Глава 14
Крапиве почудилось, что она тонет. Вода бурным потоком текла в горло, а руки и ноги оставались недвижимы: она попыталась барахтаться, но тело не слушалось.
– Тише, девочка, тише!
И только уразумев смысл сказанного, травознайка догадалась открыть глаза. Бурный поток оказался тоненькой струйкой терпкого напитка, руки и ноги же покоились на положенных им местах и отяжелели оттого, что девица перегрелась. Часто лекарка отпаивала больных снадобьями, а на их месте оказалась впервые.
Но всего страннее было то, что чашу у губ Крапивы придерживала совсем юная девчушка с задорной улыбкой. Девчушка невозможно походила на Крапиву: крепенькая, с широкими бедрами и мягким животом, но тонкокостная, невысокая, с зацелованной загаром кожей. Золотые волосы ее рассыпались по плечам, а в многочисленных косах звенели вплетенные амулеты. И только глаза были не синими, как у аэрдын, а ярко-зелеными. В полумраке шатра они сияли как драгоценные камни… или как глаза степной кошки.
– Кто ты?
После пережитого горло не слушалось Крапиву, она спросила, но не расслышала собственных слов. Зато расслышала та, что сидела с нею рядом:
– Я не враг, девочка. Мое имя Байгаль.
Крапива и сама была молода, многие в деревне величали ее внученькой, а кто построже, то и малявкой. Но Байгаль в сравнении с нею могла бы считаться ребенком. Однако Крапива не привыкла начинать беседу с укора. Она кивнула и представилась:
– А я…
– Аэрдын, – угадала девчушка.
– Меня Крапивой кличут… Где ты услышала это слово? От Шатая? Он здесь? А Влас?
Байгаль отбросила волосы за плечи, и амулеты в них задребезжали громче.
– Они оба здесь, девочка. Оба живы. Пока что. Вот диво: ты боишься их, но ты их оберегаешь.
– Я… не боюсь. Пока что?!
Нет, все же сходство причудилось. Байгаль была… иной. И не только потому, что не походила на Крапиву, но и потому, что вовсе не имела ничего сродни человеческому. Она склонила голову набок, и в том движении было больше звериной резкости.
– Пока что, – спокойно повторила она, как мурлыкнула. – И лишь от тебя зависит, кто из них одолеет свою Тьму.
В шатре с низкой крышей и стенами из шкур животных неоткуда было взяться ветру, но Крапива могла поклясться, что он пробежался по золотым волосам Байгаль, как по струнам, заставляя амулеты вновь затрещать. Словно костяные птичьи клювы, они загремели, а меж бледных губ мелькнули острые клыки.
– Ты ведьма? – спросила Крапива.
Байгаль ответила, усмехнувшись:
– Нет. Но ты можешь называть меня так.
– Чем ты поила меня?
Полукруглая чаша покоилась в ладонях девочки, и та отхлебнула через край.
– Листовик, орясник, крепец, огнецвет… – перечислила она, смакуя. – Тебе ли не знать.
И верно, вкус у зелья бел знакомым. Не раз и не два травознайка сама лечила больных схожим отваром. Но от ведьмы несло опасностью, как от медведя мокрой шерстью.
Не отводя взгляда от девчушки, Крапива заворочалась. Тело не слушалось, кожа горела от ожогов. Сколько они пролежали на солнце, прежде чем оказаться в логове Байгаль?
– Это твой дом?
Ведьма показала мелкие острые зубы:
– Это все мой дом, да.
– А мы… гости или пленники?
– А разве это мне решать?
В Тяпенках никогда не ходили работать в полдень. Дневное светило на южной границе Срединных земель было коварно и могло, разморив, хорошенько стукнуть по темени. Так и сделалось с Власом, Шатаем и Крапивой, и наверняка именно в этом причина облика ведьмы. Крапива с силой сжала виски, но в голове не прояснилось.
– Ты говоришь загадками, а я не настолько умна, чтобы разгадать их… Это ты спасла нас, Байгаль?
– Вы, все трое, оказались здесь благодаря мне. И каждому из вас я дала зелье. Если хочешь называть это спасением, пусть будет так.
– Спасибо. – Травознайка заворочалась, показывая, что хочет встать, но Байгаль не двинулась с места, чтобы освободить путь. – Чем я могу отплатить тебе за услугу? Увы, мы потеряли коней и с ними вместе припасы. У нас нет ничего ценного…
Ведьма отставила чашу и подалась вперед, уперевшись руками по обе стороны от тела Крапивы. Она наклонила голову в одну сторону, в другую. Облик ее расплывался, словно в воде. Амулеты затрещали, о чем-то договариваясь на колдовском языке.
– Вы не уйдете, – сказала Байгаль, но губы ее не пошевелились. – Вам рано уходить.
– Ты сказала, что не враг мне.
– Но и не говорила, что друг. Не косись на чашу, девочка. Ты все равно не сумеешь огреть меня ею. И не ищи подвоха. Вы не уйдете лишь потому, что ты очнулась первой. Твои мужчины еще слишком больны. Их нужно вылечить.
Все в ведьмином шатре было неправильным: тлеющие в очаге угли, зависшая над ними лента дыма, складывающаяся в причудливые узоры, горьковатый дух травяного варева, сама Байгаль. Вроде юрта как юрта, но стоило отвести взгляд, и картина неуловимо менялась. Кожаные стены вздувались и снова опадали, словно шатер был живым существом и тяжко дышал. Пол застилали тканые ковры, а меж разбросанных по ним подушек шмыгали тени.
Крапива заставила себя отвернуться от завораживающе покачивающегося ловца снов. Стоило сделать это, и привязанный к нему колокольчик, дразнясь, звякнул.
– Где Шатай и Влас? Ты отведешь меня к ним?
– Если ты способна идти.
В ее словах не сквозила угроза, но отчего-то Крапива с содроганием подтянула одну из штанин. Ноги ее плотно оплела зеленая поросль. Девица лихорадочно рассмеялась, узнав резные листья: от колена до кончиков пальцев ее кожу покрывала крапива.
* * *
Легко и свободно было телу! Словно не княжич пережил плен у Иссохшего Дуба, словно не его отравил подземный жор, не его мучил сухой жар Пустых земель. Гибкий, сильный, здоровый, он лежал в шатре на мягких подушках, а на груди его покоилась… А вот кем была девица, Влас не помнил.
Он нахмурился. Неужто пир так затянулся, что все минувшее привиделось в пьяной горячке? Вроде нет: шатер, где спал княжич, точно был шляховским. Кожаные стены раздувались под порывами ветра, вышивка на коврах повторяла узор, привычный для степи. Быть может, умирающий разум наградил его этим видением?
От смоляной макушки девицы, что прильнула к нему, пахло дымом и сеном. Она тихонько посапывала, и от ее дыхания коже было жарко и влажно. Вроде все въяве…
Влас осторожно приподнялся на локтях, ожидая боли, ставшей уже привычной, но ни один шрам не напомнил о себе.
– Эй, чаровница, – позвал княжич.
Девка лишь крепче прижалась к его груди, а руку положила на живот. Власу стало не по себе: был он нагой, а как раздевался, не помнил. Кончики тонких пальцев касались волос в паху, а длинные острые ногти царапали кожу.
– Эй, просыпайся! – Девица захныкала сквозь сон, но Влас не унимался: – Ну? Чего разлеглась? Кто такая, спрашиваю?
Чаровница плавно потянулась. Тонкое покрывало, что Влас сначала принял за одёжу, соскользнуло с ее смуглой груди, но девка не смутилась. Она растянула в улыбке сочные губы и легла поверх тела Власа, подложив ладони под подбородок:
– Что не спится, княжич? Неужто остались в тебе силы колобродить?
К немалому удивлению Власа, сил в нем и правда было вдосталь. Больше, чем когда-либо. Мужское естество мигом отозвалось на близость красавицы. А уж иначе чем красавицей чаровницу и назвать было нельзя. Чем-то смутно знакомая, черноволосая, с высокими скулами и тлеющими углями в ярко-зеленых, как у степной кошки, глазах. Много женщин повидал Влас, но таких, как эта, по-колдовски притягательных, с лоснящейся кожей, играющими в волосах украшениями, статных… Будто само желание приняло человеческий облик.
– Как звать тебя? – только и спросил княжич.
В голове стало пусто и дурно, все мысли крутились вокруг пухлых губ, касающихся его ключиц.
Ведьма мурлыкнула:
– Байгаль. Мое имя Байгаль, княжич. Хочешь, заставлю прокричать его?
Она сползла ниже, оставила дорожку поцелуев на границе изуродованной проклятьем кожи, дыхание опалило живот Власа. Дрожь прошла по телу от ступней до ушей. Кому есть дело до того, как оказался он в шатре, коли оказался рядом с такой прелестницей?
Влас вскрикнул – и уже не мог разобрать, от касания мокрого языка или от досады. Ни один муж в целом мире не простил бы княжичу того, что тот сотворил. А сотворил он вот что: протянул руку, собрал в кулак волосы на макушке Байгаль да дернул, отрывая ее от себя.
– Кто ты такая, ведьма? – рыкнул Влас. – И как заманила меня сюда?
Байгаль улыбнулась, и стали видны мелкие острые зубы, какие встречаются у хищных рыб.
– Как только не называли меня, княжич. Ведьма? Что ж, такое прозвание я получала чаще прочих. Пусть будет ведьма. И я не заманивала тебя. Ты сам выбрал оказаться здесь. Разве я держу?
И верно: никто не связал княжича, не пытал голодом или жаждой, полотно у входа в шатер также свободно развевалось. Вставай да иди!
– Где… остальные?
Влас отпустил ее волосы, и Байгаль извернулась, чтобы достать стоящую на низком столике бутыль с вином. Отпила, набрала в рот еще терпкого напитка и прильнула к губам Власа. Тот от неожиданности глотнул, а захмелел, кажется, и того раньше. Ведьма собрала кончиком языка сбегающие по подбородку капли и принялась вылизывать его грудь, как кошка чашу со сметаной.
– Остальные?
– Девка со мной была… И… Ох! И шлях…
Все поплыло перед взором. Влас и не ведал, как соскучился по ласке, а Байгаль (и верно ведьма!) касалась его там и так, как никто прежде.
– Неужто меня мало? – мурлыкнула она. – Не противься, княжич. Позволь утешить тебя. Она никогда так не сможет, а я – да. Не осужу и не обижу. Не брошу и не отвернусь, как та, по ком ты тоскуешь. Останься со мною, княжич…
Сладкие речи ее заползали в уши. И не высвободиться из паутины желанных слов… В глазах ее горел пламень, острые зубы оставляли после себя крошечные капли крови, а юркий язык тут же зализывал ранки.
Влас откинул голову на подушки и размяк.
* * *
От широкой улыбки уже болели щеки, и эта боль малость отрезвила Шатая. В руках он сжимал пиалу с травяным отваром, а на низком столике рядом стояли кушанья, каковые он видел так редко, что уж и названий не вспомнил бы. Шатер был схож с далеким образом из детства, как и старуха, сидящая перед ним. Седая, худощавая, слишком светлокожая для степи… Она смутно походила на самого шляха. Лишь глаза ее были ярко-зелеными, как у степной кошки. Таких не встречается у людей. В пепельных ее волосах, распущенных по плечам, звенели колдовские амулеты и переливались бусины.
– Сэпная вэдьма! – ужаснулся Шатай.
Старуха обиженно насупилась:
– Разве я плохо принимала тебя, сынок? Отчего зовешь меня ведьмой?
Сынок… Слово клеймом отпечаталось в разуме шляха. Никто не называл его сыном. Никогда…
Травяной вар горчил на языке, но отчего-то Шатай не отставил плошку, а сделал еще глоток.
– Что ж не кушаешь, сынок? Разве я зря старалась и готовила?
Рука сама собой потянулась к столу. Та самая, что после сражения с вождем отказывалась слушаться. Она была здорова и по-прежнему гибка.
Перед шляхом теснились сласти: с медом, орехами, семенами, ягодами… Счастье для ребенка, взращенного степью!
– Дай-ка еще налью тебе дальника…
Дальник… Редкая травка. Шатай не пил терпкого отвара, сколько себя помнил, но отчего-то знал его на вкус.
– Расскажи матушке Байгаль, сынок, как ты? Поплачься.
«Дэти стэпэй нэ плачут!» – мог бы ответить шлях. Мог бы и должен. Да не стал. Пиала задрожала в руках, Шатай едва успел поставить ее, чтобы не расплескать. И вдруг кинулся к старухе, уткнулся лбом в ее колени и заплакал.
Не слова лились из него и даже не песня. Шатай выл, как выла степь, а Байгаль гладила его по голове, слушала и не перебивала. Лишь охала время от времени. Шатай выплакал для нее все. Про то, как громко свищет в ушах ветер, когда не с кем поговорить, как жестко сухое мясо, если не с кем разделить пищу, как холодна женщина, если не отвечает любовью на любовь.
– Все хорошо, сынок, все хорошо. Матушка Байгаль не обидит. Можешь остаться со мной. Ей ты не нужен, а мне – да.
Шатай поднял заплаканное лицо. Он и верно не нужен Крапиве. Никому во всей степи не нужен, как не был нужен матери и отцу. Но израненное сердце не унималось.
– Гдэ… она?
– Никого нет, сынок. Только мы с тобой. Нам не нужен никто больше.
– Аэрдын. И этот… княжич срэдинный. Гдэ они?
Показалось, что седые волосы шевельнулись, как живые.
– Их нет, сынок. А я есть. Обними меня.
– Отчэго я нэ помню, как попал сюда? Как встрэтил тэбя? Кто ты?
– Я матушка Байгаль, сынок.
– Ты вэдьма.
– Ведьма, да. Раз уж тебе так угодно…
– Гдэ мои друзья?
Старуха гадко засмеялась, и изо рта ее повеяло тленом.
– Друзья? У тебя нет друзей, сынок. Ты один здесь, они тебя бросили. Все бросают тебя, верно?
Нет, не показалось. Волосы степной ведьмы в самом деле жили своей жизнью: шевелили вплетенные в них амулеты, вставали дыбом, танцевали. Шатай глядел, как прыгают с пряди на прядь деревянные бусины, и не мог оторвать взгляда. Амулеты шептали: «Она обманула тебя. И никогда не станет тебе семьей. Ты – трус. Хэлгэ. Хэлгэ».
Обветренные губы Шатая шевельнулись.
– Я трус… Хэлгэ. Я слаб и бэзроден. У мэня нэт сэмьи, нэт плэмэни…
– У тебя есть матушка Байгаль.
Шатай позволил вложить себе в пригоршню пиалу и поднял ее к губам, а степная ведьма придержала его руку:
– Матушка не оставит тебя. Пей, сынок, пей.
Отвар из дальника был горек на вкус, но никак не горче того знания, что открыл в себе Шатай. Зачем искать аэрдын? Зачем вообще покидать шатер, где терпко пахнет сеном, а на столе теснятся сласти, каковых Шатай в жизни не видывал? Зачем ему кто-то, кроме матушки Байгаль?
Ведьма села позади него, оплела длинными худыми руками. Ее седые волосы обвили юного шляха подобно паутине.
– Матушка здесь, сынок. Матушка здесь…
Шепот лишал его воли, ноги и руки стали как чужие. И Шатай уже не думал о том, как попал в шатер и отчего так горчит на языке.
* * *
– Что ты сотворила со мной?
Крапива лежала, боясь шелохнуться. Сковавшие ее побеги ощетинились колючими листьями. Травознайка поняла: двинется – и они обожгут ее не хуже, чем проклятье жгло всех, кто к ней прикасался.
– Я? – Байгаль заливисто засмеялась, ажно завалилась на спину. – Я не делала ничего, девочка. Все, что с тобою сталось, ты сотворила сама.
– Ты опоила меня!
Здесь ведьма не стала спорить:
– Опоила. Но не отравила. – В доказательство своих слов она сделала длинный глоток из чаши, в которой подавала зелье. – Когда пьяный муж бьет жену, в том винят хмельное? Или трактирщика? Или зло все же сидело в муже?
Побеги крапивы зашевелились и поползли выше колен. Травознайка обмерла:
– Во мне… сидит зло? Матушка права была…
Байгаль играючи коснулась жгучих листьев. Кожа ее сразу покраснела, но ведьма не закричала, а лишь подула на ладонь:
– Зло, добро… В тебе сидит сила, девочка. И лишь Рожанице известно, на что ты ее пустишь.
– Я молилась Рожанице… Но она оставила меня! Испытывала снова и снова, и…
– Привела ко мне, – докончила Байгаль. – Неужто думаешь, зря?
Крапива дернулась схватить ведьму за плечо, но вьюнок угрожающе затянул петли.
– Тогда помоги! – попросила она. – Если все не зря, то зачем ты делаешь это со мной?
– Я делаю? Придумаешь тоже… И верно – аэрдын.
Проклятая трава сильнее стискивала свои объятия, укрывала напуганную девку…
– Верно, – признала Крапива. – Аэрдын. Верно. От меня одни беды. Я виновна во всем, что сделалось… Если бы… Если бы Влас тогда взял, что хотел… Если бы я не отбилась, ничего не случилось бы… Я правда аэрдын! Я проклятая…
Вдруг в шатре потемнело, а зеленые глаза Байгаль так и остались сверкать изумрудами. Пропала улыбчивая девчушка, очаг, подушки и юрта. Остались лишь эти глаза и невидимая сила, что окружала их. И рев, что она издала, не был человеческим.
– Так-то ты ценишь благословение Богини?! Аэрдын – не проклятая. Аэрдын на языке, что позабыт людьми, – наделенная. Ты сама превратила свой дар в проклятье, неблагодарная!
Крапива закричала и забилась. Трава ужалила ее, обвила по грудь, лишая воздуха. Казалось, вот-вот заберется в глотку, задушит…
– Боишься? Ты всегда боялась! Вы, люди, подчиняетесь страху, падаете пред ним на колени и вершите зло! Из страха вы разграбили степь, из страха превратили ее в Мертвую землю! Из страха убиваете друг друга и не ведаете, что тем лишь множите ужас!
Свет возвращался и снова пропадал, а образ Байгаль всякий раз менялся. То стояла в шатре юная девчушка, то древняя старуха, то женщина невероятной красоты, то огромная рябая кошка… Неизменны оставались лишь глаза, колдовские глаза самой степи.
Травознайка рванулась и взвыла от боли: листья жгли, но оставаться недвижимой было выше ее сил. Она схватилась за стебли, дернула что есть мочи и поняла, что побеги растут прямо из нее. Крапива рвала их снова и снова, но те лишь множились.
– Хватит! Прекрати! Не хочу тебя слушать!
Байгаль гремела, рычала, жужжала:
– Не хочешь слушать? Но ты и не пыталась! Ты… все вы заглушаете песнь, что я пою для вас! Я просила, умоляла, звала, но вы не слушали! Вы никогда не слушаете!
Шатер словно наполнился пчелиным роем. Он жужжал, раздирая уши. Крапива силилась перекричать этот звук, но голоса не хватало…
– Не нравится? А ты слушай! Слушай, потому что давно пора докричаться до всех вас!
– Нет!
– Ты слышишь лишь свой страх, а должна услышать то, что он прячет!
– Я не хочу! Не хочу!
Зеленый кокон спрятал ее от мира. Спрятал так, как проклятье защищало Крапиву многие годы. Но жужжание проникало и сюда. То жужжал страх, заставляющий бежать или прятаться. Страх, которому девка позволяла вести себя. Которому подчиняются все смертные.
– Вы погубили степь! Вы сделаете мертвыми все земли, все, до чего доберетесь! И ты станешь одной из тех, кто преклонится перед страхом!
– ХВАТИТ! – взревела Крапива. – Я БОЛЬШЕ НЕ БОЮСЬ!
Она раскинула руки в стороны, вспарывая кокон изнутри, и из зарослей крапивы полился свет. Он заполнил собой шатер, вспыхнули невидимые мухи, что мучили слух, пол заместо мягких подушек и ковров покрылся сочной зеленой порослью.
А оглушающий рой сменился песней.
Пела степь. И с нею вместе пела ведьма Байгаль.
Пела об одиночестве. О том, как покинули ее дети, как разграбили и унесли все, что сумели унести.
Пела о боли. О том, как иссыхает почва и умирают травы, как гнется усталый ковыль, как падают измученные жаждой козы.
Пела о крови. О том, что слишком горяч тот напиток, которым поят ее люди.
Пела о… надежде.
Изумрудные листья побегов превратились в диковинный узор и потекли по коже, как река по плодородной земле. Колдовской кокон, что всегда был с нею. Дар или проклятье…
Аэрдын осторожно опустила босые ступни на мягкий зеленый ковер, и травы прильнули к ней, как к живительному источнику. Травы тоже пели, громче, чем когда-либо слышала травознайка. Оттого что теперь рой страха… нет, не пропал, но звучал тише, чем песнь-молитва земли.
– Где они?
Байгаль показала зубы, но теперь в жуткой улыбке не было насмешки.
– Кто же?
– Мои… мужчины. Где ты спрятала их?
– Я не держу. Забирай. Если… сможешь.
Что было дальше, не сказал бы никто, кто не встречался со степной ведьмой. Да оно и сама Крапива усомнилась бы. Шатер никуда не делся, но вместе с тем пропал. И сама травознайка тоже вроде осталась стоять, но будто бы лишилась тела. Влас, что возник пред нею, не видел и не слышал лекарки. И навряд откликнулся бы, даже явись она во плоти. Потому что верхом на княжиче сидела… Байгаль?
На миг она приняла тот облик, в котором видела ее Крапива, и лекарка едва не извергла нутро от отвращения:
– Как можно?! Ты же ребенок…
Ведьма откинула голову назад в бесстыдном наслаждении:
– Я такая же, каковой была ты, когда дар проявился…
Крапива зажмурилась:
– Нет-нет-нет…
Проклятье настигло ее, когда девка уронила первую кровь. Иные сразу после искали жениха, но не Крапива. Крапива выслушала от матери о том, как распутна и бессовестна. О том, что в эдакие дни надобно прятаться от людских глаз. О том, что стыдно должно быть, коли какой муж поймет, что вошла она в лета…
Облик Байгаль сменился. Теперь княжича ласкала женщина, прекраснее которой невозможно представить. Она извивалась на нем, терлась бедрами, поднималась и оседала, сжимая груди. А Влас глядел на нее так, как прежде глядел только на Крапиву, и угли тлели в его очах.
– Хватит, не тронь его!
Женщина припала к его груди, и лик ее исказился кошачьими чертами.
– Ты не дашь ему того, что дам я. Ты не захочешь.
Старуха, дитя и снова женщина, сотканная из огня и желания.
– Отпусти!
– Разве держу? Разве против воли он отдается мне?
Угли в темных глазах… Крапива так боялась этого пламени, но теперь, когда оно сжигало кого-то другого, нестерпимо холодно стало ей. Влас глядел на Байгаль так, как прежде на Крапиву. Так, как ни на кого другого не должен.
Страх, сковывающий травознайку долгие годы, нашептывал, что лучше бы оставить княжича в покое. Ну как нашел он ту, которую искал? Ту, что не боится сгореть в его пламени, что сама ответит с таким же жаром? Страх никуда не делся, но Крапива отбросила его и двинулась вперед:
– Я запрещаю тебе! Влас!
Прежде чем она коснулась его загорелого плеча, видение растворилось. Теперь пред нею сидел Шатай. Шлях улыбался дурной улыбкой и слегка покачивался из стороны в сторону под колыбельную Мертвых земель. А за его спиной сидела, оплетая юнца паутиной седых волос, старуха Байгаль. Кошка, дитя, прекрасная дева или карга – она была всеми. И для каждого из гостей нашла угощение по вкусу.
– Я с тобой, сынок. С тобой. Уж я-то не брошу…
Старуха шептала ему, а глаза шляха туманились поволокой. Крапива позвала:
– Шатай!
Байгаль глянула на нее из-за плеча пленника:
– Зачем он тебе? Он сделал все, чего ты желала. Ты можешь спасти того, второго, и вернуться домой. Оставь мальчика… мне. Он станет мне сыном.
Тонкие морщинистые пальцы впивались в его торс, казалось, вот-вот прорежут рубаху. Седые волосы оплетали, проникали под кожу, намертво сращивая мать и сына. Шатай улыбался.
– Нет! Ему больно!
– Не больнее, чем рядом с тобой, девочка. Сын Мертвых земель не нужен тебе. Признай, что лишь играла с ним. Признай и отпусти.
– Неправда… Я… не хотела!
– Но сломала его.
– Я бы сдержала слово!
– Ему не нужно твое слово. Он хотел твоей любви. Он ведь пугает тебя. Признай.
Пугает. Как и Влас. Как любой мужчина, которого встречала на пути запуганная девочка. Крапива твердо ответила:
– Страх не пропадет никогда. Но решает не он. А я.
– И что же ты решишь? Кого спасешь от тьмы?
Они оба были рядом и вместе с тем невыразимо далеко. Протяни руку – и коснешься… Каждый со своим одиночеством.
Крапива облизала пересохшие губы. Узор из листьев крапивы пощекотал ей кожу.
– Я не буду выбирать. Я забираю у тебя обоих.
Ожил узор, ожили травы под ногами, ожили семена, покоящиеся глубоко под землей. Травознайка протянула руки, и зеленые побеги кольцами спустились с них и потянулись к мужчинам – шляху и княжичу. Одной Рожанице ведомо, сумеет ли она вытащить хотя бы одного… Но если бросить второго, то и самой выбираться нет смысла.
Изумрудные плети преодолели границу меж сном и реальностью. Они пробились сквозь Пустую землю, сквозь колдовской морок, сквозь страхи. Пробились, чтобы позвать.
* * *
Шатай улыбался, когда зеленый побег прорвался сквозь толщу ковров. Резные листья казались знакомыми, но вспомнить никак не выходило… Он потянулся к ростку, но руки, словно подвешенные кем-то на ниточки, не слушались. Он потянулся снова, и незримые путы натянулись под кожей.
– Она никогда не полюбит тебя. А я уже люблю, – шепнула ему Байгаль. – Останься!
Она… Она… Та, что не полюбит… Шатай распахнул глаза и вскрикнул:
– Аэрдын!
* * *
Прекраснейшая из всех, кого он встречал. Желанная, горячая, податливая. Эта женщина ласкала его и дарила всю себя. Но Власу было холодно. Стройные бедра и гибкий стан, блестящие волосы, укрывающие высокую грудь… Что еще нужно?!
Княжич глядел на нее, но не видел. Силился отдаться, но будто сам себе боле не принадлежал. Тогда кому?
Изумрудная плеть протянулась по подушке возле его виска. Влас мотнул головой, но резной лист крапивы назойливо льнул к щеке. Крапивы…
– Крапива!
Он резко сел, и степная ведьма кубарем скатилась с него, приземлившись на четвереньки, как ловкая кошка.
– Крапива… – повторил Влас.