Глава 15
Они очнулись все трое разом, лежа вповалку на подушках в юрте Байгаль. Сама ведьма сидела у очага и, несмотря на жару, грела у углей ладони. Серая пуповина тянулась вверх, но у дымного окошка делала петлю и складывалась в причудливый узор, напоминающий то стоящее на холме дерево, то бегущую волчицу, то кланяющуюся ветру пшеницу. В очаге бурлило зелье, и от терпкого запаха его делалось дурно и весело.
Крапиве все чудилось, что сон не отпустил ее. Двинься – и снова стянут локти тугие вьюнки жгучей травы. Она на пробу пошевелилась.
– Ну, чего ерзаешь?
Кто б поверил, что так обрадуется травознайка, заслышав недовольное роптание княжича! А уж когда Шатай тоже высказался…
– Нэ сдох еще? Жаль…
Слезы навернулись на глаза. Тут бы смутиться, что проснулась в объятиях двух мужей, но Крапива повинится в этом после. Нынче же она кинулась к одному, к другому и поочередно расцеловала их в щеки:
– Думала, все… А вы… вы…
– Да что ты лепечешь, право слово? Баба…
Не умел Влас принимать женской радости, как, впрочем, и слез. Он не прекращая ворчал, пока лекарка обнимала его за шею, и лишь порозовевшие скулы выдавали, что не так уж неприятно было ему это ликование.
– Шатай, ты прости меня! Знаю, что столько бед тебе принесла, что из-за меня ты семью бросил… Прости! Всего меньше хотела тебе Лихо на закорки посадить!
Навряд Шатаю от ее слов полегчало. Правду молвить, другие речи желал он услышать. Но когда аэрдын прижималась теменем к его груди, когда гладила уставшие плечи, когда касалась губами подбородка (касалась – и не жгла!), он на миг подумал, что, может, и не зря покинул племя.
– А это у тэбя что? – Будто бы удивленный изумрудным рисунком на коже травознайки, он осторожно провел пальцем по ее шее до кромки рубахи.
Крапива смутилась: и оттолкнуть негоже, и рассказывать непонятно что… Она покосилась на Байгаль.
– Не нравится мне эта ведьма. Что она тебе наколдовала? – Влас опалил недобрым взглядом спину Байгаль и притянул Крапиву к себе, вырывая из шляховских объятий. Шатай скрипнул зубами, а княжич, словно издеваясь, отвернул ворот рубахи лекарки и заглянул в вырез: – Показывай.
Крапива отчаянно покраснела и уперлась ладонями ему в грудь. Влас наслаждался тем, что проклятье не трогало его. Как, впрочем, и Шатай.
– А ну-ка, убрали руки! – возмутилась лекарка. Узор на ее теле зашевелился и ужалил сначала одного, потом второго. – Ишь, распустились!
Тогда подала голос степная ведьма.
– Девочка быстро повзрослела, – усмехнулась она.
Мужчины ощерились:
– Ты кто такая?
– Нэ подходи лучшэ!
Байгаль с трудом сдержала улыбку. Одна Крапива ощутила силу, витающую подле ведьмы. Угрозы смешили ее. Лекарка проговорила, сама не уверенная, но точно знающая, что злить колдовку себе дороже:
– Байгаль спасла нас. Будьте почтительнее.
Брови ведьмы изломились.
– И верно, – согласилась она. – Почтение не будет лишним.
Она величаво поднялась, и стало ясно, что ведьма выше ростом любого из мужчин. Облик ее менялся всякий раз, как кто-то отворачивался, но описать или хотя бы уловить его никто из троицы не мог.
Шатай уронил челюсть, поспешил сесть на колени и наклонился, касаясь лбом ковра:
– Свэжэго вэтра в твои окна, госпожа! Прости, что нэ узнал тэбя…
– Не гни спину, сынок. Не тебе виниться предо мной.
Шлях и не подумал разогнуться. Напротив, зыркнул на спутников, дескать, что расселись? Крапива последовала его примеру, Влас, как за ним водилось, только удобнее прилег на подушках и фыркнул:
– Кто это такая, чтобы я ей кланялся?
– Она та, кому ты жизнью обязан! – шикнула Крапива.
– Она хранитэльница стэпи! – возопил Шатай.
Ему, сыну Мертвых земель, хотелось развалиться на части, лишь бы спрятаться от позора: они явились к той, чье имя не до́лжно произносить без великой нужды, не принеся даров и не поклонившись, не спев благодарственную песнь… Ведьма волокла их, полуживых, в свое жилище, выхаживала, терпела. А очнувшись, гости первым делом потребовали от нее же ответа!
Но Байгаль забавлялась и зла не держала. Она, натянув рукав на ладонь, сняла с крючка над очагом котелок. Поставила подле низкого столика и села сама.
Худые руки крепко держали черпало. Ни капли не пролилось, пока, полный доверху, ведьма несла его от котелка к маленьким круглым чашкам. Только здесь все три гостя поняли, как мучит их жажда. На угощение ведьма не скупилась тоже. Сладости, что видел во сне, но так и не отведал Шатай, тонкие лепешки и распадающееся на волокно мясо в пряном бульоне… Иначе как колдовством не объяснить было явившиеся из ниоткуда блюда, но от запахов кружилась голова, а живот сводило от голода.
– Хороший гость всегда согласится, если хозяин позовет его разделить трапезу, – сказала Байгаль, поворачивая к троице открытые ладони в знак дружбы. – Не откажите старой женщине в радости.
Кроткой улыбки ее хватило бы, чтобы заподозрить неладное, а Байгаль к тому же вновь превратилась в древнюю старуху, на лике которой недобро сверкали изумруды-глаза. Но даже не будь Крапива, Шатай и Влас обязаны ей спасением, они не утерпели бы. Дым дурманил рассудок, манили ароматы…
– Не отравила хоть? – бросил Влас, первым подсаживаясь к столу.
Шатай едва не застонал при виде подобной наглости. Но Байгаль хитро склонила голову набок:
– А ты проверь, княжич. Или не доверяешь?
Удар сердца – и перед Власом оказалась женщина немыслимой красоты. Та самая, которую он видел во сне и счел мороком. Княжич вздрогнул и замолчал, уткнувшись в чашку с травяным варевом.
Шатай хоть здесь все сделал, как подобает гостю. Поклонился еще раз и поблагодарил за приглашение, а усевшись, к большой неохоте, рядом со срединником, громко пропел:
– Да будэт сытость и достаток в домэ, гдэ чтут законы гостэприимства.
Ведьма наклонилась через стол и сжала его запястье.
– Да будет просьба твоя услышана Рожаницей, – улыбнулась она.
Крапива присоединилась к ним последней. Не оттого, что опасалась, чем еще попотчует их лукавая ведьма, и не оттого, что не умела как подобает поблагодарить за угощение. А оттого, что забывалась, тонула в пряно-сладком дурмане колдовства, что окружало Байгаль. Хотелось бежать прочь, спасаться, прятаться… Что-то неизведанное, таинственное витало в воздухе. И страх наравне с любопытством раздирали аэрдын надвое.
– Да осенит Рожаница тебя своим благословением, – произнесла Крапива, опускаясь на ковер меж Шатаем и Власом, пока те не передрались. – Спасибо, что помогла нам, Байгаль.
– Одной богине известно, кто кому помог… – таинственно отозвалась та.
Травяной вар был невозможно горячим, будто кипел прямо в маленьких цветастых чашках, но не обжигал. Он утолял жажду и, хотя не был хмельным, делал тело невесомым и чувствительным. Крапива отглотнула и засмеялась. А что же не смеяться? Справа и слева сидели взрослые мужи, но за спиною лекарки они то и дело обменивались недовольными взглядами и щипками, как мальчишки.
Кусочки сладкого теста с орехами и сытого соблазнили бы, что уж говорить о голодных путниках. Крапива держала кушанье осторожно, но капли меда все равно текли по ладони. Поскорее сунув его в рот, она слизала сладкую дорожку и не заметила, как напряглись мужчины с нею рядом.
По жилам толчками бежала руда, щекотал кожу диковинный узор из листьев крапивы. Аэрдын засучила рукав и ногтем проследила рисунок. Касание необыкновенно будоражило, и Крапива от удивления охнула.
Влас ухватил ее предплечье и притянул к глазам.
– Покажи! – потребовал он. – Колдовство…
– Да, – сказала Крапива.
Шатай не остался в стороне и завладел другой рукой:
– Как живые!
Он засмеялся, когда листья задрожали от его дыхания.
Влас прильнул губами к девичьему запястью, как бы пробуя на вкус. Отдернуть бы руку, а то и ужалить, чтоб неповадно… Но губы его были горячи, а касания невесомы. Кожа горела от них, и где-то внутри тоже стало жарко. Крапива смежила веки лишь на мгновение, позволяя себе насладиться. Матушка не узнает… Да и не творит Крапива ничего, за что стоило бы ее бранить…
Она повернулась к Шатаю. Ладонь его покоилась на бедре Крапивы, и ткань шароваров вдруг показалась невозможно грубой. Тело саднило от неприятных объятий одежды, хотелось скинуть лишнее.
Удивляясь самой себе, Крапива сказала:
– Ты красивый…
Шатай смешно распахнул рот, а она, играя, коснулась губами его скулы и сразу отстранилась.
– Аэрдын…
Немедля взревновав, Влас запустил пятерню в ее волосы на затылке и силой заставил развернуться. Поцеловал глубоко и жарко, так, что перестало хватать воздуха, но и тогда не остановился.
– Нэ тронь ее! – возмутился Шатай и потянул травознайку на себя.
Влас поцелуями повторял рисунок крапивы на коже, норовил узнать, где начинается узор. Ладони лихорадочно тянули с плеч рубашку. Горячие ладони Власа, ледяные – Шатая.
Пряный напиток горячил кровь, путал разум. Не осталось сомнений, одно желание вело аэрдын.
Княжич запустил руки под рубаху, приласкал ей грудь, до боли прикусил обнаженное плечо. Его дыхание Крапива пила, как терпкое вино. А по другую сторону, разомлев от дыма и колдовского зелья, сидел Шатай, то ли отбирая травознайку у Власа, то ли нелепо, неумело обнимая.
Нет, та женщина, что извивалась в объятиях двух мужчин, не была Крапивой. Не могла быть. Ничего не осталось в ней от испуганной девочки, и помыслить не смевшей о блуде! Эта же, та, что отзывалась на поцелуи, что нежилась в сладком плену и сама растягивала пытку, была кем-то иным…
И Влас понял это прежде, чем сама Крапива. Княжич до боли прикусил язык, возвращая ясность мыслей.
– Поганая ведьма! – прорычал он. – Опоила!
Стоило произнести это, и в юрте посветлело. Проявились мягкие ковры и подушки, на которых, тяжело дыша, лежала травознайка. Глаза ее были в поволоке, губы алели от жестоких нетерпеливых поцелуев. Княжичу вдруг подумалось: не все ли равно, какое зелье свело их всех с ума? Но потом он увидел поганого шляха, ошалевшего от дурмана, и ярость победила.
Он поднял Шатая за шкирку, как котенка, и швырнул к выходу:
– Пошел прочь!
И не понял, шляху ли скомандовал, себе ли.
Ох, княжич! Разве не ты принуждал девку к близости? И вот теперь, когда она не противится, отказываешься? Влас и сам не верил, что делает это… Но отчего-то такая Крапива, распаленная, бесстыжая, походила на Байгаль, явившуюся ему во сне. И такую он ее не хотел.
– Прикройся, дуреха! – велел он, глядя в сторону. Не дожидаясь, пока лекарка опомнится, рывком поднял ее с подушек и расправил рубаху, мысленно проклиная себя за это. После сжал ее плечи и встряхнул: – Ну? Очухалась?!
Крапива все так же дурно улыбалась, но взгляд ее прояснился. Когда же прояснился и разум, она вскрикнула и вырвалась.
– Я не хотела… Как так? Что же… Мамочки! – взвыла она.
Влас медленно поворотился к ведьме. Байгаль сидела возле очага, безучастно глядя на сотворенное ею безумие.
– Не отравила, значит? – грозно надвинулся на нее Влас.
Ведьма спокойно ответила:
– Разве я такое говорила? Лишь предложила проверить, и вы проверили.
– Тварь! Хоть понимаешь, что мы тут едва не сотворили?!
Байгаль показала острые зубы.
– Только то, чего сами желали, – был ответ.
Крапиву била крупная дрожь. Шатай, едва начавший приходить в себя, хотел утешить ее, но отчего-то вцепился в подушку, отгородившись ею от остальных, и сосредоточенно глядел в пол.
Крапива обняла себя за плечи и закричала:
– Неправда! Я не хотела такого! Как можно такого хотеть?!
Влас усмехнулся:
– Я тебе объясню. Как-нибудь после. А пока…
Он грозно двинулся на ведьму. Эх, не нашлось после пробуждения меча! Ну да княжич и голыми руками управится.
Байгаль бросилась на четвереньки. Кости ее захрустели, выворачиваясь в стороны, лицо исказилось звериными чертами. Они метнулись одновременно, но кошка прыгнула прямо, а у́ченный мудрыми воинами Влас – в сторону. Каким бы быстрым ни был зверь, а все ж человеческий разум его превзошел. Влас дернул на себя ковер, в который когтями вцепилась Байгаль, накинул край ей на голову и навалился сверху. Крепки его объятия! Крапиве то не понаслышке известно… Кошка шипела и билась, в лоскуты раздирала ковер, но княжич словно сам озверел. Глаза его налились кровью, жилы обозначились на шее…
– Хватит!
Чей это громкий голос прозвучал? Уж не травознайки ли? Она и не ведала, что умеет говорить так: твердо, уверенно. Крапива поднялась в полный рост и повторила:
– Хватит. Влас, не тронь ее.
Он глянул на нее зверем:
– Сдурела? Ведьма нас отравила!
– Хотела бы отравить, мы бы мертвые тут лежали. А она заколдовала. Отпусти. И… выйди.
– Вот еще!
– Влас. Отпусти. И. Выйди.
Ой, беда! Спесивый княжич приказов не любил, а уж от глупой девки… Вот как придушит ведьму, а после завершит начатое под влиянием зелья, и ничего-то Крапива ему не сделает!
Лекарка коснулась зеленого узора на плече. Сделает, еще как! Нынче она не беззащитна. Нынче то, что она проклятьем мнила, защитит ее от кого угодно. И принудит слушаться, если придется.
Не пришлось. Влас подчинился.
– И Шатай тоже, – добавила Крапива.
Шлях еще оставался не в себе. Не ведавший низменных желаний, он осмысливал случившееся и жаждал лишь одного – отгрызть себе ладони, что посмели касаться аэрдын без ее дозволения.
Княжич скрипнул зубами, подхватил его под мышки и поволок прочь из шатра.
– Когда-нибудь, – бросил он напоследок, – я тебя уму-разуму поучу. А то раскомандовалась…
Она постояла недвижимо еще малость, не веря в собственную власть, а после обернулась на занавешенный вход. Мужчины взаправду исполнили ее волю, и девка глупо, по-детски хихикнула.
Ведьма так и осталась кошкою. Освободившись из плена, она устроилась поверх смятого ковра и вдумчиво вылизывала заднюю лапу.
– Нравится? – спросила она.
– Что?
– Власть. То, как они подчиняются тебе.
Вся радость победы улетучилась.
– Нет! Они не… я попросила просто!
– Ты приказала. Начала осознавать, кто ты.
– И кто же я?
Глаза-изумруды внимательно изучили Крапиву. Ведьма ответила:
– Аэрдын.
Травознайка приблизилась к ней бочком. У огромной кошки каждый коготь что добрый кинжал. Но до сих пор ведьма хотя и насмехалась над гостями, а вреда не причинила. Стало быть, желает иного.
Крапива села на край ковра:
– Ты смеешься над нами?
– Да. Вы молоды и не знаете себя. Вы смешны и неразумны.
– Только для этого ты спасла нас?
– Нет.
Шершавый язык прошелся по голове лекарки, взлохматив золотые волосы.
– Так для чего же?
– Не знаю.
Крапива ажно рот разинула:
– Не знаешь? Как так?!
– Я делаю то, что поет мне степь. Она не отвечает, когда ее спрашивают. Лишь говорит, когда ее слышат.
Травознайка нахмурилась. Ведьма в облике кошки нежилась на мягком и самодовольно жмурилась, а Крапива сидела подле нее и не знала, что делать. Тогда она принялась переплетать косу. Они долго молчали, прихорашиваясь, каждая по-своему. Кошка мурчала, как домашняя, в очаге дотлевали угли, терпкий аромат зелья дурманил.
– Степь хотела, чтобы я научилась колдовать?
– Ты и прежде умела. Степь лишь помогла услышать твой дар.
– Что степи проку с моего дара?
– А что матери проку с того, что дочь повзрослела? Такова жизнь.
Жизнь… Взрастить дитя, помочь ему принять взросление, дабы после родилось новое чадо. Не о том ли поют Мертвые земли?
– Степь словно Рожаница… – тихонько проговорила Крапива, опуская руку на пол.
Спящие глубоко в земле семена потянулись к ней, и песня будто бы стала громче.
– Нет. – Кошка обвила гибким пушистым телом Крапиву, но в том не было опасности, лишь ласка. – Степь и есть Рожаница.
Ладонь лекарки потонула в густой шерсти.
– Не понимаю…
Кошка игриво перевернулась на спину, подставляя живот.
– Ты еще так мало знаешь, – промурлыкала она. – Так мало слышишь. Сколько силы в тебе сокрыто, девочка! Сколько страсти! Хочешь ее? Хочешь, я вижу. Останься, и я научу тебя.
– За клубком гоняться? – фыркнула Крапива и сразу прикусила язык. – Прости… Спасибо за то, что спасла и вылечила, но… Я должна вернуться домой.
– Дурочка! Пустые земли станут твоим домом. Ты вернешь сюда жизнь…
– А что с остальными землями? С Мертвыми? Со Срединными? С моей родной деревней?
– Жизнь и Смерть рука об руку ходят. Мои земли умрут без тебя.
– Мои тоже. Мне жаль, но я не могу помочь тебе, Байгаль.
Кошка приблизила морду к лицу Крапивы и пробуравила ее изумрудными глазами. А после лизнула и сказала:
– Можешь. Просто испугалась.
– Я не… – Крапива вдруг вспыхнула. – Так твое зелье… Ты опоила нас, чтобы…
– Чтобы восславить жизнь. Чтобы Пустая земля снова наполнилась. Ты слышишь степь, как никто другой, девочка. И она слышит тебя. Ты можешь воззвать к ней, и она ответит…
Травознайка покраснела до кончиков пальцев, подскочила, прижала ладони к горящим щекам:
– Нет! Нет! Как и помыслить можно… Да я же…
– Ты дочь Рожаницы!
– Я дочь своей матери! Знаешь, что она скажет, коли узнает? Нет! Так не делается! Нельзя! Я хочу домой, – закончила она тихо. – К матушке. Отпусти нас.
Байгаль вернула себе человеческий облик, каждое из трех ее лиц было угрюмо.
– Хорошо. Но ты выполнишь то, что я скажу.
– Говори.
– Послушай степь. По-настоящему, так, как слушаю ее я. А после можешь покинуть Мертвые земли. Если пожелаешь.
– Снова хитришь, – понимающе улыбнулась Крапива.
– Да. Но не обманываю.
– Что ж… Сделаю, как ты просишь.
* * *
Ярость раздирала княжича на части. Спроси кто, он и не ответил бы сразу, злится на шляха, ведьму, на Крапиву или на себя. Но женщины остались в шатре, а шлях был рядом.
– Вот, стало быть, как вы женщин чтите? Покуда до дела не дойдет? А чуть что, сидите рядом да улыбаетесь как безумцы?! Ты, шлях! С тобой говорю!
Шатай не делал попытки встать. Кажется, он и Власа не слушал, и княжич оттого разозлился пуще прежнего. Он подлетел к шляху, поднял его за грудки и ударил в лицо. Шатай упал да так и остался.
– Вставай! Вставай немедля! Дерись!
Шатай раскинул руки в стороны и безучастно смотрел в белое от жара небо:
– Нэ тэбэ мэня винить.
Княжич взбеленился пуще прежнего, и всего больше от того, что понял: шлях прав.
– Ты должен был остановить меня! Ты взял ее в седло! Защищать обещал!
– Ты был там со мной.
– Что?
– Мы были с нэю вмэсте и хотэли одного и того жэ. Вэдьма опоила нас.
– Но я сбросил морок!
– Ты и бэз морока аэрдын взять пытался. Что, – приподнялся Шатай, – совэсть загрызла?
Влас замахнулся, но отчего-то не довершил удара:
– А если и да! Тебе что с того?
Шатай ответил просто:
– Ты сильнээ, чэм я думал. Сам я нэ вышэл бы из шатра.
Влас опустился на землю в тени юрты, попытался подогнуть под себя ноги, как делали степняки, но не сдюжил. Тогда просто согнул их в коленях и буркнул:
– Эта тварь нас опоила. Играла…
Шатай резко сел и посмотрел в глаза княжичу, наверное впервые с их встречи:
– Она и тэбэ снилась?
– Кто?
– Байгаль.
– Снилась… Но теперь думаю, то не сон вовсе был. Меня вызволила Крапива.
– Мэня тожэ.
Влас запустил пальцы в волосы и с удивлением отметил, что ни одной ссадины под ними не осталось. Он был здоров и легок, как в том сне, а у шляха исцелилась сломанная рука. Может, не так плоха все же ведьма?
– Слушай, шлях…
– Чэго тэбэ?
– Ты ведь чужой ей.
Тот посмотрел на солнце не мигая, покуда слезы не навернулись, и уклончиво ответил:
– Всэх одно свэтило грэет.
– Ну-ну… И все же ты из чужого ей края. И за душой у тебя ни медьки. Ни родни, ни…
– Плэмэни? – холодно угадал Шатай.
– Ни племени. А у меня терем. Она в драгоценном уборе ходить будет, с золотых тарелок есть…
– Нэ будэт.
– Почему это?
– Потому что, если снова попросишь мэня отступить, я тэбя зарэжу. Аэрдын выбрала мэня в мужья.
– Потому что я велел!
Шатай ухмыльнулся:
– Кажэтся, это аэрдын тобой командуэт.
– Вот еще! – Влас взвился на ноги. – Будет мне девка приказывать! Эдак только поганые шляхи могут!
– Поэтому аэрдын выбэрэт мэня.
– Не выберет! Выбирать не из кого будет! Ну-ка, иди сюда!
– Что, давно кости нэ ломал?
– А сам-то!
Они почти схлестнулись – малой искры хватило бы, чтобы разгорелся костер. Но полог шатра вздулся, и Крапива с Байгаль вышли к ним.
– Что у вас опять? – нахмурилась травознайка.
В глазах Шатая заиграли смешливые искры.
– Тэнь нэ подэлили, – ответил он.
Степная ведьма, конечно, все поняла, но вслух не сказала. Она, как и мужчины, наблюдала за Крапивой. Дивно преобразилась травознайка! И прежде была пригожа, а теперь похорошела втрое против прежнего! Толстая золотая коса, словно сотканная из солнечного света, покоилась на плече, свежая одёжа, верно подарок Байгаль, облегала стан. Легкое молочное платье очерчивало грудь, когда ветер дул девице в лицо, а из-под него виднелись замызганные шляховские порты. И гордо она стояла! Не у каждой посаженки такая стать… Она молвила:
– Байгаль поможет нам добраться до границы.
– Помогла уже раз, – буркнул в сторону Влас.
А Шатай поклонился:
– Свэжэго вэтра в твои окна, госпожа.
– Свежего ветра… сынок. – Ведьма повернулась к Крапиве. – И помни о данном слове.
Травознайка коротко кивнула.
– Тогда уезжайте.
Княжич усмехнулся:
– Угу, на тех самых лошадях, что угнали у нас шляхи…
– Лошади вам не понадобятся.
Байгаль показала мелкие острые зубы, запрокинула голову и по-птичьи пронзительно закричала. От вопля заложило уши, троица едва на ногах устояла. И сразу стало ясно, что кони вправду не пригодятся: на зов явились диковинные звери. Слишком малые для птиц крылья, не способные поднять в воздух, но мускулистые ноги и пара мощных коротких лап над ними. Длинные шеи тварей сплошь покрывала чешуя, она же виднелась в проплешинах оперения. Безымянные существа остановились поодаль, рассматривая людей черными глазами-бусинами.
Влас возмутился:
– Я на это чудо-юдо не сяду!
Крапива же строго одернула его:
– Еще как сядешь!
– С чего это?
– С того, что я так сказала.
* * *
В который раз Стрепет думал, не лучше ли ему было испустить дух от вражьего клинка. Эдак запомнили бы его гордым вождем, а не трусом, гнущим спину. Да перед кем! Змею многие желали смерти, но не так, как Стрепет.
Змей появился в Мертвых землях чуть более чем два десятка ветров тому назад. Тогда ни у кого язык не повернулся бы назвать степь Мертвой. Она полнилась пением птиц и стрекотом цикад, ароматы цветов витали над нею до поздней осени, а живности было столько, что никто не мыслил о разведении скота, как у срединников заведено.
Все изменилось уже после. Год за годом дожди обходили степь стороной, травы усыхали, а смрад, сменивший запах цветов, радовал лишь птиц, питающихся падалью. Степные земли омертвели за одно поколение. И кого в том винить, не знала ни одна ведьма.
Сказывают, Змей явился один и наперво прибился к небольшому южному племени, названия которого уже никто и не вспомнит. А не вспомнит потому, что тогдашнего вождя Змей зарезал во сне и занял его место. Многие взбунтовались против убийцы. Скоро всех их не стало, и многие умерли не в бою, а от нелепой случайности: у одного ядовитый хвотец в сапоге оказался, другой угодил в яму к подземному жору, третий пропал без вести… Словом, скоро роптания стихли, а Змей пошел против соседнего племени с теми, кто уважал силу, а не традиции.
Не впервой одно племя сражалось с другим, но впервые случилось то, за что пришелец и получил свое имя. Всех женщин, что удалось отбить у проигравших, он угнал. Не предложил себя в мужья и не задобрил подарками, как сделал бы мудрый шлях. Нет! Он велел поставить для них шатер и денно и нощно следить, чтоб ни одна не сбежала. И каждую ночь выбирал одну из пленниц, чтобы она легла под него. Тем же воинам, что служили ему верно, дарил разонравившихся рабынь.
Одного этого хватило бы, чтобы на злодея ополчились все племена разом, но шляхи всегда были горды и себялюбивы. Они не пожелали объединиться против общего врага, и Змей поглощал их одного за другим. Скоро войско стало столь могучим, что выступить против не решился бы ни один вождь. Степь принадлежала Змею.
Это-то и вынудило Стрепета податься на запад, как вынудило многих других спасаться бегством. Быть может, испугавшись могущественного соседа, Змей поостерегся бы соваться в Срединные земли, а Стрепет лелеял надежду обосноваться недалече от Тяпенок, где уже многие годы их принимали если не как друзей, то как знакомцев уж точно. Но не сложилось… И теперь скрепя сердце вождь вел свое племя на поклон к выродку. Потому что вождь должен защитить своих людей любой ценой, даже если самому тошно.
Немногие понимали его беду, а тот, кто понимал, стоял нынче на коленях и ждал, как разрешится суд.
Кривой не был напуган. Изуродованное шрамами одноглазое лицо его давно не выражало ничего, кроме усталости. И на Стрепета он тоже глядел спокойно.
Суд стоило бы вершить перед всем племенем, но на сей раз Стрепет отослал лишних, оставшись со стариком наедине. Они укрылись у родника, еще в прошлом году бывшего полноводным, а нынче едва смачивающего землю, остальные же шляхи устраивались на привал, изредка бросая на главаря любопытные взгляды.
– Что жэ, старик, ты стоишь на колэнях? Нэужто признаёшь во мне вождя?
Кривой ответил:
– Нэ было такого, чтобы я оспорил это.
– Тогда почэму ты ослушался приказа?
– Это нэправда. – Единственный глаз хитро сверкнул. – Я никогда нэ ослушивался твоих приказов. Но так вышло, что вмэсто тэбя слово взяли молодые, а они нэ годятся мнэ в командиры.
– Поэтому ты помог Шатаю сбэжать?
Стрепет ждал, что старик начнет упираться, а лучше бы сразу молить о прощении. Кривого он знал давно и наказывать не хотел. Но простишь одного – и распустятся остальные.
Старик и не подумал отпираться:
– Нэт. Я помог ему сбэжать, потому что согласэн с ним.
– Он убил моих сыновэй!
– Всэ мы дети плэмени…
– Нэт, Кривой, ты знаешь, о чем я толкую. Он убил моих дэтей. Плоть от плоти. Моих и… твоей дочэри!
Кривой вздрогнул. Показалось, что пустая глазница не черна сама по себе, а лишь показывает черноту, засевшую у старика внутри. Но говорил он тихо и ровно, как говорил всегда:
– Он убил тэх, кто встал у нэго на пути. Так завэдено на наших зэмлях. И я отдал ему своего коня, потому что считаю, что лучшэ сдохнуть в брюхе жора, чем поклониться Змэю. И ты, Стрэпет, считаешь так же. Быть может, к лучшему, что Драг и Оро нэ дожили до встречи с ублюдком. Он легко сломал бы их, а ты стал бы стыдиться родства.
Удар получился коротким и жестоким. Хрустнул нос, брызнула кровь, Кривой завалился на землю. Но, утеревшись, он встал и продолжил как ни в чем не бывало:
– Тэбэ стоит казнить мэня, Стрэпэт. Потому что я лучшэ умру сам или убью своего вождя, чэм позволю ему опозорить имя, данное плэмэнэм!
С этими словами калека взвился на ноги так быстро, как не сумел бы лучший воин Иссохшего Дуба, выхватил нож, который вождь и не подумал отнять у старика, и кинулся в свой последний бой.
Имелась у Кривого и еще причина желать Змею смерти. Причина, что стоит сотни.
Однажды племя, тогда еще звавшееся Дубом, повстречалось с войском выродка. И в ту встречу Дуб иссох. Трех женщин, которыми Рожаница благословила их, Змей забрал себе. Ту, что выбрала в мужья Стрепета. Ту, что выбрала в мужья Кривого. И еще одну, ее звали Нардын. Ту, что назвала сыном найденного в степи мальчишку и нарекла его Шатаем.