Хотя много что добавить мог, а лучше тоже повиниться.

– Я сдержу слово, Шатай. Просила взять… пойти ко мне в мужья, и не отрекаюсь! Из-за меня ты лишился семьи, так станешь частью моей.

Шатай выставил меж ними раскрытую ладонь. Позволить бы ей коснуться щеки… Но тело быстрее разума, и Крапива шарахнулась. Этой рукой Шатай перерезал горло двум соплеменникам; лишил жизни Холодка; бил Власа, вымещая злость.

Шлях замер и медленно убрал ладонь:

– Нэт, аэрдын. Нэ сдэржишь.

Прежде чем Крапива успела возразить, он встал и схватил тряпицу, что закрывала рану Власа на животе. Осмотрел и грубо надавил на вспоротый шрам, сильнее смачивая кровью. Влас брыкнулся, но шлях успел отойти.

– Ты что творишь?!

Пока лекарка осматривала больного, шлях поднял меч, обтер о штанину и занес над головой аэрдын. Он схватил ее за косу. Крапива взвизгнула и закрылась локтем. Влас рывком сел, спасая девку от удара, но клинок успел свистнуть, отсекая… всего-навсего прядь золотых волос. А Шатай, ни слова не говоря, уже снова сел на землю.

Крапива ощупала шею, к счастью не рассеченную надвое. Короткая прядь пощекотала висок, но кожу лезвие не задело.

– Ты что творишь, шлях? Ополоумел?! – взревел княжич.

Дальше Шатай сотворил такое, что язык не повернулся бы его хулить. Он срезал полоску плоти с той руки, где было сломано запястье. Выложил в ряд тряпицу, пшеничный локон и кусок мяса, после чего прямо мечом принялся копать.

– Умом тронулся, – прошептал Влас.

Крапива успокаивающе зачастила:

– Шатай, миленький, не надо! Положи меч…

Сухая черная земля не поддавалась. Он срывал ногти, расцарапывая ее, и тупил клинок.

– Хороший меч… был, – пробормотал Влас.

Шлях не останавливался. Когда ямина стала глубиной с три пальца, он опустил в нее плоть, положил рядом волосы Крапивы и выжал кровь из тряпицы. А после зарыл и низко наклонился, прижимаясь лбом к холмику. Губы шевелились, но песнь, что он пел, не предназначалась для людского слуха. Ее слышала лишь степь.

– Прими детей своих, исстрадавшаяся мать. Прими, не гони неразумных. Омоем ноги твои, разогнем старые пальцы, морщины разгладим… Прими, мать, дозволь умыть слезами, дозволь поднести мяса и напоить алой водой, дозволь озарить теплым светом. Прими в свои объятия.

Бестелесную песнь подхватил ветер и унес в раскаленное небо. Нескладной она была. Давно не пел ее никто в Пустых землях, уж и забыли, как звучит. Но отчего-то ни Крапива, ни Влас боле шляху не мешали, а уходя, поклонились земле, принявшей неурочную требу.

Спроси кто Шатая, откуда он знал, как приветствовать Пустые земли, не ответил бы. Да он и сам не ведал.

* * *

Возвращаться ни с чем к грозному вождю негоже, но Нардо делать было нечего. Даже вести, и те не повернулся бы язык назвать добрыми. А уж о том, чтобы проситься в ближники заместо Оро или Драга, Нардо и думать забыл. Одна радость – Стрепет, полуживой, когда они покидали лагерь, очнулся.

Нардо приблизился к навесу, под которым отдыхал вождь Иссохшего Дуба. Тот, не привыкший зря терять время, чистил оружие.

– Вождь…

Нардо показалось, что Стрепет особенно свирепо провел по стали тряпицей.

– Говорят, ты бэз спросу собрал моих людэй в погоню… – негромко проговорил Стрепет.

Вот когда Нардо в полной мере осознал свою ошибку. Случись прямой запрет преследовать беглецов, и висеть бы ему уже на валуне в ожидании смрадников. Но вождь был ранен, и приказа не отдал ни отпустить, ни преследовать.

– Это так, Стрэпэт…

– И вэрнулся ни с чэм.

– Нэт, вождь! Мы загнали их в Пустые зэмли! Стэпь сожрет их!

– Стэпь нэ дэлает грязную работу за людей.

Меч вождя сверкал на солнце, лезвие всегда сохраняло остроту, ведь Стрепет готов был пустить его в дело днем и ночью. Нардо бездумно закрыл горло рукой, а Стрепет, не глядя на него, продолжил:

– Ты молод. И нэ слишком умен. А стоило бы слушать старших.

– Я так и сдэлал, вождь! Я взял с собой Кривого, чтобы он указал путь и помог совэтом! Стэпь всэгда охотно говорила с ним! Благодаря калэке мы нашли бэглэцов и загнали!

– Хм… Кривого, значит… Что жэ, можэшь идти.

– Могу?!

Нардо задохнулся от счастья. По пути в лагерь он сотню раз пожалел, что не пустил отряд в погоню по Пустым землям. Вдалеке от забытого богами края пропал ужас, сковавший его на границе, и бедняга корил себя за трусость. Реши вождь, что трусость до́лжно искупить, принял бы наказание безропотно. Но вождь отчего-то смягчился.

– Ты молод и нэ слишком умен, – со вздохом повторил Стрепет. – И займешь мэсто прэдатэля у младшэго костра. Позови мнэ Кривого.

Когда Нардо удалился, Стрепет внимательно осмотрел клинок, спрятал его в ножны и лишь после этого сказал:

– Отчэго нэ рэшаешься подойти? Или я когда-то наказывал невиновных?

Из тени под навесом вынырнул Брун. Был он хмур и задумчив и говорил неохотно:

– Я сижу всэго-то у младшэго костра, куда ты только что отправил Нардо. Но если позволишь, вождь, я нэ хотэл бы дэлить с ним ночлэг.

– Отчэго жэ?

– Ты сам сказал, вождь. Нардо глуп. Он позволил бэглэцам спастись.

– Стало быть, ты поступил бы иначэ?

Брун нахмурился и долго молчал, вперившись в землю. Наконец он выдавил:

– Я подумал бы своей головой прэждэ, чэм просить совэта. Пусть и у старшэго…

Вождь отложил оружие и протянул руку:

– Помоги сэсть.

Поколебавшись, Брун подчинился. Имейся в племени лекарь, он сказал бы, можно ли Стрепету подниматься. Но лекаря не было, а стало быть, именно вождь решал, достаточно ли зажили его раны.

Усевшись, Стрепет не отпустил предплечья Бруна.

– Садись рядом, – велел он. – Говори, что хотэл сказать.

Брун от волнения не мог унять рук и постукивал ногтем по рукояти своего ножа. Сказал неохотно:

– Я говорю это лишь потому, что так хорошо для плэмэни. Нэ для мэня.

– Так.

– Спроси Кривого, как так вышло, что прэдатэль увел его коня. И отчэго имэнно Кривой советовал Нардо нэ зарэзать бэглэцов, а загнать, как звэрэй. Я сижу у младшэго костра, и я тожэ молод. Я могу ошибаться, вождь. А ты – нэт.

Отчего-то слова Бруна повеселили Стрепета. Он хлопнул соплеменника по плечу и сказал:

– Ты нэ хотэл делить ночлэг с Нардо? Что ж, можэшь отнынэ сидэть у старшэго костра. Когда мы признаем над собой Змэя, хочу, чтобы ты был ко мнэ ближэ.

– Свэжэго вэтра в твои окна, вождь…

– Мои окна давно уже затворэны… – пробормотал тот в ответ. – А что, Брун, веди всадников ты, Шатай был бы мертв?

Шлях ажно подскочил на месте, как взыграла в нем кровь.

– Я порубил бы прэдатэля на куски и оставил смрадникам!

Стрепет кивнул:

– Что жэ, стэпь поет мнэ, что ты еще сможэшь сдэлать это, когда мы снова пойдем на срэдинников.

– Но вождь! Прэдатэля там нэ будэт. Навряд Пустые зэмли…

Стрепет поднял руку, и Брун мигом закрыл рот. А вождь наклонился к нему и прошептал:

– Шатай отрекся от плэмэни, он пойдет за аэрдын, куда она прикажэт. И он будэт в ее дэрэвнэ, потому что… – Вождь помолчал немного. – Потому что я так сказал. Иди, Брун.

Когда молодой вождь на аркане притащил мальчишку Шатая в племя, мало кто заподозрил неладное. Уже тогда лишь избранные по-настоящему слышали степь, и только трое из них учуяли смрад, исходящий от найденыша. Нынче из всех тех остались лишь Кривой да сам Стрепет.

От него пахло Пустыми землями. И навряд края, что родили его, лишат Шатая жизни.

* * *

Не то земля приняла Шатаеву требу, не то враки о Пустых землях не были правдивы, но чем глубже они заходили, тем сильнее оживала степь. Однако даже жизнь здесь была хищная, колючая да кусачая, а жар ощущался куда как сильнее, чем в Мертвом краю.

Перегретый воздух дрожал, небо расплавленным маслом стекало на бескрайнюю равнину. Пот катился по спине и вискам, волосы липли, а неугомонная мошкара, привлеченная запахом тел, больно жалила. Крапива завернула рубаху и прикрыла голову длинным ее краем, но солнце пекло и сквозь ткань. Как дорого девка дала бы за крошечную тень, а того лучше глоток воды… Но была лишь равнодушная степь, жара, пересохший овсец да выносливая солянка и перекати-поле, гонимое ветром. Вот так и сама травознайка: куда ветер подует, туда и катится. И нет у нее своей воли. А мнила ведь, что спасет княжича и защитит родную деревню! Куда там! Ее бы кто защитил…

Она сделала еще шаг и поняла, что падает.

– Не могу больше… – Слова больно рвали зачерствевшее горло. – Не могу…

Влас и Шатай разом поймали ее под локти, не дав распластаться на земле.

– Нэльзя останавливаться, аэрдын. Будэт хуже.

Княжич хоть и кивнул, но вслух согласиться со шляхом не мог и ядовито усмехнулся:

– Куда уж хуже?

Степняк одарил его уничижительным взглядом, но поберег силы и отбрехиваться не стал. Он пальцами зачесал назад взмокшие волосы и облизал губы. Нехотя признался:

– Рэбенком мэня нашли на границе Пустой зэмли. И я был жив, а с собой имэл воду. Гдэ-то здэсь есть источник, я знаю… Чувствую, что есть.

От жажды у Крапивы пересохли даже глаза. Она вся была как измученный жарой хрупкий росток, слабеющий с каждой пройденной верстой. Однако, в отличие от княжича, со шляхом не спорила.

– Я тебе верю, – робко улыбнулась девица. – Мы обязательно найдем родник. Только давайте… отдохнем самую чуточку… и пойдем дальше…

– Нэльзя, аэрдын. Остановишься – и стэпь сожрет тэбя!

– По-моему, она уже нас сожрала, – мрачно подметил Влас. – И теперь переваривает…

Если степь была живым существом, то в Пустых землях находилось ее брюхо. Крапива слышала стоны умирающих трав, нутром ощущала, как корежатся их корни. Ее ужас мог бы разделить лишь тот, кто бродил по ратному полю после битвы, внимая стонам раненых.

– Простите. Простите, я хотела помочь. Так хотела… – Ноги отнялись, и Крапива осела на землю. – Вы идите… Я догоню… Вы, главное, до Тяпенок…

– Вставай, аэрдын! Нэльзя…

Влас приставил ладонь ко лбу, закрываясь от солнца. В который раз он всматривался в даль, но не видел ничего до самого горизонта, обманчиво близкого.

– Она не встанет, – сказал он и поднял лекарку на руки.

Та заупрямилась:

– Нет, пусти! Тебе нельзя! Ты ранен…

– Я полон сил, Крапива. Никогда не ощущал себя живее! – соврал Влас.

Она коснулась ладонью его щеки, невозможно горячей:

– Едва червя заборол… Ты так не доживешь до ночи.

– Хочешь поспорить? За эти дни я обманул Тень трижды!

– Это она обманула тебя…

Княжич недоверчиво изломил брови, как умел лишь он. Шаг, второй, третий… На лбу залегла глубокая морщина, и почти сразу лицо исказила гримаса боли.

– Накаркала, – прохрипел он и завалился лицом вперед вместе со своей ношей.

Шатай кинулся к ним:

– Хэй! Хэй! Аэрдын! Крапива! Влас!

Но растолкать их не получалось.

Шлях сел со спутниками рядом, уткнувшись лицом в колени. С рождения степь была ему домом. И с рождения отнимала все, что дорого. Не знавший отца и матери, лишившийся той, что воспитала его как сына, предавший племя и погубивший любимую…

Когда юный шлях входил в возраст мужа, проводили обряд. Мальца раздевали догола и ставили на колени под палящим солнцем. Кожа становилась красной от ожогов, от жажды являлись видения, а смрадники кружили в небе, присматриваясь к возможной добыче. Если становилось совсем невмоготу, шлях просил остановить действо, и по тому, как долго простоит он, молясь Рожанице, судили о месте нового мужа в племени.

Когда посвящали Шатая, он не выстоял долго. Потому ли, что был изможден еще до того, как попал к Иссохшему Дубу, или еще почему… Он попросил остановить испытание почти сразу и стал младшим, как Брун. Как калека Кривой.

Если же мальчишка стоял на коленях так долго, что падал от усталости, его имя передавали из уст в уста. Стрепет в свое время отстоял два восхода солнца, после чего его еще столько же отпаивали кумысом.

Выходило, чтобы родиться на свет достойным мужем, требовалось убить в себе трусливого мальчишку. Иногда Шатаю казалось, что он так и не сумел сделать этого. Наверное, потому степь не приняла его.

Шатай завалился на бок, не отняв лица от колен. Они со срединным княжичем замерли по разные стороны от Крапивы, словно даже в посмертии стремились уберечь ее от беды. Вот только не сдюжили.

Ковыль шуршал свою грустную песню, а большая любопытная дикая кошка, прижимая уши, кралась по нему. Ее манили незнакомые запахи, но врожденная осторожность не позволяла сразу приблизиться к чужакам. Кошка была не одна: в ее теле жило другое существо, столь же дикое, но куда более безрассудное, оно двигалось быстро и уверенно. Кошка уступила разум, и шкура ее полысела, а кости вывернулись в стороны. Безрассудное существо остановилось около чужаков. Длинная тень перечеркнула три бездыханных тела единым росчерком, но ни одно из них не пошевелилось.