Глава 17

Того, кого когда-то прозвали Змеем, одолела тоска. Ему бы восседать в большом шатре с рабынями, пить поднесенный ими мед, казнить да миловать, коли возникнет надобность… Но ничто из этого боле не радовало воина. Степь, два десятка ветров назад казавшаяся бесконечной, стала мала для него.

Под его началом ходило войско, какового прежде не встречалось в Мертвых землях. Одно за другим поглощал Змей шляховские племена, и гордые мужи ползали пред ним на брюхе, как псы, лишь бы сохранить шкуру. Змей был милостив. Считал себя таковым. Он давно не отказывал никому, кто признавал его власть. Прежде, годы назад, еще приходилось обнажать клинки и брать силой приглянувшиеся территории. Нынче же редко кто решался спорить с Большим Вождем, а тех немногих, кто дерзал, доедали смрадники. Он резал им глотки, запрещал поклоняться богам-покровителям, насиловал женщин на глазах у отцов и сыновей… А те лишь гнули спины. Змей уважал силу, но силы в степи оставалось все меньше.

Потому-то он неподдельно обрадовался, когда ближник Шал доложил:

– Господинэ, одна из рабынь попыталась сбэжать. А когда я протянул ее кнутом, намэрэвалась задушить сэбя им.

Змей подкинул в костер пук сухой травы, и та вспыхнула, не коснувшись языков огня. Золотые икры взметнулись в темнеющее небо, медленно укрывающееся редкими в этих краях тучами.

– Добро, – кивнул Змей.

– Отчэго жэ добро, господинэ?

Говор шляхов, как и запах их костров и вкус лепешек, досаждали Змею. Там, откуда он родом, дикарей держали бы на равных с животными. Впрочем, Змей думал о своих воинах так же: звери, способные укусить кормящую их руку, дай только слабину. Поэтому вождь не забывал напоминать, что случается с теми, кто ослушался приказа.

– Оттого, что будет веселие. – Змей улыбнулся, вытер измазанные сажей ладони о штаны и поднялся. – Можете смотреть.

Он нарочно шел медленнее, чем мог бы. Негоже срываться на бег такому, как он. Воителю до́лжно шагать размеренно и неотвратимо. К тому же ему нравилось, когда они смотрят. Когда в их глазах мешаются страх, отвращение и зависть. Змей порвал в клочья все, что дорого народу степи, но они не восстали, а поклонились ему.

Шал неслышно двигался следом, и Змей знал, что даже ближник пырнул бы его ножом под ребро, не сковывай его страх.

Шатер в лагере был один. Предводитель не дозволял никому нежиться под пологом да на подушках и сам тоже не баловал тело. Но женщин, коих он привык возить с собой, проще держать так. Сторожа при виде Змея потупились и распрямили сгорбившиеся от усталости спины. Змей постоял пред ними немного, наслаждаясь дурманящим ароматом страха, и откинул тяжелый полог.

– Эта, – указал Шал на одну из девок.

Нарушительницу Змей узнал бы и сам. Совсем юная девчушка попала к ним недавно и отличалась строптивым нравом. Когда вождь, обозначая свое право, взял ее впервые, она попыталась выколоть ему глаз. Таких он любил особенно: их было веселее ломать.

Девчушка сидела в спущенной до пояса рубахе, а прочие рабыни промывали длинную рваную рану на ее спине, оставленную плетью. При виде господина они шарахнулись в стороны и съежились. И только строптивая буравила его темными глазами.

Каждая из женщин готова была броситься и зубами перегрызть врагу горло, и Змею это нравилось.

– Ты! – Он хотел поймать взгляд рабыни, которую прозвал Ладой за покладистость, но та не поднимала глаз, так что пришлось подцепить ее подбородок пальцем. – Ты. Ублажи Шала. Он сегодня потрудился и заслужил награду.

Названный воин не проронил ни звука, дабы не рассердить господина, но тело его напряглось от предвкушения. Рабыня коротко кивнула и, как только хозяин отпустил ее, на коленях подползла к Шалу. Тот с готовностью развязал пояс, и Змей ухмыльнулся: когда Шал пришел под его начало, он громче прочих кричал, что касаться дочерей Рожаницы без их дозволения – великий грех. А нынче – гля! – пыхтит, сжимая пятерней ее волосы. После Шал расскажет, как милостив господин, соплеменникам, и каждый будет стараться услужить не хуже, чтобы тоже получить на один раз женщину. А вот со строптивой так просто не выйдет…

Змей бесстрашно приблизился к ней и опустился на корточки. Девка прижимала к груди порванную рубаху и скалилась, словно волчица.

– Что же ты устроила? – почти ласково спросил Большой Вождь.

Вместо ответа девка плюнула ему в лицо. Тут бы рассвирепеть, но мужчина рассмеялся. Кто посторонний решил бы, что рассмеялся он по-доброму, но рабыни, знавшие, как веселится хозяин, бесшумно отпрянули.

– Куда бы ты бежала, глупая? Вокруг Мертвые земли.

– Ты сдэлал их мертвыми! Ты проклятье наших зэмэль! – был ответ.

– Ваших? Нет, что ты! Вашего здесь ничего нет. Все эти земли – мои. И ты тоже моя.

– Я дочь Рожаницы! Надо мной нэт твоей власти!

– Нет? Ну что же…

Змей был спокоен, и лишь уголки его рта слегка подрагивали от нетерпения. Он нарочно медлил, упиваясь каждым мгновением. В сравнении с этой наигранной медлительностью его рука метнулась вперед молнией. Он схватил девку за волосы и потащил по земляному полу к выходу. Она визжала и извивалась, срывала ногти, тщась удержаться, но Змей был не в пример сильнее. Никто из женщин не решился ей помочь. Никто не хотел быть следующей. Шал, когда господин волок девку мимо него, тоже отвернулся.

У входа в шатер уже столпились зрители. Среди них были и те, кто хулил Змея, хотя делали это они едва слышно: могут ведь и доложить! Но большинство, те, кто ходил в войске не первый год, ожидали с жадной голодностью.

Змей швырнул девку вперед. Рубаха сползла с нее, и теперь она стояла на коленях по пояс нагая. Сначала рабыня прикрывала худенькими руками крошечную грудь, но после гордо распрямилась.

– Рожаница нэ оставит своих дочэрэй! Она видит, что вы творитэ, и накажэт каждого! – срывающимся голосом крикнула она.

Змей хохотнул:

– Слыхали? Рожаница видит, что здесь делается, и никак не помогает! Что же, пускай полюбуется…

Он опустил ногу в сапоге на загривок рабыне и придавил к земле. Та распласталась. Женщин, как, впрочем, и всех, кто покорился новому властителю, не морили голодом. Но эта отказывалась от пищи и лишь изредка пила воду, оттого сил сопротивляться не осталось – все ушли на глупую попытку побега. Смуглую спину делила надвое кровавая полоса. Змей указал на нее и проговорил:

– Рабыня пыталась сбежать и поплатилась за это. Я милостив, и я простил бы ее, будь она покорной. Но рабыня не желала признать мою власть. – Он нагнулся, собрал в кулак слипшиеся грязные волосы. – Не я делаю это с тобой. Ты сама виновна.

Девка прохрипела:

– Рожаница накажэт тэбя…

– Добром либо худом, но Рожаница ляжет под меня так же, как и ты.

Все знали, что случится дальше. Быть может, кто-то надеялся, что земля разверзнется под ногами злодея, а может, попросту ждали, что, натешившись, Змей отдаст девку воинам. Но не случилось ни того ни другого.

Разорвав пропитанные потом и кровью тряпки, он овладел рабыней, прижимая ее голову к земле. Словно самой богине бросал вызов, словно чаял надругаться не над глупой девкой, а над всей степью. Он раз за разом пронзал ее, и девка, поначалу скулящая, как собачонка, скоро затихла. Тело ее жило, но разум покинул его, и то, что творилось дальше, не тревожило несчастную.

Когда Змей закончил, она так и осталась с нелепо выставленным задом, и насильник не преминул пихнуть его сапогом. Девка упала, и он пнул ее снова, переворачивая на спину. Рабыня еще дышала, безучастно глядя в небо широко распахнутыми глазами.

– Копайте яму, – приказал Змей.

Никто не посмел спорить, и скоро в иссушенной земле продолбили углубление. Места было немного, но рабыня была худа, и ее скрюченное тельце легко вместилось. Змей стоял на краю ямины и глядел на рабыню с сожалением. Она не была самой красивой из женщин, но непокорность восхищала его. Теперь же от яростной кошки осталась лишь пустая шкура.

– Я слыхал, что если женщина шляхов оказывалась виновна в преступлении, ее казнили особо. Никто не желал касаться… – хохотнул Змей, – дочери Рожаницы. И дабы не осквернять себя грехом, ее заживо закапывали в землю. Что же, девка, гордись. Ты умрешь как настоящая шляшенка. – Он скинул ногой ком земли в могилу, но пленница не шелохнулась. Тогда Змей приказал: – Голову оставьте на поверхности. Смрадникам.

* * *

В ту ночь впервые за долгие годы в степи пошел дождь. Кое-кто счел его предзнаменованием, но доброе оно или злое, так и не договорились. Поэтому никто не удивился, когда наутро к лагерю приблизился всадник. Он назвался Бруном и сказал, что хочет говорить с тем, кто ведет войско. Змей для порядка заставил его обождать, но не прогнал.

Ливень все не заканчивался, хочешь не хочешь, пришлось ставить навес. Змей сидел под ним и, водя пальцем по блеклому рисунку, разбирал карту. Читать он умел ровно настолько, чтобы не спутать верх и низ у букв, зато не забывал отмечать угольком свои владения. Степь на карте была почти сплошь в черных штрихах.

Шал дружелюбием никогда не отличался, а на приезжего косился и вовсе брезгливо – равнялся на вождя. За это Змей и ценил ближника: учился быстро.

– Господинэ, с тобой хочэт говорить шлях из плэмэни Иссохшэго Дуба.

Имени своего племени Брун не скрывал, все одно прознали бы. Он ждал, что Большой Вождь вспомнит, кто иссушил Дуб, но Змей уже давно не вел счет жертвам, а в степи не осталось никого, кто не имел бы на него зуба.

Брун отчаянно скрывал испуг и подошел на негнущихся ногах:

– Свэжэго…

Змей прервал его жестом. Беглого взгляда хватило, чтобы понять – не вождь явился на поклон и даже не ближник. Мальчишка трясся что ковыль на ветру, конь его не ел досыта, а меч ковал не великий мастер.

– Передай пришельцу, Шал, что я не говорю с младшими.

При виде Змея Брун сбледнул, а глаза его выпучились, как плошки, но тут он покраснел от злости:

– Я сижу у старшэго костра! И я принес тэбэ весть от моего вождя!

Змей насмешливо зыркнул на шляха и повернулся к ближнику:

– Шал, передай хэлгэ, что я буду говорить только с вождем их ничтожного племени. – Брун открыл рот возразить, но Змей опередил его: – А если будет упрямиться, отрежь ему язык.

Речь шляха так и осталась неуслышанной. Брун, трясясь от ярости, поклонился и пошел обратно к мерину. Своим воинам Змей приказал не трогать гонца, но смеяться над ним не воспрещал. Поэтому, когда Брун ошалело оглядывался на вождя, они улюлюкали ему вослед и советовали поскорее убраться. Но того словно не заботили насмешки. Он все глядел на Змея. Змей широко улыбнулся на прощание.

Скоро, как и ожидалось, назвавшийся Бруном вернулся – со своим вождем. Быстро стало ясно, отчего глава племени не приехал сам сразу. Он с трудом держался в седле, Змей наметанным глазом определил глубокую рану, а может, и не одну, под ребрами. Однако вождь был горд и виду старался не подавать. Он спустился наземь, отказавшись от помощи, и двинулся к Большому Вождю. Брун все шептал ему что-то на ухо.

Приблизившись, старший в Иссохшем Дубе стиснул зубы. Что-то в облике Змея обеспокоило его так же, как обеспокоило гонца. Но говорил он твердо:

– Нэ стану жэлать тэбэ свэжэго вэтра, Змэй. Вижу, ты нэ из наших краев, и наши обычаи тэбэ нэ по нраву.

Змей иначе посмотрел на гостя – с уважением. Много кто по глупости пытался дерзить ему, много кто сразу падал ниц. Этот же не терял достоинства, хотя оба и понимали, для чего он явился. Не будь воин тяжело ранен, Змей, пожалуй, сразился бы с ним и наверняка получил удовольствие. Он сказал:

– Это так. Я чту силу, а не богов. Присядь рядом и скажи, для чего ты здесь.

Змей повел ладонью, приглашая гостя под навес. Убранство под ним было небогатое, но полог защищал от проливного дождя, что насквозь промочил пришельцу спутанные волосы и бороду. Тот хрипло ответил:

– Мое имя Стрэпэт, и я принимаю твое приглашэние.

Каждый шаг давался ему тяжело, и вовсе не из-за раны. Скорее, и такое Змей видел не впервые, гонор велел шляху наброситься на чужака и освободить Мертвые земли от его власти. Но, как и многие до него, Стрепет не сделает этого. Он опустился на землю рядом со шкурой, на которой восседал Большой Вождь, и подогнул под себя ноги, как делали все жители степи. Змей в который раз подивился, как это у них выходит.

– Под тобой ходит племя Иссохшего Дуба.

– Да.

Вода стекала с одежды Стрепета и впитывалась в почву, не успевая собраться в лужи. Жажда мучила степь, и Змею подобная жажда была знакома.

– Мне донесли, что в твоем племени нет и двух десятков мужей.

Лицо Стрепета потемнело.

– И это правда, – ответил он, погодя.

– Знаю, для чего приходят ко мне такие племена, как твое. Вы слишком слабы, чтобы сражаться, и вам больше некуда бежать, потому что вся степь принадлежит мне. Вы пришли сдаться миром, пока я не взял вас войной.

Когда Змей был моложе, а в Мертвых землях жило множество своевольных племен, подобные слова могли начать драку. Но нынче те времена прошли, а Стрепет лишь стиснул кулаки и процедил:

– Долг вождя – защитить плэмя.

– Если ты приведешь своих людей ко мне, племя уже не будет твоим.

– Зато оно будет жить. Нэ станэт вождя Стрэпэта, но в памяти сыновэй останэтся имя Иссохшэго Дуба.

– И ради этого ты готов поклониться мне?

Ох и тяжко было Стрепету! Ничего не осталось у старого вождя: ни жены, ни сыновей, ни гордости. Лишь племя, защитить которое можно только через великое унижение. Стрепет коснулся ладонями земли, прося совета и поддержки у степи. Не раз и не два обращался он к ней в отчаянной молитве, но степь давно перестала отвечать…

– Прэждэ чэм я сдэлаю это, отвэть на вопрос, – глухо проговорил будущий бывший вождь.

– Да будет так. Я не солгу.

– Дочэри Рожаницы, которых ты уводил с собой, приносили тэбэ сыновэй?

– Нет. Мое семя не дает всходов. Мои дети – это мои воины.

Стрепет вздрогнул, а Змей усмехнулся. Еще бы: ни один шлях не признался бы в подобном, а Большой Вождь прямо говорил, что не способен зачать. И говорил о том равнодушно.

– И ты готов бэрэчь их так, как бэрэгу их я?

– Лучшэ.

– И если кто-то нанес плэмэни оскорблэние…

Змей хохотнул и скрестил руки на груди:

– Не ходи вокруг да около, вождь. Ты ведь с кем-то повздорил и потому пришел ко мне, а не убегал до последнего?

– Жители срединной границы нарушили закон гостэприимства и устроили засаду. Я хочу вырэзать их до послэднэго. Если ты и твое войско сдэлаэтэ это, я поклонюсь тэбэ, а мое плэмя присягнет на вэрность.

Змей погладил заросший щетиной подбородок. Шляхи обыкновенно растили бороду и заплетали ее в косы, если не случалось какого горя, как у этого вот Стрепета. Тогда они носили бороду и волосы распущенными до тех пор, пока те не сваляются в паклю. Либо пока не завершат дело, заставившее принести обет. Змею эта традиция не нравилась тоже, и он бороду брил. Да и росла она плохо, если уж по-честному.

– Ты не можешь торговаться со мной. Тебе нечего предложить. Твои воины станут моими так или иначе, а тебя я могу убить, а могу миловать, если будешь благоразумен.

Стрепет ухмыльнулся в спутанную бороду: он тоже был неглупым вождем.

– Но ты все равно согласишься, – сказал он. – Потому что любишь сражаться.

Змей рассмеялся и по-дружески пихнул Стрепета в плечо. Тот едва не вскрикнул от резкой боли, но сдержался. Быть может, именно эта выдержка и решила исход переговоров.

– Добро. Мы отправляемся на запад в полдень, и не вижу худого, если путь ляжет через границу. Даю тебе слово, Стрепет, что вырежу всех, кто посмел оскорбить тво… – Змей нарочно выделил слово: – Моих воинов.

Стрепет вмиг постарел, осунулся. Из темных глаз пропала жизнь, а свалявшаяся борода повисла мокрой тряпкой. Он положил ладони перед собой и, превозмогая боль под ребрами, наклонился вперед. Чело коснулось рук, и внутри что-то оборвалось. Стрепет вытолкнул из самой груди:

– Да будэт так… вождь.

* * *

Забота шляхов о чести всегда забавляла Змея. Своих людей он воспитывал иначе: будешь покорен – получишь награду; ослушаешься – отправишься кормить смрадников. Ему не было дела до того, кто и почему нанес Иссохшему Дубу оскорбление. Куда важнее было наградить воинов, примкнувших к нему добровольно. Да и потешить себя битвой не помешает…

Однако что-то после разговора со Стрепетом тревожило Большого Вождя. Нет, новое племя слишком мало, чтобы нести хоть какую-то угрозу. И обманывать они тоже не станут – не позволит пресловутая честь. Отчего же что-то бередит сердце?

Змей долго разглядывал стену дождя в том направлении, в котором скрылись Стрепет и Брун, но не получил ответа. Скоро шляхи вернутся вместе с соплеменниками, примкнут к войску, и уже вместе они двинутся на новую землю, отделенную пока что от Мертвой границей. Предстоящая битва горячила кровь, взбудораженное тело жаждало действия, и Змей не стал отказывать себе в удовольствии. Оставив за главного Шала, он отправился к рабыням.

Из шатра не доносилось ни звука. Прежде бабы голосили, если кто-то из них расплачивался за глупость, но нынче усвоили, что Змей не любит криков, и оплакивали сгинувшую подругу тихо. Вождь кивнул сторожам и зашел внутрь.

Ясно, что навстречу ни одна из женщин не кинулась. Напротив, сжались в комочки, каждая надеялась, что ее сегодня минует честь возлечь с господином. Однако принуждать еще кого-то у Змея желания не было. Хотелось ласки и покладистости… Он безошибочно ткнул в приглянувшуюся рабыню:

– Лада-ладушка, чем сегодня меня порадуешь?

Рабыня поднялась, а остальные едва слышно выдохнули.

Чем она привлекала его больше прочих, Змей и сам не ответил бы. Красотой? Когда-то рабыня и впрямь была хороша, но годы взяли свое. Ладу Змей возил с собой уже давненько, ни одна из шляшенок, угнанных с нею вместе, не дожила до нынешнего времени. А эта вот, смирная и покорная, все не умирала. Быть может, именно ладным характером она тешила хозяина? Да нет же, ему, напротив, нравились дерзкие невольницы, с которыми можно сразиться, прежде чем взять. Лада никогда не царапалась, не подавала голоса, пока ее не спросят, и исполняла каждый приказ, будь он сколь угодно отвратительным. Раз, пожелав испытать покорность женщины, он велел ей ублажить десять своих воинов разом. Надеялся поглядеть, как изголодавшиеся мужи покалечат, а может, и убьют ее… Лада и не пикнула, когда ее окружили крепкие мужи. Лишь глядела на Змея, стоящего поодаль, и ждала. Дождалась: вождь сам не позволил свершиться расправе и по сей день гадал, отчего поступил так. Уж точно не из любви – с этим проклятием Змей знаком не был.

Лада подошла, робко улыбнулась и взяла его за руку. Потянула к вороху подушек, брошенных в шатре именно ради такого случая, уложила и взялась за пояс. Освободив господина от штанов, склонилась над пахом.

– Нет, не так.

Брезгливостью Змей не страдал, и то, что Лада с вечера ублажала ближника, его не заботило. Но хотелось иного.

– Твоя воля, господинэ…

Лада растянулась рядом и задрала подол юбки. Лицо ее оставалось безучастно, как и тогда, когда она стояла на коленях перед Шалом.

– Нет.

Рабыня встала на четвереньки.

– Тьфу, дурная баба!

– Чего жэ ты желаешь, господинэ?

– Сядь.

Она подчинилась и села на пятки, так как хозяин не любил, чтобы рабыни по-шляховски перекручивали ноги. Змей брезгливо осмотрел ее, но не нашел, к чему придраться. И тогда, поддавшись наитию, положил голову на колени Ладе и велел:

– Волосы мне чеши.

Та закаменела, но выполнила и это. Кто-то из женщин подал гребень, зубцы скользнули по волосам, слишком светлым для шляхов.

Скоро неясная тревога оставила Змея, он задремал и, разомлев, спросил:

– А что, Лада-ладушка, доноси ты мое дитя, сейчас чесала бы его так же?

Рука рабыни дрогнула, гребень вырвал несколько волосков.

– Того нэ вэдаю, господинэ… Если бы ты приказал, да.

Змей довольно хмыкнул. Многие рабыни ходили брюхатые после ночей с ним, но ни одна не разродилась. Месяц-два, самое большее – полгода, и чрево выталкивало из себя еще не сформировавшееся чадо. Змей не поднял на руки и не оплакал ни одного из них, потому что сам сделал все, чтобы его семя сгнило. Сам пришел к лесной ведьме. Давно, еще в других землях. Сам потребовал зелье, что оборвет его род. Так и вышло.

Лада носила под грудью дитя дольше всех. Почти восемь месяцев. Тогда в первый и в последний раз в жизни Змей ощутил что-то, но был то страх или счастье, так и не понял.

Конечно, она извергла из себя мертвое дитя. И убивалась так, что Змей даже не стал наказывать рабыню за побег: гонимая болью, она ухитрилась обойти караульных и отдалиться от лагеря. Когда же ее, окровавленную, отыскали, ребенка уже не было, а вокруг нашли лишь следы лап большой дикой кошки.