Глава 16

От быстрого бега закладывало уши, а песок скрипел на зубах, хоть все трое путников скоро завязали рты платками, заботливо положенными ведьмой в сумы. Байгаль не просто нашла диковинных животных заместо лошадей, она еще и собрала поклажу с провизией да переодела каждого в чистое, словно извиняясь за неудачное колдовство. Влас, конечно, поворчал, мол, веры колдовке нету, может, она и тряпки пропитала каким снадобьем, но не сказать, что выбор у них был большой.

Шляховские кони медлительны, и Шатай с Крапивой, привыкшие к ним, с трудом удерживались в галопе. Зато Влас, истосковавшийся по скорости, рисовался только так. Он освоился за несколько верст, словно с младенчества скакал не в седле, а на эдаком чуде, и то уносился вперед, то нарочно отставал, чтобы вихрем обогнать спутников. Крапиве на него страшно было глядеть. Она неуклюже обнимала теплую гладкую шею зверя и все боялась ненароком придушить. Благо в отростки крыльев удобно упирались колени, так что хотя бы не сползала на сторону.

– Хэй, что приуныли?!

Княжич ажно светился. А ведь эдаким Крапива его и не запомнила. На пир в Тяпенках она не пошла, а встретив Власа на следующее утро в поле, всего меньше им любовалась. После княжич лежал больной от ее проклятья, а затем битва и долгое трудное путешествие, где день за днем Лихо прирастало к его шее. А таким – сильным, счастливым, здоровым, свободным – она его и не видала. Теперь-то ясно, отчего девки льнули к княжичу. Был он хорош, если не лукавить. А лукавить Крапива не умела.

Шатай же ехал мрачнее тучи. Стало ли причиной тому случившееся у Байгаль, или гордому шляху попросту тошно было смотреть, как радуется Влас?

Крапива поравнялась с ним:

– Шатай?

– Аэрдын.

– Ты, верно, в обиде на меня…

Шлях и сам походил на диковинного зверя: сгорбившийся да встрепанный. Хотелось приголубить его – цыпленка, оставшегося без матери-наседки. Лекарка сказала:

– Вот доберемся до дома – спеку тебе курник! Румяный-румяный!

– То твой дом, нэ мой. Сама говорила: мэня в твоей дэрэвнэ как убийцу помнят.

– Много воды с тех пор утекло…

А и много ли, в самом деле? Признаться, девка в Мертвых землях счет времени потеряла, но прошло никак не больше седмицы. А мстится, семь лет, а не семь дней… Она наклонилась, чтобы коснуться локтя Шатая, но полуптицы, сблизившись, зашипели друг на дружку, и пришлось отодвинуться. Травознайка успокаивающе почесала чешуйчатую шею, и зверь заворковал.

– Люди не камни. Мы меняемся от года к году. И всякий исправиться может.

Шлях указал на Власа:

– И этот тожэ?

Княжич нарочно направлял тварь к колючим кустарникам, коих все больше становилось к западу, и брал их скоком. Развевались на ветру края тряпицы, что прикрывала рот и нос, покрылись желтой пылью смоляные кудри. Не узнать прежнего княжича…

– И этот, – согласилась Крапива.

– Что будэт, когда мы вэрнемся в твою дэрэвню?

Шатай так напряженно вперился в шею чуда-юда, будто ожидал услышать: мол, тебя казним, а сами пировать станем. Крапива, отчего-то погрустнев, ответила:

– Власа к отцу-Посаднику отправим. Он увидит, что княжич жив, и не станет гневаться на Тяпенки.

– А ты?

– А я… – Крапива несмело улыбнулась. – Наперво обниму всех по очереди…

– А послэ?

– После… – Она все же рискнула вновь приблизиться к шляху. Птицы зашипели и сцепились клювами, но аэрдын хватило мгновения, чтобы погладить Шатая по ладони. – Видишь, не жгусь! Потому что не боюсь тебя! После… свадьбу сыграем… Коли пожелаешь…

Она отчаянно покраснела и порадовалась, что тряпица скрывает хотя бы половину лица. Но Шатай отчего-то не обрадовался. Он сдернул повязку и повернулся к травознайке:

– Всэго большэ я жэлал этого с тэх пор, как впэрвые увидэл тэбя в окнэ дэрэвянного шатра. Но ты права, аэрдын. Мы нэ камни. Мы мэняемся. И тэпэрь мнэ мало стать твоим мужэм.

Девка растерялась:

– Чего же ты тогда желаешь?

– Я жэлаю стать твоим любимым. Но ты нэ любишь мэня.

– Неправда…

Шлях оборвал ее:

– Водой пахнэт.

– Ты почуял родник?

– Лучшэ.

В доказательство слов шляха вернулся отдалившийся было княжич. Он махал рукой, поторапливая спутников, и что-то кричал, но ветер сносил звуки. Впрочем, слова были излишни – Крапива и сама увидела чудо, к которому вывезли их диковинные звери.

Издали нагромождение серых камней казалось тучкой на горизонте, но чем ближе путники подъезжали, тем яснее делалось, как им повезло. Байгаль не просто указала кратчайшую дорогу из Пустых земель в Мертвые, она еще и отправила их в том направлении, в котором находились горячие источники. В давние времена таковых было разбросано целое множество по степи, но часть иссохла, а часть пропала, оставив после себя лишь груду валунов. Тут же вода не исчезла. В ней резвились и чистили перья мелкие пичуги, спасались от надоедливой мошкары дикие скакуны и туры, грелись холодными ночами волки. Разве что никто не пил здешнюю воду, удушливо пахнущую затхлостью. Травам эдакое питье тоже было не по вкусу, и зелени окрест не росло, зато валуны давали тень и укрытие, а горячий пар обещал укутать усталых путников, когда светило скроется под пологом Тени. С камня на камень скакал бурлящий поток; он змеился меж валунами, поднимался к самому крупному, выше избы, и водопадом падал вниз.

– Это горячие источники, – пояснил Шатай. – Можэм устроиться здэсь на привал.

Крапива не возражала: солнце уже клонилось к горизонту, а о том, как холодны степные ночи, лекарка узнала достаточно. К тому же их скакуны, хоть и быстрые, для всадников приспособлены не были, и бедра у девки покрылись болючими синяками. Спешиваясь, она украдкой потерла их, а Шатай сделал вид, что не заметил.

Влас, ясно, оказался у цели первым. Он скинул сумы с провизией на землю и мялся подле зверя.

– Не сбегут? – спросил он в никуда, но обращаясь к Шатаю.

– Лучшэ привязать, – точно так же в никуда ответил шлях.

Мужчины разбили лагерь и вечеряли, не глядя один на другого. Как те полуптицы, оказавшись рядом, они злобно шипели или фыркали, но не дрались. После разошлись, и каждый ждал, с кем устроится на ночлег аэрдын.

Влас спрятался в камнях на самом краю наполненной паром ямы, Шатай нарочно отошел в противоположную сторону. Крапива поворотилась к одному, к другому… Да и плюнула. Она осталась у недовольно шипящего кострища: в эдакой сырости развести огонь под котлом было непросто, и потух он раньше, чем ложки вычерпали всю кашу.

Она легла и долго-долго ворочалась, не в силах уснуть. За минувшие дни лекарка так привыкла, что кто-то всегда лежит рядом, что нынче ощущала себя голой и беззащитной.

Не спалось. В степи быстро темнело, вдалеке скулили голодные волки, трещали ядовитые желтобрюхие полозы, хохотали, прогоняя сородичей с облюбованной территории, гагачи.

– Шатай? – позвала Крапива шепотом.

Не хотелось спугнуть ночь криком, да и подземный жор всегда мог явиться на шум. Шатай не откликнулся. Тогда травознайка протерла глаза и отправилась искать мужчин. Пусть враждуют меж собой сколь угодно, но ее без охраны оставлять не дело!

У источников было жарко и сыро, кожа покрылась испариной, а волосы отяжелели. Влас, притаившийся у водопада, выглядел мокрым щенком, а не грозным волком. Наверное, поэтому Крапива и не побоялась подойти к нему. А может, и вовсе уже перестала бояться.

Он скукожился, как ребенок: обнял согнутые в коленях ноги и уронил голову на грудь. Уставший и юный, Влас не слишком отличался от лекарки или Шатая. Он услышал ее неловкие шаги – девка оскальзывалась в темноте на сырых камнях и, пробираясь, едва не переломала ноги. Влас напрягся, но не оглянулся и тем паче не предложил ей помощь. Только когда, пыхтя, она опустилась с ним рядом, княжич буркнул:

– Чего пришла?

Крапива вытерла выступившие на лбу капли пота и сказала:

– Спать пойдем.

– С тобой-то? Нет уж, с тобой я точно не засну.

Сказал так и замолчал, а Крапива долго хлопала ресницами, не понимая, на что намекал княжич.

– Я храплю разве? – удивилась она.

Влас протянул:

– Ой, дура-а-а…

Крапива не обиделась. Она пихнула княжича локтем в бок:

– Когда я была совсем мелкой да неразумной, притащила из лесу больного щеня…

– Как будто мне есть дело до твоего детства.

Травознайка продолжила:

– Матушка заголосила и попыталась выбросить его в отхожую яму… А я в слезы, щеня хвать – и дёру. Теперь-то понимаю, отчего она крик подняла, а тогда… Глупая совсем была…

Влас по-доброму усмехнулся:

– Нынче-то ты поумнела!

– Ты дальше слушай. Я его долго выхаживала… Первые дни и дома-то не появлялась, только до хлева. Сама голодная сидела, а ему палец в молоко обмакивала и давала сосать. А он кусался, представляешь? Раз подрал так, что пришлось зашивать. Вот, даже след до сих пор остался…

Влас скосил взгляд – шрам и правда белел на сгибе указательного пальца.

– А после, когда окреп и стал похож на себя, ясно стало, что не щенок то вовсе был. Волчонка я подобрала. Мать его отчего-то бросила. Весь выводок увела, а этот остался один. Мои-то сразу смекнули, что дочка в переднике дикого зверя притащила, а я только опосля…

– Ты мне пришла враки сказывать?

Крапива покачала головой:

– Пришла сказать, что зла на него не держу. Волчонок убежал потом – лес позвал. А убегая, снова меня покусал.

– Вот тебе и вся благодарность…

– Ну так он же зверь. Иного не знал. Да еще и брошенный. Одиноко ему было и страшно, вот и кусался.

Влас стиснул зубы, скулы его заострились.

– Или он попросту зверем был рожден, в зверя и вырос. Ты о чем толкуешь, я не пойму?

Помедлив, она положила ладонь княжичу на плечо и ощутила, как напряжены его мышцы.

– Я к тому… что и на тебя зла не держу. Не случись нашего похода, наверное, до старости бы недобро поминала, но после всего, что было… Дурак ты, конечно, но всякий может ошибиться. И вчера, у Байгаль… Она всех нас опоила зельем, но мы с Шатаем поделать ничего не могли, а ты… Спасибо тебе.

Он не ответил, и Крапива, подождав еще малость, собралась уходить. Тогда только княжич подал голос:

– Я же пообещал.

– Что?

– Пообещал, что никто тебя не тронет, пока сама не попросишь. – А после повернулся к ней, нахально улыбнулся и добавил: – Хотя, признаться, зря я… Кабы шлях не мешался, уж я бы показал, от чего отказываешься.

Крапива смущенно стиснула косу и фыркнула:

– Вот еще!

И поспешила убраться подальше. Не потому, что опасалась, как бы княжич не закончил начатое, а потому, что вспомнила вдруг, как горячи его губы и как ласковы могут быть руки, если не противиться объятиям.

А Влас, подумав, скинул одёжу и сиганул в горячую воду. Широкими гребками он пересек маленькое круглое озерцо туда и обратно, но горячая вода не умела потушить жара, что разгорался в нем рядом с травознайкой. Княжич нырнул и держался так, покуда легкие не начало жечь, а после лег на воду, раскинув руки и ноги. Белесый пар рисовал над ним узоры, и те, проклятые, раз за разом складывались в лицо девки из Тяпенок.

* * *

Шатая она нашла по звуку. Не слушай травознайка прежде песни шляхов, нипочем не догадалась бы, что звучит одна из них. Ее можно было принять за шепот ветра или шелест трав, за тонкий плач невызревших семян или голодные жалобы шакалов. Но то пел Шатай.

Звучала в его речах и благодарность Мертвым землям за то, что дали они путникам приют, и тоска по родному племени, и мольба о прощении. Несладко жилось Шатаю с Иссохшим Дубом, а Драг с Оро и вовсе при каждом удобном случае задирали найденыша, но убить соплеменников, не вызывая на бой, исподтишка… За такое Шатая изгнали бы из племени, да вот только прежде он ушел сам.

Крапива устроилась с ним рядом и без спросу положила голову на плечо. Шатай не противился.

– Зря умолк. Мне нравится, как ты поешь. Можно… еще послушать?

Шлях не ответил, но спустя время затянул новую песню. На сей раз она была не о нем, а об аэрдын, что покинула родную деревню и отправилась в опасный путь, дабы спасти того, кого мало кто любит. Девку из песни встречали дома ликованием и угощением, но не впускали в селение степной ветер, что принес ее к родному порогу. Перед ветром запирали ворота, и он метался в одиночестве по Мертвой земле, потому что ветру больше некуда деться.

Крапива теснее прижалась к Шатаю. Несложно угадать, чье имя носил ветер из песни.

– Твоя песня врет, – прошептала Крапива. – Никто не станет встречать девку хлебом-солью. Хорошо, если вовсе не выгонят. Она принесла немало бед деревне, как и предрекала ей мать.

– У тэбя есть мать?

Крапива тоскливо улыбнулась:

– Мать и отец. И братья. Но они… Навряд они обрадуются моему возвращению. Шлялась невесть где, с двумя мужами да немужняя. Срамница, а не дочь. Мне тоже некуда идти, как и ветру в твоей враке. Поэтому он не останется один.

Шатай неуверенно обнял ее, а Крапива была и не против.

– Ты очэнь смэлая, аэрдын. Твоим родичам стоило бы гордиться такой дочэрью.

– Твоим тоже. Жаль, что ты не знал их.

– Жаль…

Травознайка подняла на него взгляд. Шлях не двигался, и, кабы не колотящееся сердце, девка решила бы, что он превратился в каменное изваяние. Наверное, эта его неподвижность и прибавила лихой смелости. Она потянулась губами к его губам, но шлях не шелохнулся:

– Что ты дэлаэшь?

– Ты… Я тебя в мужья звала, – растерялась травознайка. – Делаю то, что до́лжно жене.

Его светлые брови болезненно изломились. Он поворотился.

– Тогда цэлуй. Цэлуй мэня так, как эго цэловала, – тоскливо попросил он. – Если сможешь…

Крапива зажмурилась. Как не смочь? Ей Шатая за руку брать, к матери с отцом вести, а опосля – в Старший дом, к Свее на поклон. Она быстро-быстро коснулась его губ, как тогда, перед Кругом. От стыда загорелись щеки, сделалось неловко.

– Нэ можэшь, – понимающе кивнул Шатай.

– Могу! Ты… Я… Не научена просто.

Шлях вскочил, словно его ужалил кто:

– Так иди! Иди к нэму! Уж срэдинный ублюдок тэбя научит!

– Влас мне не жених. – Крапива сжала ладони в кулаки. – А ты да. Я своему слову верна. Он отправится восвояси, а мы с тобой останемся.

– Тогда попрощайся с ним. Ты вэдь этого жэлаэшь. Завтра мы прибудэм в твою дэрэвню, так попрощайся, чтобы послэ было что вспоминать ночами. Ты смотришь на нэго, как на родник в жаркий дэнь, вздыхаэшь, думая, что я нэ замэчаю. Но я все вижу, аэрдын. Дажэ эсли ты – нэт.

– Неправда! Ты придумал все! Я…

Но Шатай не слушал ее лепет. Он ударил себя по щеке, тщась остудить пыл, и помчался прочь.

– Шатай, вернись!

Шлях не оглядывался.

Крапива взвыла от досады; сама растерянная, она не в силах оказалась успокоить его. Оставалось лишь надеяться, что, поостыв, Шатай вернется. Аэрдын завалилась наземь и застонала:

– Что же я делаю, матушка?! Матушка Рожаница, ответь!

И вдруг степь ответила. Была ли то Рожаница, или сама земля говорила с травознайкой, да и есть ли различия между одной и другой? Песня звучала повсюду: в воздухе, в почве, в ветре, под кожей… Она проникала в ее тело и превращала руду в жидкое железо. Не в силах вместить столько силы разом, Крапива вернулась в лагерь и укрылась одеялом, но песнь не стихала – она уже была частью аэрдын.

Странное чувство завладело ею. Чувство сродни тому, в которое погрузило ее зелье Байгаль, но в разы сильнее. Так вот как звучит степь! Вот о чем она просит!

Полубезумная, осоловевшая, она встала, потянула вниз платье, скинула порты и двинулась к источнику. Власа нигде не было, но из тумана доносился размеренный плеск. Крапива ступила в озерцо.

Вода, горячая, как кипяток, приняла измученное тело в объятия. Кровь в жилах и источник стали неразделимы. Это под ее кожей бурлил поток водопада, в ее теле взрывалось неисчислимое множество крошечных пузырьков. Пар дрожал от нетерпения, он застилал глаза, стирал границы. Воздух стал таким же раскаленным, как и вода, и Крапива плыла сквозь этот жар, не ощущая ни страха, ни боли, ни сомнений. Растворились в сверкающей синеве тяжкие думы, исчезла память, самой Крапивы не стало. Была только жаждущая влаги степь, иссушенная человеческой жестокостью земля. Она умоляла о ласке, просила сырого жара, она пела через тело женщины и взывала.

* * *

Он стоял, одеревенев от увиденного. Черные волосы намокли, прилипли к шее и щекам, по вискам стекали бисеринки пота, падали и растворялись в жаре источника.

– Стой! – взмолился Влас. – Остановись!

Но она не услышала. В ее голове пела степь. Пели Мертвые земли, жаждущие ожить. Босые ноги ступали по дну, в синих глазах не было и тени сомнения.

Крапива растерянно коснулась поверхности воды и попросила:

– Расплети мне косу.

У Власа во рту пересохло. Он облизал губы, черные угли его глаз вспыхнули языками пламени.

– Если ты… я не остановлюсь, – прохрипел он. – Уйди… пока можешь.

Алые поцелуи шрамов покрывали его грудь и живот. Все тело Власа напряглось. Сцепленные зубы едва сдерживали болезненный рык: стоять в шаге от нее, глядеть, ощущать запах… но не касаться. Пытка, да и только! Княжич готов был взвыть, как волк в капкане.

Крапива коснулась его щеки, той, которую уродовал ожог. Влас вздрогнул, ожидая боли, и – боги свидетели – он готов был терпеть, лишь бы она не отняла руки! Но боли не было. Была прохлада чутких пальцев, скользнувшая к подбородку, по шее и замершая на груди, возле сердца.

– Мне нужно… – произнесла она одними губами.

И кто говорил в тот миг – аэрдын или степь, жаждущая любви, – не знала и сама Крапива. Лишь мучилась пустотой и жаждой, желала заполнить ее.

Влас прижал ее ладонь своей и прикрыл веки. Сердце его бухало подобно тревожному набату, упреждая княжича: беги, не то будет поздно! Но Крапива прикасалась к нему. Сама прикасалась, едва царапая короткими ногтями распаренную кожу. И княжич стоял на месте.

Она опустила взор, и впервые за прожитые годы Влас зарделся, пойманный на бесстыдном желании. Зато не смутилась она. Та, что дышать с мужчинами одним воздухом страшилась, что обжигала их древним колдовством, лишь бы не допустить близости, глядела на него так, словно не было в мире ничего прекраснее.

Крапива прикусила губу и повернулась к нему спиной. Коса, золотая, как пшеница, спускалась вдоль хребта. Протянуть руку, пропустить меж пальцев шелковые пряди – разве не об этом княжич грезил ночами? Разве не это помогло ему выжить в плену шляхов? Нежная, хрупкая, мягкая… Она отправилась за ним в Мертвые земли, она исцеляла его раны, и не только те, что видны взору.

Но Влас, привыкший без раздумий брать женщин, словно превратился в статую. Он глядел, как вода ласкает округлые бедра девицы, как щекочет кончик растрепанной косы голую кожу… Глядел – и не мог пошевелиться. И тогда она сама прильнула к нему.

Ее поцелуи были на вкус как молоко и мед. Ее руки, обвившие шею Власа, были удавкой, но единственно желанной на всем белом свете. Пальцы зарылись в волосах: в золотых, в черных… Не разобрать. Шепот стелился над водой, и был то шепот мужчины или древнее заклятие степи, не понимал никто.

– Не отпущу… Моя… Ты моя… Я весь твой, на коленях пред тобою, только… Только…

Влас и сам не ведал, о чем просил. Еще не получив желаемого, он уже знал, что будет мало. Что колдовка никуда не денется из мыслей, что он снова и снова будет сходить с ума от хоти смять в объятиях податливое тесто ее тела. Мягкие, сладкие, влажные… Лакомства вкуснее, чем ее губы, Влас не пробовал никогда. Девица извивалась в его руках, ловила поцелуи… Безумная. И заразившая безумием своего мужчину. Языком он рисовал узоры на ее плечах, пальцами, привыкшими сжимать рукоять меча, повторял изгибы любимого тела.

– Крапива…

Он звал ее, нежил шепотом, и она растворялась в ласковых руках, таяла и стекала в горячую воду. Они стали единым целым с источником, и вода бурлила, готовая утолить жажду.

Он подхватил ее под бедра, толкнулся, а она вскрикнула. Клубок змей, переплетенные корни, сросшиеся в целое кусочки разбитой души. Едины. Безумны. Счастливы.

Крапива закричала и широко распахнула глаза, в них отразилось черное небо. Первые крупные капли дождя упали на безжизненную землю степи.